Психология деятельности. Импульсивное поведение[51]


...

Патология воли

Изучение патологических случаев всегда имеет боль­шое значение для понимания истинной природы нормаль­ных процессов, и, разумеется, в этом отношении и патология воли не составляет исключения. Можно сказать и больше: так как экспериментальная психология воли сталкивается с исключительно большими препятствиями — в силу той ин­тимной связи, какая имеется между личностью и ее волей, — патологические явления как эксперименты, поставленные самой природой, приобретают особенно большое значение именно в психологии воли. Здесь мы получаем возможность, с одной стороны, проверить, насколько правильны соображе­ния, выработанные нами другими путями исследования, с другой стороны, здесь нам предлагается на основе нового ма­териала увидеть некоторые новые грани исследуемого нами предмета — воли: психопатология воли проверяет и пополня­ет психологию воли.

Если мы примем во внимание эту точку зрения, станет ясно, что здесь следует учесть не полную картину патологии воли, а только основные ее случаи.

1. Одна группа патологических случаев волн состоит из тех действий или отдельных движений, которые характери­зуются принудительностью. Часто больной чувствует, что движение, действие, представление которого у него неизвест­но откуда возникло, не имеет никакого смысла, что иногда оно и вред может нанести. Несмотря на это, он вынужден его выполнить и только тогда сможет почувствовать некоторое облегчение. Если же нет, то принуждение становится на­столько сильным, что больной совершенно теряет самообла­дание. Подчеркивается, что он прекрасно сознает, что дела­ет, сознает, что он хочет совершить действие, не имеющее ни­какого смысла, неуместное, неприличное, быть может, даже иногда ведущее к чьей-либо гибели. В последнем случае он призывает близких — придите, помешайте ему, заприте в комнату, чтобы он, скажем, не совершил убийства и т. д. Со­гласно Жане, для этих случаев специфично то обстоятель­ство, что больной оказывает принуждению более или менее длительное сопротивление.

Словом, у больного возникает неодолимая тенденция вы­полнить какое-либо действие или отдельное движение, тен­денция, которой он некоторое время сопротивляется как бессмысленной, безнравственной и иногда гибельной, но в конце концов все же уступает ей, если не лишен соответству­ющих технических возможностей. Больной все делает созна­тельно, он не знает только, откуда в нем появилась эта не­одолимая и бессмысленная тенденция.

В эту группу патологических случаев входят действия и движения различной сложности, начиная от простейших, каковы: так называемые неоправданные движения псих­астеников (тики), поднимание и опускание лопаток, качание головы, словно для проверки, хорошо ли надета шапка, и кончая довольно сложными действиями: самоубийство, под­жог и т. д.

Для того чтобы вполне ясно осознать особенности этой группы патологических случаев, познакомимся с одним ин­тересным наблюдением. В клинику нервных заболеваний приходит женщина, которая жалуется на следующее явле­ние: уже несколько лет как у нее появилась совершенно не­понятная привычка — желание свистеть, причем с такой силой, что она абсолютно не в силах противодействовать это­му желанию и вынуждена уступить ему. Свист сопровожда­ется движениями рук, словно она что-то от себя отгоняет, от чего-то отказывается, потом она успокаивается и до нового приступа чувствует себя вполне нормальным человеком.

Что можно сказать об этих явлениях? Для понимания их природы нам следует особо рассмотреть их специфические особенности. Больной в общем психически хорошо сохранен, но у него возникает неодолимое стремление выполнить опре­деленные движения. Он вполне сознательно относится к это­му стремлению, сознает его бессмысленность, но не знает, откуда оно исходит, для чего ему нужны эти движения.

Мы уже знаем, что действие не прямо вызывается стиму­лом, а через посредство установки, созданной им в субъекте. Мы знаем, что действие определяется этой установкой. В этом мы убедились как при рассмотрении импульсивного поведе­ния, так и при изучении волевого поведения. Надо полагать, что и в патологических случаях роль играет установка, лежа­щая в основе того действия, импульс которого чувствует больной и которому он не в силах противостоять. Если пред­положить, что когда-то по какой-либо причине у субъекта возникла установка определенного действия, что она проч­но в нем закрепилась и в то же время он ничего не знает ни о субъективном, ни об объективном ее факторах, тогда станет понятно, почему он чувствует такую стойкую тенденцию определенного действия и почему он не знает, откуда исхо­дит эта тенденция.

То, что такое состояние возможно (чтобы человек чув­ствовал неодолимую тенденцию к некоему действию, но при­том совершенно не знал бы, зачем и почему он хочет его вы­полнить) — это мы знаем из факта постгипнотического вну­шения. Указанный фактор настолько наглядно напоминает наши патологические случаи, что их отождествление вполне возможно.

