Глава 36. Поддержка рыночной реформы в РФ: предупреждения с Запада.

Весь раздел, посвященный тому, как была воспринята в широких кругах нашей интеллигенции доктрина и практика "рыночной реформы" в РФ, полезно заключить суждениями и оценками западных экономистов и философов, причем в большинстве своем специалистов либерального толка. В этих суждениях трудно усмотреть и корысть советских "консерваторов", якобы пекущихся о сохранении своих привилегий, и фанатизм "красно-коричневых", якобы отвергающих западную хозяйственную систему из-за своей идеологической ограниченности.

Дадим слово самим западным авторитетам, пусть наши честные интеллигенты, считающие себя либералами и демократами-западниками, услышат из их уст, какие грубые и фундаментальные ошибки они допустили, поверив подряд трем командам реформаторов, от Горбачева до Путина.

Прежде всего, зафиксируем, что уже к середине 90-х годов мнение о том, что экономическая реформа в РФ "потерпела провал" и привела к "опустошительному ущербу", стало общепризнанным среди западных специалистов. Нобелевский лауреат по экономике Дж.Стиглиц, безусловный сторонник рыночной экономики, дает оценку совершенно ясную, которую невозможно смягчить: "Россия обрела самое худшее из всех возможных состояний общества - колоссальный упадок, сопровождаемый столь же огромным ростом неравенства. И прогноз на будущее мрачен: крайнее неравенство препятствует росту, особенно когда оно ведет к социальной и политической нестабильности"365.


365 Дж.Стиглиц. Глобализация: тревожные тенденции. М.: Мысль. 2003. С. 188.


Вдумаемся в этот вывод: в результате реформ мы получили самое худшее из всех возможных состояний общества . Значит, речь идет не о частных ошибках, вызванных новизной задачи и неопределенностью условий, а о системе ошибок , о возникновении в сфере сознания "странных аттракторов", которые тянули к выбору наихудших вариантов из всех возможных, тянули к катастрофе. Какое же русская интеллигенция, которая поддерживала доктрину этих реформ и забрасывала цветами ее авторов, имеет право уклоняться теперь от честного анализа этих ошибок!

В 1996 г. целая группа американских экспертов, работавших в РФ, была вынуждена признать: "Политика экономических преобразований потерпела провал из-за породившей ее смеси страха и невежества"366. Страх - это эмоция, он вне рациональности. Причины нашей драмы в том, что эмоции типа параноидального страха не были обузданы разумом - логикой и расчетом. В большой мере это произошло вследствие постыдной для интеллигенции слабости - невежества . Очень многие из ошибочных установок наша образованная публика приняла просто потому, что мало знала и искала не достоверности, а убеждений. И речь идет вовсе не только о ее поводырях-реформаторах, а и о массе образованных людей.


366 А.Эмсден, М.Интрилигейтор, Р.Макинтайр, Л.Тейлор. Стратегия эффективного перехода и шоковые методы реформирования российской экономики. - Шансы российской экономики. Анализ фундаментальных оснований реформирования и развития. Вып. 1. М.: Ассоциация "Гуманитарное знание". 1996. С. 65-85.


Эмсден и др. пишут в своем докладе: "Несмотря на плачевные результаты, неуклонное следование логике шоковой терапии в России и Восточной Европе было в какой-то мере добровольным, отражая взгляды части интеллигенции. Для многих интеллигентов стало символом веры, что быстрая радикальная экономическая реформа абсолютно необходима, дабы избежать обратного хода событий после очередных выборов. Тем экономистам в бывшем Советском Союзе и Восточной Европе, которые возражали против принятых подходов, навешивали ярлык "скрытых сталинистов" (Эмсден, с. 67).

Заметим, что в самой РФ о катастрофическом провале реформ, ведущихся по схеме МВФ, говорили вовсе не только "скрытые сталинисты", а и вполне либеральные экономисты-"рыночники", по разным причинам сохранившие независимость суждений. Н.Петраков и В.Перламутров писали в академическом журнале: "Анализ политики правительства Гайдара-Черномырдина дает все основания полагать, что их усилиями Россия за последние четыре года переместилась из состояния кризиса в состояние катастрофы. Взяв на вооружение концепцию финансовой стабилизации, имеющую весьма ограниченное и производное значение, они стали множить дестабилизирующие факторы"367.


367 Н.Петраков, В.Перламутров. Россия - зона экономической катастрофы. - Вопросы экономики. 1996, № 3, с. 76.


Итак, в огромной стране совместными усилиями политиков и влиятельного интеллектуального сообщества, при поддержке широких слоев интеллигенции искусственно создана хозяйственная и социальная катастрофа. Казалось бы, перед российской интеллигенцией и особенно перед научным сообществом возник очень важный в теоретическом и еще более в практическом плане объект исследований, анализа, размышлений и диалога. Очевидно, что обществом совершена ошибка (корыстные и преступные соображения политиков - лишь отягощающие обстоятельства этой ошибки), но за прошедшие десять лет никакого стремления к рефлексии по отношению к программе реформ в среде интеллигенции не наблюдается! Гораздо больше анализом того, что произошло в России, озабочены ученые Запада. Разве это не говорит о том, что что-то важное сломалось в сознании нашего образованного слоя?

