Экспериментальные основы психологии установки

III. Установка у человека 


...

Представления и идеи

1. Слово как объективный фактор установки. Мы видим, что человек выходит из затруднения, в которое попа­дает в усложненных условиях своей жизни, обращаясь к акту объективации, к акту крутого изменения направления и внутренней природы своего поведения. Вместо того чтобы действовать в том или ином направлении, он останавливает­ся на некоторое время, чтобы сначала «обсудить» создавше­еся положение, и лишь после этого, в зависимости от резуль­татов этого обсуждения, обратиться к актам поведения.

Как протекает весь этот процесс? Принимает ли и здесь наша установка то или иное участие? Вот вопросы, которые должны быть разрешены, прежде чем составить окончатель­ное мнение о характере и внутренней структуре человече­ской активности.

Для того чтобы разрешить этот вопрос, мы обратимся и здесь к нашим обычным опытам. Только их придется не­сколько изменить, поскольку в данном случае нас интересу­ет не вопрос о влиянии актуально действующей ситуации, а вопрос о влиянии ситуации, вербально опосредованной, си­туации, действующей лишь в плане представления. Новое, что должно быть осуществлено в этих опытах, — это замена актуально воспринимаемой ситуации лишь воображаемой, лишь вербально репрезентированной ситуацией. Во всем же остальном опыты могут сохранить свою обычную структуру.

Опыты эти протекают следующим образом: вместо того чтобы давать испытуемому обычные установочные тела, на­пример шары, мы предлагаем ему представить, что в одной руке у него больший по объему шар, а в другой — меньший. Как и в обычных опытах, установочные экспозиции (пред­ставления) повторяются многократно, в этом случае до 15 раз. Нужно полагать, что, если представление может быть фактором, стимулирующим установку, в результате этих 15 представлений у субъекта должна фиксироваться соответ­ствующая установка. И это должно обнаружиться, как обыч­но, в критических опытах, в которых испытуемому предлага­ются обычные критические объекты — равные шары.

Опыты этого рода были проведены также и в оптической сфере34. В последнем случае экспериментатор поступал следующим образом: показав предварительно, какого рода раз­дражители следует представлять, он предлагал испытуемо­му вообразить себе на том же экране, рядом, два круга, из ко­торых один должен быть заметно больше другого. После 15-кратного повторения этих представлений испытуемый получал там же на экране два равных круга с заданием срав­нить их между собой в отношении величины.


34 Р. Г. Натадзе. К вопросу о стимулированной представлением фиксированной установке // Психология. 1942. Т. I.


Результаты опытов оказались следующие: наша обычная иллюзия установки обнаружилась как в гаптической, так и в оптической областях. Значит, не подлежит сомнению, что у испытуемых установка фиксируется и путем лишь словесно­го воздействия: достаточно им представить 15 раз, что на них действуют шары разных объемов или что они видят два не­равных круга, чтобы у них фиксировалась соответствующая установка — установка, которая затем не дает им, как обыч­но, возможности адекватно воспринимать на некоторое вре­мя фактически предлагаемые им равные объекты.

Правда, такого рода иллюзии, т. е. иллюзии, стимулиро­ванные на основе одного только представления установоч­ных объектов, возникают значительно реже, чем иллюзии, появляющиеся в условиях непосредственного, актуального воздействия этих объектов, но факт наличия этих иллюзий не подлежит никакому сомнению. Так, с обычными иллюзи­ями установки в гаптической сфере мы имеем дело чуть ли не во всех 100% случаев, тогда как здесь, т. е. при стимуля­ции этих иллюзий путем вербального воздействия, процент их не превышает 71,6. Еще ниже процент этих иллюзий в оптической сфере, где он едва достигает 42,2 общего числа испытуемых.