Ежели мы возьмем под наблюдение одного из таких боль­ных, а затем какому-либо здоровому субъекту в гипнотиче­ском сне внушим задание выполнить после пробуждения именно то действие, неодолимую тенденцию к которому об­наруживает наш больной, мы увидим, что между этими дву­мя субъектами — больным и здоровым — нет никакой разни­цы: и один и другой будут чувствовать одинаково сильную тенденцию к выполнению одного и того же действия. Разли­чие будет только в том, что одному мы в гипнотическом сне внушили выполнение этого действия, а у другого мы не зна­ем, откуда оно появилось. Разве мы не имеем полного осно­вания думать, что по сути дела основа этой тенденции у обо­их должна быть одинакова: патологическая тенденция боль­ного должна быть того же происхождения, что и внушенная тенденция здорового! Но мы знаем, что внушение при гип­нотическом сне создает соответствующую установку, кото­рая, продолжая существовать и после пробуждения, застав­ляет субъекта выполнять определенные действия.

Итак, основой постгипнотического внушения является установка» Это экспериментально доказанное, бесспорное положение. Следовательно, можно считать доказанным и то, что в основе патологической, неодолимой тенденции долж­на быть тоже установка.

Как уничтожить у субъекта вытекающую из постгипноти­ческого внушения тенденцию? Совсем просто. Достаточно убедить его, что эта тенденция внушена ему в гипнотическом сне, чтобы он тотчас избавился от нее. Этот факт несомнен­но указывает и на то, как излечить упомянутое заболевание воли. Есть факты, убеждающие нас в том, что и здесь имеет силу тот же прием, посредством которого мы рассеяли постгипнотическое внушение. Вышеупомянутая больная сама собой излечилась, как только во время беседы, прове­денной с ней при гипнотическом сне, удалось выяснить ту по­требность и ситуацию, на почве которых возникла установ­ка, лежащая в основе ее заболевания.

2. Патологическая слабость воли известна под названием абулии. Множество случаев абулии описано в психопатоло­гической литературе. Один из них мы назвали выше (случай Жане). Здесь мы приведем один очень известный случай, описанный впервые Бийо. Один болевший абулией нотари­ус должен был заключить договор. Он написал текст с нача­ла до конца, оставалось его только подписать. Но этого он не смог сделать! Десять, сто раз пытался он написать свою фа­милию. Никак не получалось. Как только он приближал перо к бумаге, рука отказывалась служить, тогда как она совер­шенно беспрепятственно выполняла в воздухе все те движе­ния, какие были нужны для написания его фамилии. Только после 45 минут мучительных стараний удалось ему подпи­саться, да и то очень неуклюже.

Абулическая слабость воли чаще всего характерна для врожденной невропатии, истерии и психастении. У нее мно­го разновидностей. В сущности же мы везде имеем дело с од­ним и тем же явлением: у больного необычайно снижена спо­собность даже самой простой преднамеренной активности.

Известные в психологической литературе попытки объ­яснения этого явления различны.

Рибо полагает, что это заболевание следует объяснить снижением чувства. Когда ничего не привлекает, все безраз­лично, ничто не радует и не огорчает, какой же, мол, может быть разговор о какой-либо способности к действию, о ка­кой-либо активности, волевом усилии! Однако приведенный выше случай с нотариусом плохо согласуется с этой теори­ей: нотариус вовсе не был безразлично настроен к тому, что ему следовало сделать. Случаи абулии настолько мало связа­ны с безразличием или апатией, что, по мнению некоторых авторов (Вернике, Крафт-Эбинг и др.), напротив, основой абу­лии следует считать сильную эмоциональную возбудимость.

Интересна теория П. Жане. Согласно этой теории, в слу­чае абулии нарушена функция реальности: больной живет как бы в чужой стране, он не в силах принять решение, скон­центрировать внимание на чем-либо, имеющем реальное зна­чение. И вот поэтому он хорошо выполняет лишь дело, ли­шенное значения, или такое, ответственность за которое не­сет не он, а кто-либо другой.

Проще было бы следующее объяснение. В чем затрудня­ется абулик? Он не в состоянии действовать; его поведение не может протекать беспрепятственно, как это обычно быва­ет у нормального человека. Следовательно, надо полагать, что у него нет установки соответствующей деятельности, ибо, как мы знаем, процесс деятельности направляется уста­новкой. Без установки, может быть, удастся сделать какое- либо отдельное движение, но деятельность как осмысленная система движений немыслима без нее. Поэтому при истери­ческом параличе больной хорошо выполняет отдельные дви­жения. Следовательно, мышечная система у него не повреж­дена, но, несмотря на это, он не в состоянии объединить эти движения в осмысленное действие; истерик, например, не может ходить. Однако, если у него появится установка, па­ралич исчезнет бесследно. Может случиться, что у абулика только под влиянием мыслимой ситуации не возникает уста­новка, а в непосредственной ситуации она действует нор­мально. Так бывает, например, в случае психастении, когда больной, будучи в одиночестве, хорошо выполняет то или иное действие, например пишет, но в присутствии другого человека это ему не удается.

