Часть первая. Попытки понять тревогу

Глава пятая

Фрейд: развитие представлений о тревоге


...

Мысли Фрейда о происхождение тревоги

По мнению Фрейда, организм обладает врожденной способностью испытывать тревогу, эта способность является частью инстинкта самосохранения, появившегося в процессе эволюции. Фрейд утверждает: «Как мы полагаем, дети в значительной мере склонны испытывать реалистичную тревогу, что является очень полезным врожденным механизмом»276. Но конкретные тревоги появляются в процессе обучения. Что касается различных форм «объективной тревоги» — к ним Фрейд относил, например, страх залезать на подоконник, страх пожара и так далее, — ребенок от рождения ими почти не обладает. Поэтому, «когда в конечном итоге ребенок обретает способность испытывать реалистичную тревогу, эта тревога является исключительно результатом обучения»277. Таким образом, Фрейд принимает во внимание процесс созревания:


276 Introductory lectures, стр. 406.

277 The problem of anxiety, стр. 98.


«Не подлежит сомнению, что младенец в какой-то степени предрасположен к тревоге. Но эта склонность не проявляется во всей полноте сразу после рождения, она реализуется позднее в процессе психического развития ребенка и сохраняется на протяжении определенного периода жизни».


Помимо этих общих утверждений Фрейд считал, что источником тревоги является травма рождения и страх кастрации. В работах Фрейда две эти концепции переплетаются, и он их постоянно перерабатывает. В своих ранних лекциях Фрейд утверждает, что аффект, сопровождающий тревогу, есть воспроизведение и повторение одного очень важного переживания из прошлого. Это переживание рождения, — «в котором смешались боль, чувство облегчения, возбуждение и телесные ощущения, и это переживание становится прототипом всех последующих ситуаций, в которых жизнь подвергается опасности, и воспроизводится снова и снова, — и есть ужасное состояние «тревоги»». Он добавляет (и этот комментарий предвещает дальнейшее развитие концепции рождения): «Знаменательно, что первое переживание тревоги возникает в момент отделения от матери»278. Тревога ребенка при появлении незнакомого человека, страх темноты и одиночества (которые Фрейд называл первыми фобиями ребенка) — все это происходит из страха перед отделением от матери.


278 Introductory lectures, стр.408.


При изучении поздних работ Фрейда возникает один важный вопрос: считал ли он, что опыт рождения, — воспроизводящийся в каждой опасной ситуации, — является источником тревоги в буквальном смысле слова, или же он воспринимал его как символический прототип, то есть как символ отделения от объекта любви? Поскольку Фрейд часто подчеркивал, что специфическим источником тревоги, играющим важную роль в происхождении многих неврозов, является кастрация, ему было необходимо объяснить, как соотносятся друг с другом кастрация и опыт рождения. Теперь мы рассмотрим, как в своей основной работе на тему тревоги Фрейд постепенно выстраивает эту взаимосвязь279.


279 The problem of anxiety.


Говоря о той конкретной угрозе, которая стоит за развитием фобий, конверсионной истерии и навязчивых неврозов, он замечает: «Во всех этих случаях, как мы полагаем, роль основной движущей силы, мобилизующей Эго, играет тревога кастрации»280. Даже страх смерти аналогичен кастрации, поскольку ни один человек не обладает опытом своей смерти, но все переживали опыт потери, подобный кастрации, при отнятии от груди матери. Затем он говорит, что угроза кастрации есть «реакция на потерю, на разделение», прототипом которого является опыт рождения. Но при этом он критически относится к представлениям Ранка, который считал, что тревога и соответствующий тип невроза прямо связаны с тяжестью травмы рождения. Полемизируя с Ранком, Фрейд говорит, что угроза в момент рождения заключается в «потере любимого человека (объекта желаний)», и «фундаментальная форма тревоги, «первичная тревога» рождения возникает в связи с отделением от матери»281. Объясняя взаимосвязь кастрации и потери матери, Фрейд использует ход рассуждений Ференци: потеря гениталий лишает человека возможности в будущем снова соединиться со своей матерью (или с замещающим ее объектом). Позже из страха кастрации образуется страх перед совестью, то есть социальная тревога: Эго начинает бояться ненависти, наказания и потери любви Супер-Эго. В конечном итоге этот страх Супер-Эго превращается в страх смерти282.


280 Ibid., стр. 75.

281 Ibid., стр. 99—100.

282 Ibid., стр. 105.


Тут выстраивается некая последовательность: страх потери матери при рождении, страх потери пениса в фаллический период, страх потери одобрения со стороны Супер-Эго (социального и морального одобрения) в латентный период и, наконец, страх потери жизни. Все эти страхи восходят к одному прототипу — к отделению от матери. Любая тревога, которую человек испытывает позже, «в некотором смысле означает отделение от матери»283. Можно сделать вывод, что кастрация означает потерю ценного объекта, подобно тому, как рождение означает потерю матери. Кроме того, была еще одна причина, из-за которой нельзя было понимать кастрацию буквально: это тот факт, что женщины, «более предрасположенные к неврозам», чем мужчины, не способны пережить кастрацию в буквальном смысле слова, поскольку у них изначально отсутствует пенис. По мнению Фрейда, у женщин тревога связана со страхом перед потерей объекта (матери, мужа), а не пениса.