Таким образом, на основе данных этих опытов становит­ся бесспорным, что установка может быть фиксирована и на основе представления, стимулированного словесным воздей­ствием на субъекта. Но становится бесспорным и то, что это бывает далеко не так часто, как в наших обычных опытах. Нужно думать, что в общей массе испытуемых встречается какой-то более или менее значительный процент лиц, кото­рым не удается фиксировать установку, стимулированную путем словесного воздействия. Есть основания полагать, что это лица, которые характеризуются наличием какой-то сте­пени аномалии — временной и случайной или, быть может, даже сравнительно постоянной и стойкой.

Но если рассмотреть ближе нормально одаренных испы­туемых, т. е. испытуемых со способностью фиксировать уста­новку на базе вербального воздействия, то нам придется при­знать, что и они значительно отличаются друг от друга по сте­пени живости фиксированной установки и легкости ее образования. На основании имеющихся у нас результатов опытов можно утверждать, что, в то время как большинство нормальных испытуемых обнаруживают способность фик­сировать установку на основе вербального воздействия лишь в слабой степени, сравнительно немного испытуемых, состо­ящих главным образом из артистов, а также студентов теат­рального института, оказываются необычайно одаренными в этом отношении: они фиксируют установку на базе представ­ления почти во всех 100% случаев, и притом фиксируют ее в достаточно сильной степени35.


35 Р. Г. Натадзе. Указ. соч.


Если рассмотреть случаи фиксированных таким образом установок со стороны их стойкости или прочности, то нам придется отметить, что установка, стимулированная вер­бальным воздействием, отличается сравнительно низкой сте­пенью стойкости: из 16 испытуемых, у которых имеется фик­сированная в этих условиях установка, у 15, т. е. у 93,8%, от­мечается сравнительно слабая фиксация установки, и только один субъект обнаруживает установку, которую можно было бы считать зафиксированной в сильной степени.

Словом, не подлежит сомнению, что фиксация установки этим способом отличается значительно более низкой степе­нью стойкости, чем это имеет место в случаях фиксации уста­новки в условиях воздействия актуальной ситуации.

Сравнительно невысокая степень стойкости, или прочно­сти, установки, фиксированной на основе представления, от­ражается и на состоянии ее других сторон, в первую очередь иа степени ее стабильности, а затем также и на ее возбудимо­сти. Из тех же опытов стало ясно, что при испытании ста­бильности интересующей здесь нас фиксированной установ­ки (испытанию подвергались 13 испытуемых, давших явно выраженную картину фиксации вербально стимулирован­ной установки), по истечении 5-15-минутных пауз после опытов ее фиксирования, сохранили ее пять испытуемых, т. е. 38,4% из общего числа их; притом, за исключением од­ного случая, в котором мы имели дело с феноменом статиче­ской установки, все эти лица обнаружили очень слабую сте­пень фиксации, а именно: двое из них дали по две иллюзии, а двое — по одной.

Словом, в этих опытах степень стабильности фиксирован­ной установки оказалась очень невысокой.

Эти данные указывают, что вербально стимулированная установка, вообще говоря, значительно менее стабильна, чем установка, возникающая в условиях непосредственного воз­действия актуальной ситуации.

То же самое приходится сказать и относительно возбуди­мости этого рода установки. При 5 установочных экспозици­ях в гаптической сфере удалось фиксировать установку толь­ко у 3 лиц — из общего числа 13 испытуемых, у которых во­обще удается вербально стимулировать установку. Если сравнить это число с числом лиц с возбудимой установкой при актуальной стимуляции, то, несомненно, оно очень низ­ко: во-первых, низший порог возбудимости там значительно выше (в то время как там достаточно бывает и одной экспо­зиции, чтобы получить ощутимый эффект фиксации, здесь для этой цели оказываются необходимыми уже 5 установочных экспозиций); во-вторых, в то время как в обычных опы­тах число лиц с таким порогом сравнительно высоко, здесь оно не выше 23%; наконец, в-третьих, эта иллюзия здесь ока­зывается очень слабой, поскольку у одного испытуемого она продолжается до 3 экспозиций, у другого — до 2 и у третьего ее хватает лишь на одну-единственную экспозицию.

