Часть третья. СОВЛАДАНИЕ С ТРЕВОГОЙ

Глава одиннадцатая


...

Деструктивные способы

Негативные способы борьбы с тревогой включают обычные черты поведения, например, чрезмерную застенчивость, охватывают весь спектр неврозов и психосоматических заболеваний и заканчивается на полюсе психозов. В очень серьезных конфликтных ситуациях — таких как «смерть от колдовства» — тревогу можно одолеть, только отказавшись от жизни вообще. Эти негативные способы ограничиваются смягчением или избеганием тревоги и не разрешают скрывающийся под ней конфликт. Другими словами, они заключаются в уклонении от опасной ситуации, а не в ее разрешении.

Грань между «нормальным» и «невротическим» начинает проявляться там, где активность становится компульсивной, — когда человек вынужден совершить действие, но не по собственному желанию, а скорее потому, что оно привычным образом устраняет тревогу. Примеры этому — алкоголизм и компульсивная сексуальная активность. Мотивом здесь является уже не сама деятельность, а ее внешний эффект. В драме «Пер Гюнт» Ибсена изображается как компульсивная сексуальность, так и компульсивное пьянство. Переживая удар по самооценке, Пер по пути на свадебное торжество прячется за кустами и произносит монолог:

А то начнут хихикать за спиною,
Шептаться — со стыда сгоришь.
Хватить бы для храбрости чего-нибудь покрепче!
Иль незаметно прошмыгнуть! Иль пусть бы
Никто тебя не знал в лицо!.. А лучше
Всего — хватить чего-нибудь покрепче!
Тогда тебе насмешки непочем.477



477 Генрик Ибсен, Собр. соч. в 4-х томах, том 2. Пер Гюнт. Перевод А. и П. Ганзен. М.:, Искусство, 1956. Стр. 405.


Далее Пер хвастается перед тремя встреченными девушками:

Пер (одним прыжком становясь между ними): Трехголовый я тролль — для трех девок пригожусь!

Девушки: Ты такой молодец?

Пер: Вот увидите сами!478


478 Там же, стр. 411.



Компульсивный аспект действия заметен в том, что каждый раз, когда что-либо препятствует выполнению действия, возникает более или менее сильная тревога. Сексуальная активность в нашем обществе часто используется для того, чтобы избавиться от тревоги смерти. Но если человек (например, Хемингуэй) достигнет рубежа сексуальной импотенции — что будет тогда?

Любая безудержная активность может служить снятию напряжения, накапливающегося в организме при тревоге. Компульсивная работа — пожалуй, самый распространенный способ смягчения тревоги в Америке; в этой стране его можно назвать «нормальным неврозом». Он обычно представляет собой сочетание проверенных реакций на тревогу. Работа — один из самых удобных способов снятия напряжения, вызванного тревогой. Но она легко может стать компульсивной. В последнем случае можно провести сравнение с очень многословной, но всего лишь псевдопродуктивной болтовней Гарольда Брауна в периоды тревоги.

Безудержная деятельность, как известно, обычно не бывает подлинно творческой или требующей полной реализации способностей. Не направлена она и на решение проблемы, которая вызывает напряжение. Вопрос состоит в том, позволяет ли такая активность ослабить напряжение без разрешения лежащего под ним конфликта. Если это так, то конфликт остается, и к данной деятельности приходится прибегать достаточно часто. В таком случае мы имеем начало невроза навязчивых состояний. Я, конечно же, упрощаю: моя цель — только показать различие между конструктивными и деструктивными способами снижения тревоги.

Ригидность мышления — другая пограничная характеристика. Как видно на примере религиозного или научного догматизма, ригидность помогает предстать перед опасностью во всеоружии. Кьеркегор рассказывает о профессоре, который мог блистательно доказать теорему, используя только буквы А В С, но никак не D E F. Вместо возможности открытия новых истин ригидное мышление обеспечивает временную безопасность, тягу к преследованию новых учений и недоразвитие способности адаптироваться к новым ситуациям. Тогда человек остается прикованным к своей скале, в то время как эволюция проходит мимо. Кьеркегор добавляет, что снять с себя полную ответственность за собственные конфликты помогает вера в рок и необходимость, так же как и суеверие. Тогда человек может перехитрить тревогу, правда, ценой потери креативности. Когда ценности, которые необходимо оберегать, оказываются особенно беззащитными перед лицом угрозы (в основном вследствие их собственной внутренней противоречивости) и человек не очень хорошо адаптируется к новым ситуациям, ригидность мышления и поведения также может принять форму невроза навязчивых состояний.