Дж.Стиглиц констатирует: "Россия представляет собой интереснейший объект для изучения опустошительного ущерба, нанесенного стране путем "проведения приватизации любой ценой"... Программа стабилизации-либерализации-приватизации, разумеется, не была программой роста. Она была нацелена на создание предварительных условий для роста. Вместо этого она создала предварительные условия для деградации. Не только не делались инвестиции, но и снашивался капитал - сбережения испарились в результате инфляции, выручка от приватизации или иностранные кредиты были растрачены. Приватизация, сопровождаемая открытием рынка капитала, вела не к созданию богатства, а к обдиранию активов. И это было вполне логичным" (Стиглиц, с. 81, 176).

То есть, реформаторы под аплодисменты широких слоев интеллигенции совершили ошибки, которые можно было предсказать чисто логическим путем (и их предсказывали с большой точностью). Это ошибки тривиальные . Чтобы их не видеть, надо было впасть в аномальное, болезненное состояние сознания. Но надо же когда-то заняться лечением!

Были и более важные ошибки, которые не обязан рассматривать Дж.Стиглиц, но обязана понять российская интеллигенция. Реформаторы убили хозяйственный организм , а строения его не знают. И всякие ссылки на реформы Тэтчер, у которой якобы учился Чубайс, на приватизацию лавочек и мастерских в Польше при Лехе Валенсе - ложь и издевательство над здравым смыслом. Никакого подобия это не имеет промышленности СССР, которая представляла из себя один большой комбинат. Не может врач, на руках которого из-за его ошибки умер пациент, не задуматься о сути этой ошибки, не раскопать ее причин. Это было бы противоестественно, противоречило бы главным нормам врачебного сознания. Но ведь интеллигенция, призывавшая народ поддержать реформы, как раз и выступила в роли врача, обещавшего вылечить болезни нашего хозяйства. И вот, совершены тяжелые ошибки, хозяйство загублено - и никаких признаков рефлексии.

Были ли эти ошибки неизбежны, стояла ли перед реформаторами и их "группой поддержки" сложная задача, на которую не могла дать ответа экономическая наука? На этот вопрос можно ответить вполне определенно: нет, никаких непреодолимых сложностей не было, провал реформы был надежно предсказан специалистами самых разных политических направлений. Дж.Стиглиц подчеркивает: "За последние пятьдесят лет экономическая наука объяснила, почему и при каких условиях рынки функционируют хорошо и когда этого не происходит " (Стиглиц, с. 253). Причина нашей катастрофы - именно смесь политического интереса ("страха") и невежества.

Перечислим, кратко, главные ошибки, совершенные в ходе реформы в РФ. Они взаимосвязаны, и их трудно расположить в иерархической последовательности. Можно сказать, что была совершена одна большая фундаментальная ошибка, которая слегка по-разному видится с различных точек зрения.

Как известно, в качестве цели реформ было декларировано превращение советской хозяйственной системы в экономику свободного рынка, причем западного (и даже не вообще западного, а англосаксонского) типа. Когда в 1988-89 гг. академики от А до Я (от Аганбегяна до Яковлева) заговорили о переходе к свободному рынку, это поначалу воспринималось как мистификация, как дьявольская хитрость ради каких-то политических махинаций, которые задумал Горбачев. Казалось невероятным, чтобы наши миллионы образованных людей поверят в эту нелепость. Немногие видные западные экономисты, которые могли в тот момент вставить слово в каком-нибудь интервью для советской прессы, тоже были в недоумении. Например, английский историк экономики Теодор Шанин в интервью "Известиям" (25 февраля 1989 г.) сказал: "Меня смущает, когда у вас говорят о свободном рынке Запада. Где он? Его нет. Скажем, цены на молоко в Англии определяет правительство, а не рынок".

Чуть позже Дж.Гэлбрейт сказал об этих планах наших реформаторов более откровенно: "Говорящие - а многие говорят об этом бойко и даже не задумываясь - о возвращении к свободному рынку времен Смита не правы настолько, что их точка зрения может быть сочтена психическим отклонением клинического характера. Это то явление, которого к нас на Западе нет, которое мы не стали бы терпеть и которое не могло бы выжить" ("Известия", 31 янв. 1990).

Психическое отклонение клинического характера - вот как это воспринималось западными специалистами, не имеющими причин лгать!

Навязывая обществу определенную доктрину реформ, политики, в том числе с академическими титулами, утверждали, что они опираются на самую современную и эффективную экономическую теорию - неолиберальную. Политики были недобросовестны, в этом уже не может быть сомнений. Но со стороны интеллигенции вера в теорию , которой никто не изучал и никто не обсуждал, смахивает на идолопоклонство. Ведь даже сами творцы этой теории честно предупреждали, что она имеет ограниченное поле действия, а именно - общество, проникнутое "духом капитализма", т.н. "протестантской этикой" наживы как благой высшей цели. Лауреат Нобелевской премии по экономике Дж. Бьюкенен так определил то условие, при котором экономическая теория обладает полезностью: "Теория будет полезной, если экономические отношения распространены в достаточной степени, чтобы возможно было прогнозировать и толковать человеческое поведение. Более того, экономическая теория может быть применима к реальному миру только в том случае, если экономическая мотивация преобладает в поведении всех участников рыночной деятельности"368.