Мы видим, что вербально стимулированная установка возбудима гораздо труднее, чем обычная фиксированная установка.

Есть ли какие-либо особенности в процессе угасания этой установки?

Согласно данным той же работы, обращает на себя вни­мание следующее:

а) из 36 испытуемых, дающих эффект фиксации установ­ки, 9, т. е, 25%, оказываются лицами с статическим типом установки: они дают контрастную иллюзию без изменения в течение более 30 экспозиций. В обычных опытах с нормаль­ными лицами этого нет, там таких испытуемых не более 3-5%. Дальнейшие опыты должны показать, на чем базирует­ся эта особенность вербально фиксированной установки;

б) особенно часто (52%) встречаются лица, у которых констатируется грубая динамическая установка. Это — лица, которые обнаруживают с самого же начала контрастную ил­люзию и удерживают ее без заметных изменений до того мо­мента, пока окончательно не замечают равенства критиче­ских объектов;

в) наконец, в 25% всех случаев мы имеем испытуемых с пластической установкой — число также невысокое в срав­нении со случаями установки не в воображаемой, а в актуаль­но воздействующей ситуации.

Все эти особенности процесса угасания вербально фикси­рованной установки были получены в наиболее ранних экс­периментах Р. Г. Натадзе, поставленных для разрешения вопроса о возможности такого рода установки. Дальнейшие опыты должны показать, что из этих результатов придется сохранить и что изменить в том или ином направлении.

2.  Проблема представления. Если мы окинем взором все, что получили в результате этих опытов, нам придется при­знать, что фиксация установки на базе вербального воздей­ствия является бесспорным фактом. Нет сомнения, что сло­во представляет собой специфическую для нас сферу дей­ствительности, на основе которой строится новый слой установочных состояний человека, обусловливающих и определяющих его поведение.

И вот вопрос, который сейчас стоит перед нами, можно формулировать следующим образом: чем же достигает сло­во того, что начинает играть в данном случае ту же роль, что и объективная действительность, на базе которой обычно развертывается наша деятельность? Ведь, в самом же деле, в этом случае не окружающая нас действительность, не факти­чески действующая на нас ситуация является фактором, не­посредственно определяющим возникновение установки, а только вербально опосредованная форма действительности. Мы могли бы сказать, что объективным фактором, определя­ющим возникновение установки, в данном случае является не актуальная, а лишь вербально стимулированная ситуация, Это значит, что вопрос, какая же установка возникает здесь в субъекте, зависит не от того, в каких условиях ему прихо­дится действовать, а от того, какого рода действительность имеет он в виду в выражениях, что он хочет выразить своим словом.

Итак, если в обычных случаях наших опытов с установкой мы всегда имеем дело с каким-нибудь индивидуальным отрез­ком актуальной действительности, со вполне определенной для данного лица ситуацией, то в этом случае объективным условием возникновения установки является уже только мнимая или просто идейная ситуация; субъекту приходится считаться не с реально данной, а только с идейно представ­ленной, мыслимой ситуацией.

Конечно, объективные условия возникновения установки в обоих этих случаях существенно отличаются друг от друга. Если в обычных случаях действия установки речь идет отно­сительно реально наличной объективной ситуации, то здесь мы имеем в виду ие действительно существующую, актуаль­но действующую на нас ситуацию, а лишь представленную или мыслимую.

Следовательно, мы должны признать, что в этих услови­ях речь идет относительно совершенно нового слоя установ­ки, слоя, который может быть лишь у субъектов, оперирую­щих идеей, представлением или мыслью.