283 Ibid., стр. 123.


Хотя со всей определенностью трудно ответить на вопрос, насколько буквально, насколько символически понимал Фрейд опыт рождения и кастрацию, из хода его рассуждений, приведенных выше, следует, что он скорее склонялся к символическому пониманию. Мне это представляется позитивной тенденцией. Возникает правомерный вопрос: можно ли вообще с буквальной точки зрения воспринимать кастрацию как распространенный источник тревоги? Мой ответ таков: кастрация является культурным символом, с которым иногда бывает связана невротическая тревога284.


284 В концепции тревоги Фрейда большое место занимает кастрация и другие аспекты эдиповой ситуации. Это заставляет поставить следующий вопрос: нельзя ли предположить, что невротическая тревога кристаллизуется вокруг кастрации и эдиповой ситуации лишь в том случае, когда эдиповой ситуации предшествовало нарушение взаимоотношений ребенка с родителями? Можно рассмотреть для примера случай маленького Ганса. Не являются ли в его случае сами чувства ревности и ненависти к отцу проявлениями тревоги? Очевидно, что Ганс чрезвычайно привязан к матери, а любовь матери к отцу ставит под угрозу эту привязанность мальчика. Но не является ли сама привязанность Ганса к матери (которую по всей справедливости можно назвать чрезмерной) следствием тревоги? Вполне вероятно, что конфликт и тревога, приведшие к формированию данной фобии, проанализированной Фрейдом, связаны именно с амбивалентностью и ненавистью во взаимоотношениях мальчика с отцом. Но, я полагаю, сама амбивалентность и ненависть возникли лишь потому, что взаимоотношения Ганса с родителями уже были нарушены, именно отсюда возникает тревога и чрезмерная привязанность Ганса к матери. Не подлежит сомнению, что каждый ребенок в ходе индивидуации и движения к автономии сталкивается со своими родителями (об этом говорят Кьеркегор, Гольдштейн и др.). Но у нормального ребенка (чьи взаимоотношения с родителями относительно свободны от тревоги) подобные столкновения не приводят к формированию невротических защит и симптомов. Я полагаю, что эдипова ситуация или страх кастрации становятся проблемой — фокусом невротической тревоги — лишь в том случае, когда тревога уже раньше присутствовала в семейных взаимоотношениях.


Мы видим, что Фрейд, размышляя о травме рождения, стал делать больший акцент на ее символическом понимании, и в этом я также усматриваю положительную тенденцию. Вопрос о том, насколько реальные переживания при рождении влияют на тревогу, остается открытым для исследований в сфере экспериментальной и клинической психологии285. Но даже если реальный опыт рождения не следует считать источником тревоги в буквальном смысле слова, нельзя не согласиться с тем, что взаимоотношения младенца с матерью, которые определяют его биологическое и психологическое развитие, имеет огромное значение для развития характерных особенностей реакции тревоги. Я хочу выделить один важный аспект в размышлениях Фрейда: источником тревоги, — поскольку при невротической тревоге реактивируется ее первичный источник, — является страх перед потерей матери или страх отделения от матери (или от материнской любви), следовательно, это страх потери ценностей. Подобное понимание, появившееся в процессе развития теории Фрейда и при попытках использовать ее в клинической работе, достаточно широко распространено, нередко его выражением служит концепция, согласно которой первичным источником тревоги является отвержение ребенка матерью286.


285 О взаимосвязи опыта рождения и тревоги см. Symonds, op. cit.

286 См. D. M. Levy: «Самое значительное влияние на социальное поведение оказывает первый опыт социальных взаимоотношений — отношения с матерью». Maternal overprotection, Psychiatry, 1, 561. Исследователи Гринкер и Спигель, в своих теоретических представлениях опиравшиеся на психоанализ, изучали тревогу у солдат — участников боевых действий. Они отмечают, что страх и тревога появляются у солдата лишь в том случае, когда опасность угрожает «тому, что он любит или высоко ценит, тому, что для него очень дорого». Это может быть человек (сам солдат или кто-то, кого он любит) или какая-либо ценность, в том числе абстрактная идея. R. R. Grinker and S. P. Spiegel, Men under stress (Philadelphia, 1945), стр. 120. Я полагаю — и это соответствует представлениям Фрейда, — что первым человеком, обладавшим такой ценностью, является мать, и способность ценить другого человека или идею развивается на основании этого прототипа.