368 Дж. Бьюкенен. Конституция экономической политики. Расчет свободы. М., 1997. Т. 1. С. 53.


Принятие неолиберальной доктрины для реформирования отечественной экономики поразительно и потому, что это означало очевидный разрыв непрерывности, самоотречение , отказ от всякой исторической преемственности принципов хозяйственного развития - и одновременно от принципов экономической рациональности вообще. Как могли пойти на это интеллигентные люди, считающие себя русскими, даже православными! Ведь это редкостный случай в истории культуры.

Американские эксперты пишут: "Анализ экономической ситуации и разработка экономической стратегии для России на переходный период происходили под влиянием англо-американского представления о развитии. Вера в самоорганизующую способность рынка отчасти наивна, но она несет определенную идеологическую нагрузку - это политическая тактика, которая игнорирует и обходит стороной экономическую логику и экономическую историю России" (Эмсден и др., с. 65).

Никаких шансов на успех такая реформа не имела. Народное хозяйство любой страны - это большая система, которая складывается исторически и не может быть переделана исходя из доктринальных соображений - даже если на время политикам удается пробудить массовый энтузиазм и радужные иллюзии. В данном же случае устойчивой массовой поддержки неолиберальная доктрина реформ в СССР и РФ не получила, что показали многочисленные исследования и самые разные способы демонстрации позиции "послушно-агрессивного большинства" ("совка", "люмпена", "иждивенца" - сам набор ругательств, которыми осыпали идеологи реформ большинство населения, говорит о неприятии реформ).

Это и поражает западных обозревателей. В большом американском докладе сказано: "Критически важным политическим условием экономического успеха является разработка стратегии перехода, опирающейся на широкую поддержку общества . Без такой поддержки, без изначальной социальной направленности реформ ни одну из них нельзя считать "необратимой"... С точки зрения развития, нынешний режим, основанный на неолиберальной политике - тупик. Он не способен провести истинные реформы в демократическом духе. Неолиберальная доктрина фактически не имеет общественной поддержки, что диктует авторитарную тактику проведения болезненных и непопулярных мер (которые несовместимы и с задачами развития). Все, что формируется в современных условиях, - зыбко и непостоянно" (Эмсден и др., с. 66, 81).

Понятно, что правящая верхушка США была заинтересована в том, чтобы разрушить экономику СССР, расчленить его и втянуть его куски в свою орбиту. Холодная война - война на уничтожение. В западной литературе, однако, экономическая часть этой доктрины трактуется как ошибка. Дж. Грей пишет: "Ожидать от России, что она гладко и мирно примет одну из западных моделей, означает демонстрировать вопиющее незнание ее истории, однако подобного рода ожидания, подкрепляемые подслеповатым историческим видением неолиберальных теоретиков, в настоящее время лежат в основе всей политической линии Запада"369.


369 Дж. Грей. Поминки по Просвещению, М.: Праксис. 2003. С. 81.


Мотивация западных политиков нас мало волнует. Нас волнует тот факт, что российская интеллигенция должна была на время совсем ослепнуть, чтобы поверить западным политикам и их подслеповатым теоретикам. Ведь даже если бы либеральная доктрина была хороша для условий Запада (хороша ли она для них, это особый вопрос), она совершенно не могла привести к успеху в России, какие бы законы ни принимали Верховный Совет РСФСР или Госдума РФ. Это странное идолопоклонство, слепая вера в Закон, которую проявили наши интеллигенты, просто пугает.

Дж. Грей пишет о приверженцах неолиберализма: "Его сторонники либо не понимают роли культуры в поддержании политического порядка и обеспечения легитимности рыночных институтов, либо отвергают ее как нечто иррациональное. Они убеждены, что только система общих, обязательных для всех законов, якобы воплощающих общепринятые представления о правах, - это единственное, что требуется для стабильности рыночных институтов и либерального гражданского общества. Такая разновидность либерального легализма не учитывает или отрицает, что рыночные институты не станут стабильными, - во всяком случае в своем сочетании с демократическими институтами, - пока они будут расходиться с преобладающими понятиями о справедливости, нарушать иные важные культурные нормы или оказывать слишком разрушительное воздействие на привычные ожидания граждан. Короче говоря, этот либерализм отрицает очевидный факт, что абсолютно свободный рынок несовместим с социальной и политической стабильностью, в то же время стабильность самих рыночных институтов с гораздо большей мере зависит от того, насколько они приемлемы в политическом и культурном отношении, чем от совокупности правовых норм, призванных определять их рамки и защищать их" (Грей, с. 201-202).

Идолопоклонством отдает и слепое убеждение в том, что России (СССР) следовало копировать Запад - сначала в соревновании с ним, потом в имитации его. И эта тяга к имитации, к отказу от творчества и синтеза, от широкого сравнения разных вариантов, испытанных в различных культурах, вдруг проявилась с тупой силой именно в интеллигенции! Ее символом веры стал давно, казалось бы, изжитый в просвещенном сознании примитивный евроцентристский миф о том, что Запад через свои институты и образ жизни выражает некий универсальный закон развития в его наиболее чистом виде. Этот миф используется в западной пропаганде и психологических войнах - а у нас его носителем стала интеллигенция!