Что же представляет собой эта идея? Можно было бы по­думать, что здесь вопрос касается обычного представления, т. е. воспроизведенного образа предмета, основывающегося на нашем прошлом опыте. Но в указанных выше эксперимен­тах мы имеем данные, которые не дают оснований принять эту возможность. Дело в том, что представления одного и того же предмета или явления, как известно, могут отличать­ся друг от друга прежде всего по степени интенсивности или яркости. Но в этих опытах оказывается, что момент интен­сивности или яркости не играет существенной роли: пред­ставления могут быть максимально яркими, но они оказыва­ются бессильными стимулировать активность субъекта. Сле­довательно, мы должны признать, что решающую роль в этих случаях играет не представление, не простой образ предме­та, а нечто совершенно другое.

3.  «Представление» в сновидении. Для того чтобы яснее представить себе природу специфических процессов, лежа­щих в этих случаях в основе поведения субъекта, мы долж­ны обратиться к анализу ряда случаев, в которых не только люди, но и животные кажутся носителями переживаний, ана­логичных тем, которые здесь нас интересуют.

Мы имеем в виду образы сновидений, которых, по-види­мому, не чужды люди самых примитивных ступеней разви­тия, дети на значительно ранних стадиях их жизни и, нако­нец, даже животные.

Мы должны, конечно, признать, что образы сновидений вовсе не являются по существу переживаниями активно дей­ствующих содержаний. Тем не менее они являются, бесспор­но, засвидетельствованными фактами даже на примитивных ступенях развития, где о наличии настоящих актов мышле­ния, по-видимому, и речи не может быть.

Вот одно наблюдение! Охотничья собака лежит передо мной и спит; по всем признакам она не спокойна, она скулит, временами лает, правда, глухо, но достаточно отчетливо для того, чтобы заметить, что в данном случае имеем дело с обыч­ным для нее при преследовании дичи специфическим лаем. Словом, все указывает на то, что собака «видит во сне» сце­ну охоты, в которой она как бы принимает участие.

О детских сновидениях и говорить не приходится: они до такой степени часты, что не вызывают никаких сомнений.

Конечно, то же самое нужно сказать и относительно снови­дения примитивного человека.

Словом, факты этого рода нужно считать бесспорными, и мы можем полагаться на них без колебаний.

Но если это так, если факт сновидения на этих, сравни­тельно примитивных ступенях развития не вызывает сомне­ний, то это значит, что мы должны признать, что и способ­ность представления на этих ступенях развития бесспорна; животное, в данном случае собака, имеет определенные об­разы, и они вызывают в ней соответствующие реакции — она начинает лаять. То же самое можно сказать и относительно человеческого сновидения: факт наличия в нем представле­ний как будто не подлежит сомнению. Можно сказать, что все содержание сновидения вообще складывается из образов представлений.

Но здесь нужно отметить одну из особенностей сновиде­ния. Если мы приглядимся внимательно к случаям наших представлений во сне, то увидим, что они постоянно, сейчас же по появлении трансформируются, немедленно обращают­ся в восприятия. Это бывает так часто, что возникает подо­зрение, можем ли мы в состоянии сновидения вообще, в на­стоящем смысле этого слова, иметь какие-нибудь представ­ления. Конечно, раз процесс модифицирования наших представлений в образы восприятия не вызывает сомнения, то ясно, что сомневаться в фактической данности представ­ления не приходится. Но данность эта имеет часто своеобраз­ный, до такой степени специфический характер, что стано­вится трудным считать ее обычной, настоящей данностью. Дело в том, что образы наших представлений во сне, как мы только что отметили, сейчас же, по обращении на них внима­ния, начинают становиться образами восприятия. То, что вначале начинает появляться в сознании лишь в виде отдель­ных представлений, немедленно начинает трансформиро­ваться в актуальные переживания, в настоящие восприятия, в феномены, которые фактически начинают развертываться перед нашими глазами. Мысли, которые приходят в голову во сне, сейчас же облекаются в плоть и начинают переживать­ся в виде настоящих, актуальных восприятий. Эта трансформация переживается до такой степени ясно, что не остается в ней никакого сомнения; не остается сомнения, что вот мы вспоминаем во сне что-то и уже видим, как образы этого вос­поминания немедленно начинают разворачиваться перед нами в виде настоящих, ясных содержаний восприятия.