При исследовании клинических случаев в этой книге мы наблюдали множество способов избегания вызывающих тревогу ситуаций. Они варьируют от достаточно реалистической адаптации к трудностям (такой, как бегство Бесси от матери в парк) до чрезмерной застенчивости Ирен или более сложного отрицания Хелен: «Нет, у меня нет никакого чувства вины; я готова пройти через все круги ада, лишь бы это (роды) побыстрее закончилось». По мере усложнения такие методы начинают включать в себя подавление и образование симптомов. Не претендуя на составление перечня всех защитных паттернов, в заключение я хотел бы выделить их основные черты.

Мы убедились, что человек прибегал к к паттернам защитного поведения, когда сталкивался с вызывающей тревогу ситуацией. В случае Хелен мы отметили, что чем сильнее тревога проявлялась в определенных ответах на тест Роршаха, тем чаще она прибегала к защите в виде натянутого смеха, отрицания и интеллектуализации. Аналогично и в случае Агнес: чем сильнее она тревожилась по поводу пренебрежительного отношения своего друга, тем заметнее проявлялись ее характерные поведенческие защиты — агрессия и враждебность. Более того, мы обнаружили, что когда тревога стихала, защитное поведение также исчезало. Обоснование этого явления очевидно: когда человек сталкивается с вызывающей тревогу ситуацией, начинает действовать защита от нее. Таким образом, имеется прямая связь между наличием тревоги и использованием поведенческих паттернов для уклонения от вызывающей тревогу ситуации.

Но когда поведенческий паттерн переходит в форму психологического симптома, вызывающий тревогу конфликт преодолевается еще до того, как будет полностью осознан. Поэтому симптом можно определить как внутренний структурированный защитный механизм, устраняющий конфликт путем включения автоматизированного психологического процесса. Например, пока Браун переживал страх заболеть раком и испытывал психосоматические головокружения, он не мог или не хотел признать наличие осознанного конфликта или невротической тревоги. Но когда конфликт и тревога прорывались в его сознание, симптомы исчезали. Следовательно (и это не противоречит предыдущему утверждению), имеется обратная связь между осознанием тревоги и наличием симптомов.

Хотя Браун не согласился бы с нами, мы единодушно признаем, что он находился в более «здоровом» состоянии, когда его конфликт становился осознанным. Я ставлю «здоровом» в кавычки, потому что это состояние было для Брауна гораздо более болезненным и менее комфортным, чем наличие симптомов. Но теперь ситуацию можно было разрешить, в то время как раньше он находился в плену жестких симптомов. Выделим основную идею: осознанная тревога более болезненна, но зато ее можно поставить на службу интеграции своего «Я». Когда Браун непосредственно сталкивался со своей тревогой, страх заболеть раком оставлял его; но он уже не мог отвернуться от дилеммы, связанной с невротической зависимостью от матери. Это суждение пересекается с принципом, которым руководствуются психоаналитики и терапевты: если человек, страдающий фобией, хочет расстаться с ней, он должен рано или поздно сделать именно то, чего боится. Образно выражаясь, с тревогой нужно бороться в ее собственном логове. Мы надеемся, что на терапевтических сессиях пациент может постепенно избавиться от значительной части невротической тревоги, после чего прямая конфронтация с нею, раз случившись, перестанет быть для него столь травмирующей.