Либеральный философ Дж.Грей пишет: "Вместо того, чтобы упорствовать в своей приверженности несостоятельному проекту апологетического либерального фундаментализма, следует признать, что либеральные формы жизни сообщества принимают по воле случая и сохраняют благодаря идентичности, сформировавшейся у индивидов в силу того же исторически случайного стечения обстоятельств, причем своим случайным характером и идентичность, и судьба либеральных сообществ ничем не отличаются от всех других. Тем самым мы признаем, что либеральные убеждения и либеральные культуры - это конкретные социальные формы, которым не положено никаких особых привилегий ни со стороны истории, ни со стороны человеческой природы" (Грей, с. 167).

Выбор за образец для построения нового общества именно Соединенных Штатов Америки - страны, искусственно созданной на совершенно иной, нежели в России, культурной матрице - не находит никаких рациональных объяснений. Трудно сказать, какие беды нам пришлось бы еще испытать, если бы у реформаторов действительно хватило сил загнать нас в этот коридор.

Этот выбор поражает западных либералов. Дж. Грей пишет: "Значение американского примера для обществ, имеющих более глубокие исторические и культурные корни, фактически сводится к предупреждению о том, чего им следует опасаться; это не идеал, к которому они должны стремиться. Ибо принятие американской модели экономической политики непременно повлечет для них куда более тяжелые культурные потери при весьма небольших, чисто теоретических или абсолютно иллюзорных экономических достижениях" (Грей, с. 192).

И ведь в этом сходятся и английский либерал Дж. Грей, и основоположники современной русской культуры! Гоголь в своих размышлениях о Западе страдал не только от страха за судьбу России, но и при виде угрозы душе европейца. А поскольку уже было ясно, что США стали наиболее полным выразителем нового духа Запада, о них он и сказал, перефразируя Пушкина: "Что такое Соединенные Штаты? Мертвечина; человек в них выветрился до того, что и выеденного яйца не стоит"370.


370 На деле Пушкин выразился так: "Мне мешает восхищаться этой страной, которой теперь принято очаровываться, то, что там слишком забывают, что человек жив не единым хлебом".


Надо к тому же вспомнить, что, в отличие от образованного слоя, массовое сознание СССР вовсе не было так жестко привязано к ориентации на США - люди без высшего образования разумно считали, что для нашей страны гораздо полезнее было бы поучиться реформам у стран Юго-Восточной Азии. Это показали широкие опросы 1989-1990 гг. Ориентация на зарубежный опыт расщепляется так резко, что можно даже говорить о двух противоположных векторах. В "общем" опросе населения СССР в 1989-1990 гг. (опрос в "выборке") опыт Японии назвали самым ценным 51,5%, а в опросе через "Литературную газету" (пресс-опрос), то есть среди интеллигенции, - только 4%! При этом социологи уточняют: "Те, кто назвал ценным для нашей страны опыт США, в пресс-опросе чаще называют в ряду главных событий года (в сравнении с упомянувшими другие страны) возвращение доброго имени академику Сахарову (31%, в аналогичной группе по выборке - 6%), возникновение народных фронтов (14%, в подобной же группе по выборке - 3%). Иначе говоря, ориентация на достижения США предполагает более активную заинтересованность в процессах демократизации, политического обновления страны. Япония же крайне редко называется сторонниками политических реформ"371.


371 Есть мнение! М.: Прогресс, 1990. С. 95-96.


Однако несмотря на явную ориентацию массового сознания на опыт Азии (Япония и Китай в сумме набрали 63,5% высших оценок в общей выборке) наши реформаторы, начиная с Явлинского и кончая нынешними, пошли за "чикагскими мальчиками", как за крысоловом с его дудочкой. Никаких интеллектуальных ресурсов не было направлено на изучение, обсуждение и освоение опыта модернизации и рыночных реформ в азиатских странах, никаких усилий не было сделано для сохранения там тех прочных позиций, которые кропотливо создавались в советское время. Ценным для нас опытом Японии, Китая, Кореи просто пренебрегли. Американские эксперты пишут: "За пренебрежение восточно-азиатской моделью постсоциалистические страны уплатили очень высокую цену. Ведь по крайней мере два краеугольных камня восточно-азиатского "чуда" имелись также в России и Восточной Европе: высокий уровень образования и равномерность распределения доходов" (Эмсден, с. 76).

Тотальная ориентация российских реформаторов на Запад была вдвойне неразумной оттого, что тот Запад, утопический образ которого создавался в пропагандистских целях во время холодной войны и перестройки, разрушается вместе с советской системой, ибо он, как ее антагонист, в большой мере и был порождением холодной войны. Куда собирались и собираются "входить" наши режимы от Горбачева до Путина? Уже в 1990 г. обнаружился глубокий кризис всех западных институтов, симптомом которого стали "странные войны" и еще более странные рассуждения политиков. Образец растаял в воздухе, а за ним все равно тянутся, поощряемые западными политиками параноидального типа, хотя и внешне разными, вроде Клинтона и Буша.

