Часть первая. Попытки понять тревогу

Глава четвертая


...

Тревога и теория обучения

В этом разделе речь пойдет в основном о работах О. Хобарта Маурера, поскольку концепции, которые он развивал и менял, отражают целый ряд различных направлений психологии Вначале Маурер придерживался чисто бихевиористских взглядов и создал лучшую для своего времени теорию тревоги, построенную на концепции стимул-реакция (на него до сих пор ссылается Айзенк, явно не подозревающий о том, как сильно изменились представления Маурера в последние годы). Позже Маурер перешел к теории обучения, именно к этой области, как считают многие психологи, относятся самые ценные его работы. Изучая то, как и почему крысы усваивают отклоняющееся поведение, Маурер перешел от теории обучения к вопросам клинической психологии. Клиническая психология пробудила его интерес к проблеме времени, символов и этики. Занимаясь последней проблемой, Маурер написал ряд работ, посвященных вопросам вины и ответственности, а также их значению в психотерапии. Можно понять, что такие метаморфозы даются ученым нелегко. Вот почему работы Маурера представляют для нас особый интерес.

Можно описать профессиональный путь Маурера несколько иначе: первая стадия — бихевиоризм, вторая — теория обучения и проблема тревоги, третья — чувство вины и его значение в психологии Изменение сферы его интересов отражает подход к проблеме тревоги в нашей стране, который постепенно становился все более разносторонним. В данном разделе мы будем рассматривать работы Маурера, преимущественно относящиеся ко второму периоду.

Интересующие нас представления Маурера о тревоге основываются на его теории обучения. Принято считать, что теория обучения является как бы мостом, связывающим психоанализ с экспериментальной и академической психологией Если это так, то концепция тревоги, базирующаяся на теории обучения, должна обладать достаточно высокой ценностью.

В ранний период своей карьеры Маурер (тогда придерживавшийся бихевиористских представлений) определил тревогу как «психологическую проблему, которая решается с помощью привычного поведения, называемого симптомом»236. В его первой статье тревога называлась «болевой реакцией условно-рефлекторного типа»237. Другими словами, организм воспринимает сигнал опасности (стимул), и за этим следует условно-рефлекторная реакция, сопровождающая ожидание опасности, — напряжение, неприятные телесные ощущения и боль. Такая реакция и называется тревогой. Любое поведение, снижающее интенсивность этого состояния, воспринимается как поощрение, поэтому такое поведение по закону целесообразности «запечатлевается», то есть усваивается с помощью обучения. Из этой теории следуют два важных вывода. Во-первых, тревога является одним из важнейших мотивов обучения. И, во-вторых, процесс возникновения симптома можно описать в рамках теории обучения: человек обучается симптоматическому поведению, потому что оно снижает тревогу.


236 O. H. Mowrer, A stimulus-response analysis of anxiety and its role as a reinforcing agent, Psychol. Rev., 1939, 46:6, 553—65.

237 Ibid., стр. 555.


После этого Маурер приступил к экспериментам с крысами и морскими свинками, чтобы проверить свою гипотезу о том, что снижение уровня тревоги воспринимается как поощрение и прямо связано с обучением238. В настоящее время в психологии обучения эта гипотеза пользуется всеобщим признанием239. Она имеет практическое применение: с ее помощью можно не только понять, какую огромную роль играет тревога как мотив обучения, но и разработать методы конструктивной работы с тревогой в школе240.


238 Anxiety-reduction and learning, J. exp. Psychol. 1940, 27:5, 497–516.

239 См. N. E. Miller and John Dollard, Social learning and imitation (New Haven, Conn., 1941).

240 См. O. H. Mowrer, Preparatory set (expectancy) — some methods of measurement (Psychol. Monogr., 1940), No. 233, стр. 39, 40.