Это наблюдение, как нам кажется, особенно близко харак­теризует содержание нашего сознания в состоянии сновиде­ний; во сне все, что мы представляем, немедленно трансфор­мируется в образы восприятий.

Этот бесспорный факт обращения содержания представ­лений в содержание восприятий представляет большой ин­терес с точки зрения вопроса о психологических особенно­стях сновидения. Раз такого рода трансформация образов представления в содержание восприятия действительно воз­можна, то это дает основание утверждать, что в сновидениях они и не отличаются друг от друга по содержанию: если вос­приятие является отражением конкретной действительно­сти, отражением индивидуально данного определенного со­держания, то то же самое нужно сказать и относительно представления во сие; в противном случае трансформация его в восприятие была бы совершенно невозможна. Раздан­ное содержание может быть содержанием представления или восприятия, безразлично, то это значит, что эти последние нисколько не отличаются друг от друга и одно и то же инди­видуально конкретное содержание может служить как в од­ном, так и в другом случае. Это значит, что восприятие и представление в состоянии сновидения не дифференцирова­ны друг от друга, они представляют собой диффузные пере­живания и представление так же конкретно и индивидуаль­но по своему содержанию, как и восприятие. Следовательно, утверждение о том, что содержание представления вообще носит в какой-то степени обобщенный характер, вряд ли в данном случае имеет достаточно основания.

Правда, в случаях неопределенности, диффузности како­го-либо содержания становится трудно отнести его к одно­му, точно определенному переживанию представления или восприятия. Но сами факты нашего сознания от этого вовсе не становятся обобщенными: они характеризуются в данном случае лишь диффузностью и неопределенностью, не пере­ставая быть переживанием, правда, малоопределенного, но все же вполне индивидуального содержания.

В аналогичных случаях мы имеем дело не с принципиаль­но обобщенным содержанием, не с совокупностью общих признаков какой-то группы явлений или предметов, а лишь с малоопределенным, диффузным переживанием, которое именно по причине этой диффузности трудно или невозмож­но бывает отнести к какому-нибудь определенному индиви­дуальному содержанию.

Таким образом, мы можем утверждать, что представле­ние, которое мы имеем в состоянии сновидений, по основным свойствам своего содержания нисколько не отличается от восприятия — одно переходит в другое, ничего не меняя в своем содержании; в состоянии сновидения дифференциро­ванных друг от друга представлений и восприятий чаще все­го не бывает.

4. Идеи на базе вербального воздействия. Если под пред­ставлением понимать переживания, которые обычно состав­ляют содержание сновидений, то мы должны признать, что они не отличаются принципиально от восприятий и могут иметь место не только у человека разных ступеней развития, но и у животных.

Таким образом, мы видим, что идеи, лежащие в основе об­суждаемых нами экспериментов с установкой на базе вер­бальной стимуляции, нельзя отождествить с «представлени­ями» в тесном смысле этого слова. Эти последние могут иметь место и на сравнительно ранних ступенях развития — не только в сновидениях, в то время как идеи, стимулирован­ные на базе словесного воздействия, могут быть констатиро­ваны лишь у обладающего речью живого существа — у чело­века.

Что дело здесь, действительно, не в индивидуальных представлениях, это видно уже из той роли, которую играет в данном случае речь. Ведь слово никогда прямо не выража­ет какого-нибудь конкретного, индивидуального образа. Оно всегда обобщает, имеет в виду всегда более или менее общее содержание. Поэтому мы скорее должны принять, что здесь речь идет о каком-то более общем, чем в случае представле­ния, процессе. Мы имеем основание утверждать, что мы здесь отступаем от конкретной сферы единично воспринимаемого или представляемого и поднимаемся в более высокую сферу мыслимого.