Дж.Грей пишет об этом провале в логике: "Те, кто формирует общественное мнение и делает политику на Западе, говоря о посткоммунистических государствах в переходный период, практически единодушно предполагают, что перестройка этих государств происходит по западному образцу, и их интеграция в целостный международный порядок опирается на власть и институты Запада. В основе этой почти универсальной модели лежат анахроничные и абсолютно изжившие себя допущения... Подобного рода допущения игнорируют обусловленность этих институтов особой стратегической ситуацией времен холодной войны, а также тот факт, что по мере дезинтеграции послевоенного мироустройства они все больше утрачивают для нас привлекательность... Сегодня ситуация такова, что на Западе нет ни одной достаточно стабильной системы институтов, куда на практике могли бы интегрироваться бывшие коммунистические государства. Реальной перспективой здесь, скорее всего, является прямо противоположная тенденция, ведущая к распространению экономического и военного хаоса постсоветского мира на Запад" (Грей, с. 75-77).

Более того, на исходе неолиберальной волны обнаружилась глубина того кризиса западной экономической системы, который был не создан, но усугублен неолибералами. Холодная война, которая сплачивала Запад как цивилизацию и как общество, после ее внезапного прекращения создала вакуум, который было нечем заполнить. Запад болен - как же можно было нашей огромной стране брать его в этот момент за образец!

Дж.Грей продолжает высказанную выше мысль: "Поистине самая изощренная и жестокая ирония истории заключается в том, что кризис легитимности институтов западного рынка, которого неомарксистские теоретики вроде Хабермаса напрасно ждали в течение десятилетий экономического процветания и холодной войны, по-видимому, наступает теперь, в новом историческом контексте, уже в отсутствие враждебного соседства Советов" (Грей, с. 80). В другом месте он развивает эту мысль так: "Саморазрушение либерального индивидуализма, которое Йозеф Шумпетер предвидел еще в 40-х годах ХХ века, скорее всего, произойдет быстро, особенно теперь, когда крах Советского Союза лишил западные институты легитимности, придаваемой им соперничеством с системой-антагонистом, и когда восточно-азиатские общества более не связаны ограничениями послевоенного устройства и могут идти собственным путем развития, все меньше заимствуя западный опыт" (Грей, с. 170).

И уж совсем глупо (если отбросить версию о злом умысле) было для политиков ориентироваться в своих реформах на Запад в условиях спада производства и ухудшения жизни большинства населения. Ибо Западный образ жизни если и терпим, то только при росте благосостояния. Любое снижение уровня жизни, даже по нашим меркам вообще незаметное, Запад переживает исключительно болезненно. Вот тогда здесь верх берет иррациональность, вплоть до безумия - и появляются бесноватые фюреры, скинхеды или неолибералы. Дж. Грей пишет: "Именно смутное или негласное признание факта, что перед рыночными институтами в пору низкой эффективности экономики всегда встает проблема легитимности, и привело многих фундаменталистски настроенных идеологов экономического либерализма к необходимости поступиться рационалистической чистотой доктрины и соединить ее с определенными разновидностями морального или культурного фундаментализма" (Грей, с. 202).

Заметим, что в болезненной форме, с отходом от рациональности произошло в среде интеллигенции и крушение западнической иллюзии. Уже летом 1994 г. социологи ВЦИОМ пишут: "На протяжении последних лет почвеннические сантименты характеризовали прежде всего необразованную публику. Теперь наиболее яростными антизападниками выступили обладатели вузовских дипломов, в первую очередь немолодые. (Респондент этой категории ныне обнаруживает врагов российского народа на Западе вдвое чаще, чем даже такая, преимущественно немолодая и традиционно консервативная среда, как неквалифицированные рабочие).

Именно эта категория людей (а не молодежь!) в свое время встретила с наибольшим энтузиазмом горбачевскую политику "нового мышления" и оказала ей наибольшую поддержку. Теперь они зачисляют Запад во враги вдвое чаще, чем нынешние образованные люди более молодого возраста"372. Здесь интересна именно неустойчивость сознания интеллигенции "перестроечного" времени. А по сути проблемы молодежь вскоре подтянулась к старшим. В январе 1995 г. 59% опрошенных (в "общем" опросе) согласились с утверждением "Западные государства хотят превратить Россию в колонию" и 55% - что "Запад пытается привести Россию к обнищанию и распаду". Но уже и 48% молодых людей с высшим образованием высказали это недоверие Западу373.


372 А.Г.Левинсон. Власть, бизнес и Запад. - Экономические и социальные перемены: мониторинг общественного мнения. М.: ВЦИОМ. 1994, № 4, с. 24.


373 Л.Д.Гудков. Динамика этнических стереотипов. - Экономические и социальные перемены: мониторинг общественного мнения. М.: ВЦИОМ. 1995, № 2, с. 25.


Однако можно сказать, что перечисленные выше ошибочные шаги к принятию общей доктрины реформ имели все же преходящий характер. Да, Запад сейчас болен. Да, у Японии многому можно было бы научиться. Но все же главный вектор - к буржуазному обществу, к рыночной экономике, от этого под сомнение не ставится! Чем же он плох для нашей Святой Руси?