Ранние представления Маурера о тревоге отличаются двумя особенностями. Во-первых, он не различал тревогу и страх. В своей первой статье Маурер использовал эти термины как синонимы, во второй называл тревогой состояние животного, которое ожидает удара током, — а это состояние было бы точнее называть страхом241. Во-вторых, сигнал опасности, запускающий тревогу, связан с физической болью или дискомфортом. Очевидно, что в период работы над своими статьями Маурер пытался рассматривать тревогу на физиологическом уровне242.


241 Я бы скорее назвал реакцию подопытных животных страхом, и, по-видимому, так же поступил бы и сам Маурер, если бы опирался на свои последние представления.

242 См. неопубликованную лекцию Маурера «Теории тревоги Фрейда», прочитанную в Йельском институте человеческих взаимоотношений в 1939 году.


Но исследования теории обучения заставили Маурера радикально изменить свои представления о тревоге. Изменения последовали за попыткой найти ответ на следующий вопрос: почему люди в процессе обучения усваивают неинтегративное («невротическое», несущее в себе наказание) поведение? Исследуя животных, Маурер пришел к выводу, что крысы обучаются «невротическому» или «антисоциальному» поведению, потому что они не в состоянии представить себе награды и наказания, которые ждут их в будущем, а обращают внимание лишь на мгновенные последствия своего поведения243.


243 O. H. Mowrer, A. D. Ullmann, Time as a determinant in integrative learning, Psychol. Rev., 1945, 52:2, 61–90.


Размышляя над данными своих многочисленных исследований, Маурер делает интересный вывод о том, что сущностью интегративного поведения является способность внести в психологическую ситуацию будущее. Люди обладают способностью к интегративному обучению, чем радикально отличаются от животных, поскольку человек вносит в процесс обучения «детерминанту времени»: он способен оценить отдаленные последствия своего поведения и сравнить их с сиюминутными. Это обстоятельство делает поведение человека более гибким и свободным, в результате возникает также и ответственность. Маурер ссылается на выводы Гольдштейна, отмечавшего, что пациентам с повреждением коры головного мозга свойственна одна наиболее характерная черта — потеря способности «выходить за рамки непосредственного (сиюминутного) переживания», абстрагироваться, использовать элемент «возможного». Поведение таких пациентов становилось стереотипным и теряло гибкость. Поскольку именно кора головного мозга отличает человека от животного (с неврологической точки зрения), можно утверждать, что эти пациенты утрачивают возможности, которые свойственны только человеку.

Возможность выходить за рамки настоящего момента и учитывать отдаленные последствия поведения основывается на некоторых качествах, которые, по словам Маурера, «очень резко выделяют» человека из мира всех живых существ. Во-первых, это мышление или способность пользоваться символами. Мы общаемся с помощью символов. Думая, мы используем «эмоционально заряженные» символы и свои реакции на них. Другой особенностью человека является социальное, историческое развитие. Оценивая отдаленные последствия своего поведения, мы совершаем социальное действие, поскольку учитываем не только собственные ценности, но и ценности окружающих людей (если только возможно отличить первые от вторых).

Маурер подчеркивает исторический аспект человеческой природы. Он утверждает, что человек — это существо, которое «удерживает время»244. Он пишет:


244 В других местах этой книги отличительные качества человека описываются с помощью таких утверждений: (1) человек есть млекопитающее, которое для своего существования использует символы, и (2) человек есть историческое млекопитающее, в том смысле, что он способен осознавать свою историю. Таким образом, мы представляем собой не только продукт истории (как все животные), но в той или иной степени, в зависимости от осознания истории, можем действовать по отношению к истории избирательно, можем приспосабливаться к одним ее аспектам и корректировать другие. В какой-то мере мы сами создаем историю, а также свободно и сознательно используем ее для своего развития. Эти же две отличительные особенности человека выделяет Кассирер, см. Ernst Cassirer, An essay on man (New Haven, Conn., 1944).


«Способность вносить прошлое в настоящее, делать прошлое частью всех причинно-следственных связей, на основе которых живой организм действует или реагирует, — это суть человеческого «ума» и суть «личности»245.