Это значит, что в этих случаях вступает в свои нрава спе­цифически человеческая особенность, сформировавшаяся на наиболее высоких ступенях его развития, — начинает дей­ствовать мышление.

Таким образом, выясняется, что у человека появляется вторая, более высокая форма установки, которая характери­зуется прежде всего тем, что, помимо потребности, стимули­рующей его деятельность, она предполагает наличие ситуа­ции, определяемой в категориях мышления, а не восприятия, как это бывает в случаях действующей в актуальном плане установки.

Получается такое положение: у человека вырабатывает­ся способность действовать в каком-то новом плане, в плане вторично отраженной действительности и, таким образом, открыть в себе возможность не только непосредственного, прямого ответа на действующие на него раздражения, что в той или иной степени доступно и животному, но и опосредо­ванных видов реакции на развертывающуюся перед его гла­зами широкую картину действительности.

5. Опыты на базе представлений и идей. В одной из ра­бот Р. Г. Натадзе вскрывается довольно любопытное явле­ние, которое он формулирует в следующих выражениях: «психологическая сущность сценического перевоплощения заключается в выработке установки, соответствующей пред­ставляемой (а не воспринимаемой в данный момент) ситуа­ции; вызванная представлением установка фиксируется в процессе репетиций»36. Наш автор приходит к заключению, что фиксировать установку на основе «представления» уда­ется гораздо легче способным деятелям сцены, талантливым артистам, чем лицам, не имеющим отношения к сцене или от­личающимся малой способностью к сценическому перево­площению. Особенно характерно, что способность к фикси­рованию установки на основе представления оказывается значительно более развитой у сценически более одаренных студентов, чем у менее одаренных. В ряде самых разнообраз­ных опытов автор показывает, что положение это, безусловно, обосновано: оно оправдывается в самых различных ком­бинациях экспериментальных условий.


36 Р. Г. Натадзе. О связи способности сценического перевоплощения со спо­собностью выработать фиксированную установку на основе воображе­ния // Психология. 1945. Т. III.


Для того чтобы показать, как сильно отличаются в этом отношении друг от друга сценически более одаренные лица от менее одаренных, мы обратимся к данным, суммирован­ным в табл. 16.

Таблица 16.


ris16.jpg

Здесь мы видим, что сценически одаренные субъекты значительно выделяются по своим показателям в сравнении с лицами, не имеющими отношения к сцене. Раз­ница в данном случае большая: несмотря на то что не исклю­чена возможность, что среди случайно отобранных испытуе­мых, не имеющих отношения к сцене, могли быть и лица, не лишенные способности к сценическому искусству, их данные (31,1%) оказались все же почти втрое ниже показателей ар­тистов (87,7%), как и способных студентов театрального института (80%). По-видимому, нельзя сомневаться, что сце­ническая одаренность в высокой степени положительно кор­релирует с количеством установочных иллюзий, стимулиро­ванных представлением испытуемого (в этих опытах испы­туемому предлагают словесно представить себе, что у него в правой руке больший по объему шар, а в левой — меньший). Особенно интересно, что эти данные существенно не меняются и в более осложненных условиях опытов, а именно в условиях опытов, в которых испытуемые актуально воспри­нимают раздражители, вполне противоположные представ­ляемым установочным объектам.

Испытуемые получают в руки одинаковые по весу, но раз­ные по объему объекты Шарпантье. Следовательно, ничто не мешает им получить соответствующую иллюзию. Но они имеют задание представить, что тяжести распределены в на­правлении, обратном их действительному порядку, и, следо­вательно, считать, что с той стороны, с которой воспринима­ется более тяжелый объект, у них имеется более легкий и там, где онн должны чувствовать наличие более легкого, — более тяжелый объект.