В действительности именно в ответе на этот фундаментальный вопрос наши реформаторы совершили самые грубые нарушения норм рациональности. То меньшинство, которое рвалось и дорвалось к собственности и надеется влиться в ряды "золотого миллиарда", действовало вполне рационально, хотя и недобросовестно. Удивительно то, что в буржуазный энтузиазм впала интеллигенция, которая всегда претендовала на то, чтобы быть нашей духовной аристократией, хранительницей культурных ценностей России. Как получилось, что она вдруг оказалась охвачена тупым, неразумным мировоззрением мещанства и стала более буржуазной, нежели российская буржуазия начала ХХ века? Еще более удивительно, что при этом в ней усилились и утопические, мессианские черты мышления. Быть мещанином и в то же время совершенно непрактичным - ведь это болезнь сознания почти смертельная.

Как представляла себе интеллигенция свое собственное бытие в буржуазном обществе, если бы его действительно удалось построить в России? Ведь сам этот культурный тип там никому не нужен. Й.Шумпетер писал: "Буржуазное общество выступает исключительно в экономическом обличье ; как его фундаментальные черты, так и его поверхностные признаки - все они сотканы из экономического материала "374. Напротив, русская интеллигенция - явление исключительно внеэкономическое . Она могла и может существовать только в "культуре с символами" (Гегель), то есть в обществе в основном небуржуазном . Она может жить только в идеократическом государстве, пусть и под гнетом этого государства и с постоянной фигой в кармане. Ну уродился на нашей земле такой странный культурный тип, интеллигенция, все над ним подшучивали, и в то же время лелеяли. Если бы интеллигенция, бурно поддержав Горбачева и Ельцина, сознательно желала бы своего уничтожения и растворения в массе ларечников и нищих - куда ни шло. В этом социальном самоубийстве было бы даже нечто героическое. Но ведь все было не так! Наши интеллектуалы так и мечтали остаться аристократией, при государственной кормушке, так же служить "инженерами человеческих душ" - но чтобы вне их круга экономика была бы рыночной, а общество буржуазным. Чему только их учили в университетах и аспирантурах?


374 Цит. в: Иноземцев В. За предел экономического общества. Постиндустриальные теории и постэкономические тенденции в современном мире. М. 1998, с. 184.


Сказано было много раз и вполне ясно: интеллигентность с рыночной экономикой несовместима. Лэш пишет: "[Рынок] оказывает почти непреодолимое давление на любую деятельность с тем, чтобы она оправдывала себя на единственно понятном ему языке: становилась деловым предприятием, сама себя окупала, подводила бухгалтерский баланс с прибылью. Он обращает новости в развлечение, ученые занятия в профессиональный карьеризм, социальную работу в научное управление нищетой. Любое установление он неминуемо превращает в свои образ и подобие"375.


375 К.Лэш. Восстание элит и предательство демократии. М.: Логос-Прогресс. 2002. С. 79-80.


Более того, в главном все это растолковал уже Адам Смит, который предупреждал об опасности трагического обеднения всей общественной жизни под воздействием рынка. Дж.Грей цитирует такое резюме этих рассуждений Адама Смита: "Таковы недостатки духа коммерции. Умы людей сужаются и становятся более неспособными к возвышенным мыслям, образование записывается в разряд чего-то презренного или как минимум незначительного, а героический дух почти полностью сходит на нет. Исправление таких недостатков было бы целью, достойной самого серьезного внимания" (Грей, с. 194).

Надо отдать должное - Запад приложил огромные усилия, чтобы компенсировать эти недостатки "духа коммерции". Но ведь российские реформаторы не просто пренебрегли опытом этих усилий Запада, они проявили к этим усилиям и стоящим за ними культурным и политическим течениям поразительную ненависть и агрессивность. Надо было очень постараться, чтобы в обществе с высоким уровнем массовой культуры, как СССР, привести к рычагам и явной, и теневой власти самые темные и злобные слои и субкультуры - все то, что в нашем обществе олицетворяло анти-Просвещение .

Реформаторы и стоящие за ними социальные группы сумели перенять у Запада именно то, что сегодня и там разрушает их духовные, в том числе либеральные, ценности и установления. Дж.Грей отмечает важнейший для нашей темы процесс: "Существуют и возможности выбора ценностей, и истинные блага, и подлинные формы процветания человека, основанные на социальных структурах нелиберальных обществ. Из либеральных обществ такие ценности вытесняются или вышибаются, или они существуют лишь как слабые тени самих себя, - стоит лишь разрушиться социальным структурам, на которых они основаны... Чего стоит интеллектуальная свобода, если обладающие ею граждане живут в условиях городского окружения, вернувшегося в "естественное состояние"? Какова ценность выбора, если этот выбор осуществляется в социальной среде, близкой, как в некоторых городах США, к состоянию "войны всех против всех" по Гоббсу, - ведь там почти нет достойного выбора?... Из моих рассуждений следует, что западные либеральные формы жизни, в сущности, не всегда достойны лояльности: не обязательно именно они наилучшим образом соответствуют требованиям универсального минимума нравственных принципов, и их принятие иногда влечет за собой утрату драгоценных и незаменимых форм культуры" (Грей, с. 164, 169, 172).

Вот чем оборачивается для нас ошибка интеллигенции. Мало того, что она поддержала и на время легитимировала проект, который закончится неминуемым крахом со страшными последствиями для населения. До того, как это произойдет, бесплодное "принятие либеральных форм жизни" с большой вероятностью "повлечет за собой утрату драгоценных и незаменимых форм культуры". Каких трудов и жертв нам будет стоить возрождение этих форм культуры, да и все ли мы сможем восстановить!