Итак, изучение случаев абулии опять-таки говорит в пользу того соображения, что решающая роль в волевом про­цессе, видимо, принадлежит установке. То, что у абулика и в самом деле имеется специфический дефект именно в этой сфере, подтверждается экспериментальными данными. В ре­зультате специальных опытов выяснилось, что в случае пси­хастении выработанная однажды установка очень недолго­вечна — она быстро исчезает; установка психастеника ла­бильна.

Более интересны с точки зрения теории установки случаи так называемой апраксии. О ней мы уже говорили мимо­ходом, а теперь рассмотрим ее несколько подробнее. После Г. Липмана, первым описавшего это заболевание, под назва­нием апраксии обозначают случаи, когда больной, несмотря на полную сохранность двигательного аппарата, не в состоя­нии выполнить даже самое простое произвольное действие.

Назовем некоторые классические случаи: а) один больной Джексона никак не мог высунуть язык, когда этого требовал врач, но он совершенно свободно смачивал губы языком, ког­да у него возникал к этому соответствующий импульс; б) больной Гольдштейна не мог, по предложению врача, за­крыть глаза, но, когда он ложился спать, это не представляло для него никакой трудности; в) известны случаи, когда боль­ной апраксией прекрасно застегивал и расстегивал пуговицы на своей одежде утром и вечером, когда он одевался и разде­вался. Но стоило ему предложить расстегнуть пуговицу, ког­да в этом не было прямой нужды, чтобы сразу эта простая операция становилась для него совершенно невыполнимой; г) интересны описанные Липманом случаи так называемой идеаторной апраксии. Больной абсолютно не в состоянии правильно выполнить какой-либо достаточно сложный акт; он хорошо выполняет все частичные акты, входящие в этот сложный акт, но путается, не может соблюсти их правильную последовательность, которая бы привела к выполнению все­го сложного действия, у него, по словам Липмана, нарушена «формула действия».

Природа апраксии станет необычайно ясной, как только мы станем рассматривать ее в аспекте теории установки. И в самом деле, сразу бросается в глаза то, что больной в одном случае прекрасно выполняет одно действие, а в другом — об­наруживает полную неспособность к повторению того же действия. Что может быть причиной этого явления, как не то, что в одном случае у него есть установка, соответствующая надлежащему действию, а в другом нет. Но когда, в каких ус­ловиях есть у него эта установка, а в каких она отсутствует? Когда актуальная потребность требует выполнения опреде­ленного действия — для сна нужно закрыть глаза, а чтобы раздеться и лечь в постель, надо расстегнуть пуговицы, — больной не затрудняется в его выполнении. Следовательно, в подобных условиях у него полностью сохранена способ­ность соответствующего поведения.

Но когда у больного нет актуальной потребности того же действия и когда он должен выполнить действие, требуемое воображаемой ситуацией, тогда все нарушается и он не в со­стоянии выполнить даже простое привычное действие: вооб­ражаемая или мыслимая ситуация не имеет силы вызвать в нем соответствующую установку. Бесспорно, у больного по­вреждена воля.

Единственное, что требует здесь объяснения, это — поче­му мы говорим о воображаемой или мыслимой ситуации, ког­да больному предлагают что-либо сделать. Сомнения нет, что самому больному вовсе не требуется решать то, что ему пред­лагают. Следовательно, в ситуации его актуальных потреб­ностей нет ничего такого, что требовало бы выполнения это­го действия. Действительно, актуальная ситуация больного такова: он находится в комнате врача, его осматривают, обследуют состояние его здоровья. Эта ситуация вовсе не требует расстегивания пуговиц или высовывания языка. Следовательно, желая выполнить задание врача, он должен вообразить, сделать актуальной ситуацию, требующую вы­полнения этого акта. Следует думать, что, очевидно, в неко­торых случаях он не в состоянии сделать это, а в других — он, возможно, и представит соответствующую ситуацию, но по­следняя не может создать в нем необходимой установки.

Таким образом, природа апраксии становится вполне по­нятной, если мы ее рассматриваем как заболевание воли. Тог­да неудивительно, что в актуальной ситуации больной сохра­няет способность выполнять соответствующие действия — импульсивное поведение у него не повреждено.