245 O. H. Mowrer, op. cit., стр. 223.



Клинические психологи, как правило, не сомневались в значимости личного прошлого для человека (например, в том, что в жизни взрослого человека могут воплощаться переживания его детства). Но Маурер предложил психологам-практикам нечто новое, обратив внимание на способность человека «удерживать время». Другими словами, человек оценивает свое поведение с помощью символов, которые развивались на протяжении нескольких столетий в контексте его культуры, так что невозможно понять человека вне истории. Этот вывод привлек интерес Маурера к истории в целом, в частности, он захотел изучать этику и религию, которые представляли собой историческую попытку человека преодолеть сиюминутные последствия поведения с помощью универсальных ценностей, рассчитанных на долгое время.

Разрабатывая концепцию интегративного обучения, Маурер настаивает на разделении двух понятий: интегративное и приспособительное, и это разделение очень ценно. Любое поведение, которое усваивается в процессе обучения, является в каком-то смысле приспособительным. То же самое можно сказать и про неврозы или про защитные механизмы, которые помогают приспосабливаться к сложным ситуациям. «Невротичные» крысы в экспериментах Маурера перестали принимать пищу, а «антисоциальные» крысы набрасывались на пищу, несмотря на последующее наказание. И те, и другие «приспосабливались» к трудной ситуации. Но неврозы и механизмы защиты, подобные тем, что проявлялись в поведении подопытных крыс, не являются интегративными, то есть не готовят человека к обучению в будущем. Неврозы и защитное поведение не создают условий для последующего конструктивного развития личности246.


246 В свете этих идей Маурера можно рассмотреть вопрос о том, не следует ли считать тревогу своего рода влечением. Тот факт, что тревога действует подобно влечению, влечению «вторичного» характера, не подлежит сомнению, о чем говорят многие представители психологии обучения (Миллер и Доллард, Саймондс и др.). Ослабление интенсивности тревоги, как и снижение интенсивности других влечений, является наградой и подкрепляет обучение. Но, строго говоря, поведение, которое по преимуществу направлено непосредственно на снижение тревоги, является приспособительным, но не интегративным. Как мне представляется, такое обучение подобно «обучению» невротическим симптомам. На это же указывал Гольдштейн, утверждая, что любая деятельность, направляемая тревогой (когда главным мотивом является снижение интенсивности тревоги), характеризуется навязчивостью, потерей свободы и неумеренным акцентированием отдельных аспектов. И, продолжает он, «…когда такие действия не спонтанны и не выражают свободу личности, а являются только продуктами тревоги — это всего-навсего ложные ценности личности». (См. главу 3).


Все это позволяет глубже понять феномен тревоги. Теперь проблема невротической тревоги помещена в культурный и исторический контекст, где особую роль играют ответственность человека и этическое измерение его жизни. Такой подход радикальным образом отличается от первоначальных представлений Маурера, когда тревога рассматривалась как реакция организма на угрозу физической боли или неприятных ощущений. Согласно новым представлениям Маурера «предварительным условием тревоги является социальная дилемма [примером которой может служить амбивалентное отношение ребенка к своим родителям]»247. По мнению Маурера, если животные вообще способны испытывать невротическую тревогу, то только в искусственной среде («экспериментальный невроз»), где они в какой-то мере становятся домашними, подвергаясь «социализации». Лишь благодаря своим взаимоотношениям с исследователями животные становятся чем-то большим, чем «просто» животными. Утверждая это, Маурер ни в коей мере не хочет зачеркнуть ценность экспериментов на животных или лабораторных исследований человеческого поведения. Он просто помещает рассматриваемый метод на свое место в общей картине, и это совпадает с моими представлениями. Исследуя невротическую тревогу, мы открываем, что суть проблемы лежит именно в тех качествах человека, которые отличают его от животных. Если ограничить себя исследованием лишь тех форм поведения, которые свойственны и животным, если изучать лишь отдельные компоненты поведения, искусственно изолированные в лабораторных условиях, если, наконец, изучать лишь чисто биологические и физиологические импульсы и потребности человека, — вряд ли можно приблизиться к пониманию смысла человеческой тревоги.