В ухудшенном виде повторился интеллектуальный и духовный дефект мировоззрения российской либеральной интеллигенции, который уже и в начале ХХ века привел к катастрофическим последствиям - непонимание культурного аспекта имитации Запада. А ведь об этом предупреждали русские философы. Вот что писал в 1926 г. философ ("евразиец") Г.В.Флоровский об интеллигентах-западниках той формации: "Духовное углубление и изощрение им кажется не только не практичным, но и чрезвычайно вредным. Разрешение русской проблемы они видят в том, чтобы превратить самих себя и весь русский народ в обывателей и дельцов. Им кажется, что в годину испытаний надо все духовные, религиозные и метафизические проблемы на время оставить в стороне, как ненужную и никчемную роскошь. Они со странным спокойствием предсказывают и ожидают будущее понижение духовного уровня России, когда все силы будут уходить на восстановление материального благополучия. Они даже радуются такому прекращению беспочвенного идеализма" ("Вопpосы философии", 1990, № 10)376. Ну не о сегодняшних ли интеллектуалах-реформаторах это сказано?


376 Эта антикультурная позиция частично объясняется и невежеством нашей либеральной интеллигенции. Она не знала и не знает Запада. Геоpгий Флоpовский писал далее: "Им не пpиходит в голову, что можно и нужно задумываться над пpедельными судьбами евpопейской культуpы... Их мнимое пpеклонение пpед Евpопой лишь пpикpывает их глубокое невнимание и неуважение к ее тpагической судьбе".


Сами же российские либералы признают, почти со скрежетом зубовным, что по своим фундаментальным чертам наше общество относилось к типу традиционных обществ, причем за советский период эти его черты еще усилились, несмотря на быструю модернизацию производства и быта. Для такого общества важнейшим условием его здоровья и самой жизни является историческая память , задающая культурные и нравственные нормы. Как же можно было избрать для РФ неолиберальную программу реформ, если именно разрушение исторической памяти является самым очевидным следствием этой программы! Ведь это покушение на убийство российского общества, пусть и по халатности и незнанию.

Дж.Грей пишет о последствиях неолиберальной волны на Западе: "Приняв неолиберальную программу непрерывной институциональной революции за основу своей деятельности, современные консерваторы не только отказались от любых претензий на роль гарантов преемственности национальной жизни, они еще и связали свои судьбы с политическим проектом, вне всякого сомнения обреченным на поражение" (Грей, с. 174).

А вот его вывод более общего характера: "Навязывая людям режим непрерывных преобразований и вечной революции, не знающие пределов в своем развитии рыночные институты истощают запасы исторической памяти, от которых зависит культурная идентичность... Утрата исторической памяти, вызванная глобальным развитием рыночных сил, с любых истинно консервативных, да и осмысленно либеральных позиций, будет расценена как своего рода культурное обнищание, а вовсе не одна из стадий пути к единой цивилизации" (Грей, с. 210).

Разрушение системы нравственных ориентиров наряду с социальным бедствием повлекло за собой в РФ взрыв массовой преступности. Ее жертвы, включая саму вовлеченную в преступность молодежь, ежегодно исчисляются миллионами - и это только начало нашего страшного пути. Ведь раскручивается маховик наркомании, который скоро сам создаст для себя двигатель - и остановить его будет очень трудно. Но ведь ко всему этому приложили свою честную руку наши интеллигенты - врачи и инженеры, научные работники и учителя. Благодаря их поддержке преступное сознание заняло господствующие высоты в экономике, искусстве, на телевидении. Рынок, господа! Культ денег и силы! И ничего в этом не было неизвестного - просто не хотели знать и слушать.

Дж.Грей пишет: "Только проявив героическую волю к самообману или просто банальную нечестность, британские консерваторы могли не разглядеть связи между невиданным доселе уровнем преступности и реализуемыми с 1979 года рыночными мерами, которые явились грубым попранием интересов сложившихся общностей и привычных ценностей. И только не менее усердный самообман или нежелание знать всю правду до конца не позволили консерваторам увидеть связь между экономическими переменами, которые были усилены и ускорены их собственной политикой, и ростом многочисленных проявлений нищеты, различных групп бедности, огульно и бездушно объединенных рыночниками в броскую, но вводящую в глубокое заблуждение категорию "низшие слои населения (underclass)" (Грей, с. 176-177).

Что же теперь заламывать руки, ужасаясь детской преступности и детскому цинизму. Вспомните, как хотелось раскованности, плюрализма, свободы самовыражения - и как издевались над скучным советским телевидением. Помогли порно- и наркодельцам совершить культурную революцию, необходимую для слома советского жизнеустройства, так имейте мужество и силу увидеть последствия - это тоже норма рациональности. Без нее ни о каком лечении и речи быть не может.