Результаты, полученные в этих опытах, показывают, что испытуемые оказываются способными преодолеть, путем представления, силу действия иллюзии Шарпантье. Выясня­ется, что в то время как в этих условиях у лиц, не имеющих отношения к театральному искусству (у служащих средней квалификации), вовсе не получаются иллюзии, у театрально одаренных испытуемых число их достигает 65,2%. Нет со­мнения, что цифра эта указывает на наличие большой разни­цы между этими категориями испытуемых.

Бесспорно, мы можем заключить, что данные об иллюзи­ях установки в этих условиях в высокой степени положи­тельно коррелируют со способностью к театральному искус­ству.

Более того, в другом варианте этих опытов подтвержда­ется, что установка фиксируется на основе представления и в тех случаях, в которых этому представлению явно проти­воречит восприятие той же модальности: если испытуемый имеет в руках, например, одинаковые по объему объекты, то при соответствующих условиях у него может фиксировать­ся установка, что, например, в правой руке у него имеется объект с большим объемом, чем в левой. Причем у лиц теат­рально одаренных это бывает значительно чаще, чем у обык­новенных испытуемых, не отобранных по этому признаку.

Не останавливаясь на других вариантах этих опытов, на их основе мы можем вообще утверждать, что способность фиксировать установку на базе представления объекта, про­тивоположного актуально воспринимаемому, распростране­на среди театрально одаренных лиц несравненно в большей степени, чем среди лиц, не имеющих отношения к театру, и тех из студентов театрального института, которые, как вид­но нз данных наблюдений над их работой, лишены артисти­ческих способностей.

Резюмируя все сказанное, мы можем повторить, что на основе данных ряда соответствующих экспериментов можно безоговорочно утверждать, что фиксированная установка на базе представления несравненно чаще вырабатывается у лиц, одаренных артистическими способностями, чем это имеет место у лиц, лишенных этих способностей.

На что указывают эти результаты? Выше мы отметили, что в этих, как и в аналогичных им опытах, исследуется не способность к живому представлению — представлению вро­де сновиденческих диффузных переживаний, а, скорее, спо­собность к какой-либо идее или мысли вообще. Но результа­ты, полученные и опытах с театрально одаренными лицами, по-видимому, в корне расходятся с этим предположением. Мы ведь не имеем никаких основании утверждать, что эти лица превосходят наших обычных испытуемых именно спо­собностью мыслить. Существуют другие пути, которые дают нам надежные основания судить об интеллектуальных способностях наших испытуемых, и их данные не всегда совпа­дают с результатами этих опытов. Это обстоятельство снова ставит перед нами тот же вопрос: что же исследуют наши эк­сперименты — мысль, идею или просто способность индиви­дуальных представлений?

Для разрешения этого вопроса мы обратимся к некото­рым из данных, обнаружившихся в процессе самих опытов. Прежде всего обращает на себя внимание значительная раз­ница между обеими категориями испытуемых: в то время как одаренные артистическими способностями лица легко разре­шают предложенную им задачу представить разрешение, скажем, в смысле, противоположном данному, лица, не име­ющие отношения к театральному искусству, в большинстве случаев достигают этого или с большим затруднением, или вовсе отказываются от этой задачи. Большинство испытуе­мых этой второй группы чувствуют необычайно сильное на­пряжение при ее разрешении: «Собираю все силы»... «Не­обычайное напряжение»... «Знаете, устал необычайно!»... «Сердце утомилось!» — говорят испытуемые этой категории. И если в конце концов им все же удается разрешить задачу, то это лишь после достаточно длинного ряда попыток — лишь после 15-26 экспозиций, в то время как для лиц дру­гой категории достаточно бывает 3-5 экспозиций.

Словом, мы можем повторить, что, в то время как сцени­чески одаренные лица легко разрешают такого рода задачи, обыкновенные испытуемые оказываются сравнительно бес­сильными сделать это.