Из этого следует, что цель защитных механизмов, симптомов и т. д. при невротической тревоге состоит в том, чтобы препятствовать активизации внутреннего конфликта. Чем эффективнее эти механизмы, тем успешнее человек избегает встречи с конфликтом. Если бы Нэнси могла поддерживать благожелательное отношение к себе окружающих, у нее никогда бы не возник конфликт между потребностью полностью зависеть от них и убеждением в их ненадежности. Если бы Хелен могла успешно отрицать или интеллектуализировать свое чувство вины, конфликта можно было бы избежать. У более сложных симптомов Брауна та же цель: если бы у него действительно был рак или поражение мозга (или если бы он безоговорочно уверовал в их наличие), он мог бы лечь в больницу, довериться специалистам и получать уход, не испытывая чувства вины. Тогда он был бы избавлен от необходимости выполнять ответственную работу, для которой чувствовал себя неадекватным, и смог бы отомстить матери, поскольку ей пришлось бы содержать его во время болезни. Таким образом он одним махом расправился бы с тремя главными элементами своего конфликта — пассивностью, потребностью подчиняться авторитету и желанием избавиться от чувства вины.

Конфликт при невротической тревоге субъективен, поэтому механизм его избегания всегда включает в себя некую форму подавления, или диссоциации, какой-то установки или области реальности. В противоположность объективному бегству Бесси из дома в парк, человек с невротической тревогой пытается сбежать от чего-то внутри самого себя. Это может быть осуществлено только путем диссоциации некоторых элементов, составляющих внутренние противоречия. Хелен пытается прямо отрицать существование чувства вины и в то же время прилагает значительные усилия для его интеллектуализации. Эти два метода избавления от чувства вины противоречат друг другу: если бы Хелен действительно была уверена в отсутствии чувства вины, ей было бы незачем интеллектуализировать его. Она похожа на генерала, который заявляет, что война не ведется, но одновременно созывает войска и посылает их на битву. В данном случае Хелен прибегает к отрицанию, для того чтобы подавить это чувство. На более глубинном уровне она осознает неправдоподобность подавления, и в игру вступает другой механизм — интеллектуализация. Диссоциация, необходимая для сглаживания внутреннего конфликта, влечет за собой возникновение внутренних противоречий, поэтому смягчающие невротическую тревогу поведенческие паттерны обеспечивают лишь очень шаткую безопасность. Такие поведенческие паттерны никогда не способствуют полному избавлению от конфликта.

В нашем исследовании затрагивался один паттерн защиты от тревожных ситуаций, который, насколько мне известно, никогда не обсуждался в литературе по проблеме тревоги. Это защита с помощью самой тревоги — то, что лучше всего видно в случае Нэнси. У этой молодой женщины не было других эффективных защит от тревоги, кроме неусыпной бдительности и осторожности. Другими словами, она вела себя тревожно и показывала всем окружающим, как сильно волнуется. Своими попытками поддерживать у людей благожелательное отношение к ней (что избавило бы ее от конфликта) Нэнси демонстрировала, насколько она в них нуждается, как ее могла бы расстроить потеря их расположения. Это поведение можно представить как послание: «Смотрите, как я уже волнуюсь; не заставляйте меня тревожиться еще больше». При защите от тревоги путем беспокойства и демонстрации своего волнения человек пытается избежать конфликта, притворяясь слабым, как будто надеется, что окружающие не нападут на него, не покинут и не потребуют от него слишком многого, если поймут, как сильно он беспокоится. Такую тревогу, которая используется в целях защиты, я называю псевдотревогой. Альфред Адлер заметил такой способ использования тревоги, но не рассматривал его как защиту или псевдотревогу, а отнес к этой категории все формы проявления тревоги. Однако человек не прибегал бы к такой защитной тревоге, если бы не переживал настоящую тревогу на более глубоком уровне.

Такое выделение тревоги, использующейся для защиты от настоящей тревоги, особенно важно для психотерапии. Защитная псевдотревога представляет собой исключение из общего правила, что тревога должна быть снята, прежде чем пациент откажется от защиты. Когда в психотерапии такую тревогу трепетно обхаживают или принимают всерьез, скрытый под ней конфликт не проясняется, поскольку эта тревога (как любая другая защита) служит сокрытию конфликта. В этом смысле стоит прислушаться к мнению Вильгельма Райха о необходимости разрушать защиты пациента, несмотря на всплески его тревоги479.


479 См. Character analysis: principles and technique for psychoanalysis in practice and training, trans. T. P. Wolfe (New York, 1945).