Часть первая. Попытки понять тревогу

Глава третья


...

Тревога и утрата окружающего мира

Теперь обратимся к интересным размышлениям Гольдштейна о том, почему тревога является эмоцией без конкретного объекта. Он согласен с Кьеркегором, Фрейдом и другими, кто считал, что тревогу следует отличать от страха, поскольку у страха есть конкретный объект, а тревога представляет собой смутное чувство опасности без четкого конкретного содержания. Современная психология бьется не над определением данного феномена, но над его объяснением. С помощью наблюдений над человеком, испытывающим интенсивную тревогу, нетрудно установить, что тот не может сказать или понять, чего он боится131. Гольдштейн говорит, что «отсутствие объекта» легко заметить у пациента с начинающимся психозом, но то же самое наблюдается и в менее серьезных случаях тревоги. Когда клиенты, испытывающие тревогу, приходят к психоаналитику (как Гарольд Браун, о котором будет рассказано ниже), они часто говорят, что именно невозможность установить источник страха делает тревогу таким мучительным переживанием, лишающим человека самообладания.


131 Конечно, тревога нередко направлена на «псевдо-объект». Это проявляется в фобиях и суевериях. Хорошо известно, что тревога часто перемещается на какой-либо подходящий объект, что обычно уменьшает страдание. Но не следует принимать псевдо-объект за подлинный источник тревоги.


Гольдштейн продолжает: «Создается впечатление, что по мере усиления тревоги ее объект и содержание все в большей степени исчезают». И он спрашивает: «Не заключается ли тревога именно в этой невозможности точно понять, где же находится источник опасности?»132 Испытывая страх, мы осознаем и себя, и объект страха и можем занять в пространстве какое-то положение по отношению к данному объекту. Но тревога, по выражению Гольдштейна, «нападает с тыла» или, я бы лучше сказал, со всех сторон одновременно. Испытывая страх, человек концентрирует все свое внимание на объекте опасности, напряжение приводит его в состояние готовности, чтобы можно было броситься в бегство. От подобного объекта можно убежать, поскольку он занимает определенное место в пространстве. В момент же тревоги попытка убежать представляют собой нелепое поведение, поскольку невозможно локализовать угрозу в пространстве и ты не знаешь, в какую сторону бежать. Гольдштейн пишет:


132 The organism, op. cit., стр. 292.


«Для страха существует адекватная защитная реакция: тело выражает напряжение и внимание, сосредоточенное на определенной части окружающей среды. Но в состоянии тревоги мы видим бессмысленное возбуждение, застывшие или искаженные экспрессивные движения и отключение от окружающего мира, аффективную замкнутость, при этом эмоции не имеют отношения к окружающему. Прерываются все контакты с миром, приостанавливаются восприятие и действие.

Страх обостряет восприятие. Тревога парализует ощущения, делая их как бы бесполезными, страх же мобилизует их к действию»133.


133 Ibid., стр. 293, 297.


По наблюдениям Гольдштейна, когда пациенты с поражениями головного мозга испытывали тревогу, они теряли способность адекватно оценивать внешние стимулы и потому не могли описать окружающую среду, а также не могли определить свое положение в этой среде. «Поскольку в условиях катастрофы упорядоченные реакции невозможны, — замечает он, — субъект «лишается» объекта во внешнем мире»134. Каждый человек знает, что в состоянии тревоги он перестает ясно воспринимать не только самого себя, но и объективную ситуацию. Не удивительно, что два эти феномена появляются одновременно, поскольку, по словам Гольдштейна, «осознание самого себя возможно только на фоне осознания объектов»135. В момент тревоги нарушается именно осознание взаимоотношений между Я и окружающим миром136. Поэтому тот факт, что тревога лишена объекта, не лишен своей логики137.


134 Ibid., стр. 295.

135 Ibid.

136 Клинической иллюстрацией этого утверждения является случай Брауна, рассмотренный в главе 8.

137 Конечно, Гольдштейн, говоря об отсутствии объекта тревоги, не имел намерения отделить организм от его окружающей среды. Организм всегда находится в окружающей среде, и лишь с этой точки зрения (то есть лишь рассматривая реакцию организма на задачи, которые он не способен разрешить) можно понять начало тревоги.


На основании этих мыслей Гольдштейн приходит к выводу, что серьезная тревога — это переживание дезинтеграции своего Я, «исчезновения своей личности»138. Выражение «у него тревога» не совсем верно описывает ситуацию, точнее было бы сказать: «он есть тревога» или «он воплощает тревогу».


138 Op. cit., стр. 295.