Очень существенно отметить, как проходит этот процесс у лиц, которым он удается сравнительно легко. В тех случа­ях, в которых предложенная задача осложняется специаль­ными условиями опытов, испытуемый отмечает трудность ее разрешения. Для характеристики способа ее разрешения, к которому прибегают испытуемые этой категории — сцени­чески одаренные лица, — эти случаи представляют для нас специальный интерес.

Испытуемый фиксирует требуемое в задаче представ­ление, но вдруг неожиданно оно выпадает, и испытуемый остается на некоторое время ни с чем, пока не сумеет снова вызвать к жизни нужное представление: «Опять выключи­лась!... Снова включилась!» — говорит одна артистка. «Пой­мал было, но опять ускользнуло!... есть! опять чувствую тя­жесть!» — говорит другой испытуемый.

Таким образом, мы видим, что действительно, несмотря на значительные усложнения в условиях опытов, они проте­кают для испытуемых данной категории, вообще говоря, лег­ко, несравненно легче, чем для лиц, не имеющих отношения к сцене.

Это дает нам возможность судить, в чем заключается раз­ница в поведении обеих групп наших испытуемых. Мы ви­дим, что одна группа их — способные к сцене лица — сравни­тельно легко настраиваются к разрешению задачи, легко ак­тивируют в себе что нужно (для них достаточно бывает 3-5 экспозиций, чтобы вызвать в себе требуемое представле­ние), легко вырабатывают представление, которое от них требуется. С другой стороны, и способ вы работки этого пред­ставления у них специфический: они «включаются» или «выключаются» вовсе, они «имеют» или совершенно не име­ют его. Одним словом, впечатление таково, что представле­ние это или имеется у них в готовом виде, или его вовсе нет до тех пор, пока оно опять сразу не появится.

Это обстоятельство достаточно хорошо характеризует природу этих представлений. Нужно полагать, что это — пси­хические акты, достаточно определенно отличающиеся от того, чем руководствуются в своем поведении в этих опытах испытуемые — не работники сцены. Если они, скорее всего, пользуются в своем поведении актами мысли, или идеями, как мы предпочитаем называть их, то одаренные сценически­ми способностями лица обращаются при разрешении сто­ящих перед ними задач, как правило, не к актам мысли, а к живым, индивидуальным образам, ко вполне определенным представлениям, возникающим и действующим у них как целостные образы, которые или присутствуют в сознании в своей завершенной целостности, или же их вовсе нет там, — т. е. к переживаниям, аналогичным недифференцированным представлениям наших сновидений. Этим они в корне отли­чаются от того, что имеется в этих случаях у наших обыкно­венных испытуемых, не обладающих специфической одарен­ностью к артистической деятельности. Мы могли бы корот­ко в следующих словах сформулировать различие между ними: в то время как у лиц, одаренных к сценической дея­тельности, в ситуации наших опытов возникают индивиду­ально определенные образы или «живые» недифференциро­ванные представления, у других в тех же случаях появляют­ся идеи или мысли, которые начинают определять их деятельность через соответствующие формы установки.

Психология bookap

Конечно, нельзя сомневаться, что и первая группа наших испытуемых не лишена способности «мыслить», что в соответствующих условиях и она может демонстрировать эту свою способность, но в данном случае условия опыта таковы, что они стимулируют у них скорее активность образуемого представления, чем более или менее обобщенных процессов мысли» Если же с другой группой испытуемых этого не слу­чается, если у них активируется не способность к конкретно­му представлению, а скорее в какой-то мере отвлеченная мысль, то нужно полагать, что это происходит просто пото­му. что образное представление у этих лиц актуально не в та­кой степени, как это имеет место у первой категории испы­туемых.

Итак, мы видим, что результаты экспериментов на стиму­лирование установки на основе представления показывают, что в то время как у сценически одаренных лиц в этом случае действительно выступают индивидуальные, конкретные об­разы представлений, у обыкновенных испытуемых в дело вступают сравнительно более обобщенные психические пе­реживания.