247 Mowrer, op. cit.


Рассмотрим теперь самые последние представления Маурера о тревоге. По его мнению, «социальная дилемма» начинает играть роль во взаимоотношениях ребенка со своими родителями с самого раннего детства. Ребенок не способен просто убежать от тревоги, которую несут в себе эти взаимоотношения (подобно животному, убегающему от опасности), потому что тревожный ребенок одновременно и зависим от своих родителей, и боится их. Маурер соглашается с теорией психоанализа в том, что вытеснение появляется в связи с реальными страхами. Обычно это страх наказания и страх того, что родители лишат ребенка своей любви. Маурер целиком разделяет представления Фрейда о механизме происхождения тревоги: реальный страх а вытеснение этого страха а невротическая тревога а формирование симптома для разрешения этой тревоги. Но механизм какого-либо феномена и его смысл — две разные вещи. Маурер заявляет, что Фрейду «не удалось полностью понять сущность самого феномена тревоги»248, поскольку он пытался объяснить тревогу с помощью инстинктов и не понимал значения социального контекста для личности. По мере взросления нормального человека социальная ответственность становится (или должна стать) позитивной и конструктивной целью. По мнению Маурера, конфликты, порождающие тревогу, как правило, относятся к этической сфере, — что хорошо понимал Кьеркегор, но не Фрейд. «Этические достижения прошлых поколений, — пишет Маурер, — как бы встроены в сознание людей нашего времени, и это не какие-то темные, злые и архаичные демоны прошлого, но силы, бросающие человеку вызов и ведущие его к раскрытию своего Я и к гармоничной целостности жизни»249. Источниками конфликтов становятся социальный страх и вина. Человек боится социального наказания, лишения любви со стороны значимых других. Именно этот страх и связанная с ним вина подвергаются вытеснению. Будучи вытесненными, они превращаются в невротическую тревогу.


248 Mowrer, op. cit.

249 Ibid.


Тревога, утверждает Маурер, не является следствием «слишком сурового отношения к своим желаниям или неудовлетворенности, но следствием безответственности, вины, незрелости». Она возникает из-за «отвергнутых моральных стремлений»250 или, если пользоваться фрейдистской терминологией, вследствие «вытеснения Супер-Эго». Такие представления прямо противоположны представлениям Фрейда. Из них можно сделать выводы, имеющие прямое отношение к работе с тревогой в психотерапевтической практике. По мнению Маурера, стремление многих психоаналитиков растворить и «разанализировать» Супер-Эго (и связанные с ним чувства ответственности и вины) слишком часто приводят к «глубокому нарциссическому спаду», не способствуют росту и зрелости, социальной адекватности и счастью, чего можно было бы ожидать от настоящей терапии»251.


250 Ibid.

251 Ibid.


Маурер приходит к важному выводу: тревога играет конструктивную и позитивную роль в развитии человека. Он пишет:

«В наши дни как среди профессиональных психологов, так и среди непрофессионалов существует мнение, что тревога есть нечто негативное, разрушительное и «патологическое», что с нею надо бороться и, если это возможно, ее устранять… Но, как мы убедились, тревога не является причиной дезорганизации личности, скорее она становится следствием или выражением такого состояния. Элемент дезорганизации появляется в том случае, когда происходит диссоциация или вытеснение, и тревога представляет собой не только попытку вернуть вытесненное содержание, но и стремление всей личности к восстановлению единства, гармонии, целостности, здоровья»252.


252 Ibid.



И дальше:

«На основании моего профессионального и личного опыта я берусь утверждать, что в процессе психотерапии следует относиться к тревоге как к дружественной и полезной силе; при таком обращении тревога в конце концов снова становится обыкновенной виной и моральным страхом, к которым можно реалистично приспособиться, после чего начинается новый процесс обучения»253.


253 Ibid.