На Западе уже в середине неолиберальной волны был сделан определенный вывод. Американский культуролог и историк образования Кристофер Лэш пишет: "В наше время все яснее становится видно, что цена этого вторжения рынка в семью оплачивается детьми. При обоих родителях на рабочем месте и в бросающемся в глаза отсутствии более старшего поколения семья теперь не способна оградить ребенка от рынка. Телевизор, по бедности, становится главной нянькой при ребенке. Его вторжение наносит последний удар по едва теплящейся надежде, что семья сможет предоставить некое убежище, в котором дети могли бы воспитываться. Сейчас дети подвергаются воздействию внешнего мира с того возраста, когда становятся достаточно большими, чтобы без присмотра оставаться перед телеящиком. Более того, они подвергаются его воздействию в той грубой, однако соблазнительной форме, которая представляет ценности рынка на понятном им простейшем языке. Самым недвусмысленным образом коммерческое телевидение ярко высвечивает тот цинизм, который всегда косвенно подразумевался идеологией рынка" (Лэш, с. 78-79).

Снова подчеркну, что растлевающее воздействие телевидения образует кооперативный эффект с одновременным обеднением населения. В ходе рыночной реформы в РФ сильнее всего обеднели именно дети (особенно семьи с двумя-тремя детьми). И глубина их обеднения не идет ни в какое сравнении с бедностью в Великобритании или США. А вот что там принесла неолиберальная реформа: "Самым тревожным симптомом в каком-то смысле оказывается обращение детей в культуру преступления. Не имея никаких видов на будущее, они глухи к требованиям благоразумия, не говоря о совести. Они знают, чего они хотят, и хотят они этого сейчас. Отсрочивание удовлетворения, планирование будущего, накапливание зачетов - всё это ничего не значит для этих преждевременно ожесточившихся детей улицы. Поскольку они считают, что умрут молодыми, уголовная мера наказания также не производит на них впечатления. Они, конечно, живут рискованной жизнью, но в какой-то момент риск оказывается самоцелью, альтернативой полной безнадежности, в которой им иначе пришлось бы пребывать... В своем стремлении к немедленному вознаграждению и его отождествлении с материальным приобретением преступные классы лишь подражают тем, кто стоит над ними. Нам, следовательно, нужно спросить себя, чем объясняется это массовое отступничество от норм личностного поведения - вежливости, трудолюбия, выдержки, - когда-то считавшихся обязательными для демократии?" (Лэш, с. 169).

Наконец, надо признать, что сам выбор неолиберальной модели реформ в РФ означал радикальный отказ от тех демократических идеалов, которые привлекли интеллигенцию к участию в перестройке. Как этого можно было не заметить? Мало того, что большинство населения явно не поддержало постулаты реформы (это можно было списать на реакционную психологию "совка", не понимающего своего счастья). Радикальный слом привычных форм жизнеустройства, предполагаемый программой МВФ, заведомо, теоретически , противоречил интересам большинства. Не случайно символами политики неолиберализма были ковбой Рейган, "железная леди" и Пиночет.

Не будем приводить разумные и печальные предупреждения социал-демократов вроде Улофа Пальме, вот что пишет либерал Дж.Грей: "Больше, чем в свободе потребительского выбора, человек нуждается в культурной и экономической среде, способной обеспечить ему разумный уровень защищенности, и где он чувствовал бы себя как дома. Рыночные институты, отрицающие эту потребность, обречены на то, чтобы демократическая политика их отвергла" (Грей, с. 206).

Как можно было, поддерживая приватизацию, то есть передачу национального достояния в руки небольшого меньшинства, ожидать демократизации общественной жизни? Это откат к пралогическому мышлению. Когда и где денежные тузы и олигархи были демократами? Э.Бёрк писал об опыте Французской революции, что финансовые воротилы забирают при буржуазной революции всю власть в свои руки, и, естественно, "эти демократы, когда забываются, относятся к нижестоящим с величайшим презрением, в то же время притворно утверждая, что власть находится в их руках"377. Да и относительно более демократическое буржуазное государство США с самого начала декларировало власть собственников , а вовсе не народа . Один из отцов-основателей США Дж.Мэдисон писал в 1792 г., что "все [тогда - кроме женщин и негров] должны иметь равные возможности становиться в конечном итоге более неравными и быть ограждены от поползновений со стороны исповедующих эгалитарные взгляды" (Цит.: Лэш, с. 220).


377 Э.Бёрк. Размышления о революции во Франции. М., 1992, с. 52.


Если реформы в РФ и дальше будут идти по заданной в конце 80-х годов "либеральной" траектории, то ни о какой демократизации не может быть и речи - государство с неизбежностью будет становиться все более полицейским, разбогатевшая часть будет отделять себя от общества все более непроницаемыми сословными барьерами, а внизу будет господствовать преступность и борьба за скудные жизненные ресурсы и идти архаизация жизни как единственный способ выживания. В меньшем масштабе, но достаточно отчетливо это проявилось и на Западе в ходе неолиберальной волны. Лэш писал: "Отринув былой республиканский идеал гражданственности, как и республиканский обвинительный приговор роскоши, либералы лишили себя основания, опираясь на которое они могли бы призывать отдельных человеческих особей подчинять частную корысть общему благу" (Лэш, с. 77).

Дж.Грей как будто прямо обращается к нашей интеллигенции, поддержавшей неолиберальную реформу в РФ: "Будет жаль, если посткоммунистические страны, где политические ставки и цена политических ошибок для населения несравнимо выше, чем в любом западном государстве, станут испытательным полем для идеологий, чья стержневая идея на практике уже обернулась разрушениями для западных обществ, где условия их применения были куда более благоприятными" (Грей, с. 89).