Часть III. Благие намерения: почему Джонни и Джинни больше не играют на улице

11. А нужно ли нам естествознание: образование как преграда на пути к природе


...

Смерть естествознания

Хотя в настоящей волне школьных реформ не отмечается особого дружелюбия к природе, отдельные учителя не без помощи родителей, сотрудников музеев естествознания и прочих добровольцев могут многое сделать для улучшения ситуации и без официальных санкций. И все же, чтобы действовать по-настоящему эффективно, необходима не просто активность преданных делу добровольцев. Надо рассмотреть проблему разрыва в отношениях между учениками и природой. Мы должны сделать все возможное, чтобы поддержать появившееся движение, называемое сейчас «За эмпирическое образование». Мы должны дать отпор силам, мешающим нашему сегодняшнему сближению с природой, среди помех и утрата уважения к природе, и отмирание естествознания в курсе высшей школы.

Несколько лет назад я сидел в беспорядочно заставленном кабинете Роберта Стеббинса, заслуженного профессора в отставке Калифорнийского университета (Беркли), в Музее зоологии позвоночных. В детстве он прошел школу в горах Санта-Моники, где научился, сложив ладони у рта, «кричать по-совиному». Природа для него так и осталась волшебством. Более двадцати лет написанная и проиллюстрированная Стеббинсом книга-справочник «Справочник западных рептилий и амфибий» (A Field Guide to Western Reptiles and Amphibians) остается неоспоримым авторитетнейшим руководством по герпетологии и вдохновляет молодежь на изучение змей. По мнению Стеббинса, наше отношение к природе изменилось из-за переоценки ценностей.

Десять лет он со своими студентами ездил в пустыни Калифорнии, описывая жизнь животных в районах, где часто можно встретить автомобили повышенной проходимости или вездеходы. Стеббинс обнаружил, что 90 % беспозвоночных животных — различных насекомых, пауков и других членистоногих — были уничтожены в изъезженной вездеходами пустыни. Пока мы разговаривали, он вставил слайды в старенький диапроектор. «Посмотрите, — сказал он, — между этими снимками — десять лет». Раны и порезы, шрамы, которые останутся на века. Корка пустыни, вспоротая резиновыми колесами, огромные облака пыли, поднимающиеся высоко в атмосферу; застреленная пустынная черепаха со следами шины, раздавившей ее панцирь; фотографии с воздуха, сделанные около Блита в Калифорнии, — на них древние и загадочные индийские рисунки таких огромных размеров, что их можно рассмотреть только с воздуха. На изображении оленя и по его бокам, и по спине, и через его голову проходят когтистые отметины, оставленные колесами вездеходов. «Если бы только эти люди знали, что делают», — сказал Стеббинс.

Но больше всего его расстроили не те разрушения, которые уже произошли, а то разорение, которое надвигается, та утрата чувства благоговения перед природой или хотя бы элементарного уважения к ней, которое передавалось из поколения в поколение. «Один раз я наблюдал за вездеходами. Я увидел двух маленьких мальчиков, пробиравшихся через дюны. Я побежал за ними. Хотел спросить, почему они не в машине — не потеряли ли они что-нибудь. Они ответили, что у них сломались велосипеды. Я спросил у них, что интересного они увидели в пустыне, не видели ли они ящериц. „Да, — сказал один из них. — Но ящерицы убегали“. Этим ребятам было скучно. Ничего их не заинтересовало. Если бы только они знали…»

Даже занимающимся на природе детям не привилась этика бережного к ней отношения. В одном из классов в Алпине, штат Калифорния, я встретил учеников начальной школы, которые, судя по отчетам, проводили гораздо больше времени на воздухе, чем малыши из других регионов. Некоторые из учеников в классе естественных наук видели рыжих рысей, играющих в горах; один из мальчиков видел пуму на участке, принадлежащем их семье. Многие из этих детей росли в этом отдаленном горном районе, потому что родители старались дать им возможность общаться с природой. Один мальчик рассказывал: «Моя мама не любила город, потому что там мало места отведено природе, поэтому они с папой решили переехать в Алпин. Мы жили в квартире. Моя бабушка живет еще дальше, у нее большие владения. В основном это луга, но есть даже и поросшие деревьями места. Я люблю там бывать, потому что туда приходит детеныш пумы и играет у нее во дворе. Когда я приезжал к ней в воскресенье и мы ходили кормить козлят, то видели рыжую рысь, которая пыталась ловить птиц. Вот было здорово!»

Я был так рад, что встретил детей, которые получали почти такое же удовольствие от общения с природой, как и я, но пока они рассказывали, стало ясно, что почти для половины из них контакт с природой происходил при поездке на маленьком четырехколесном вездеходе. «Мы с папой ехали по пустыне, и в основном не по дороге. Папа гоняет на внедорожниках. Он говорит, что так круто, если ты не на трассе, потому что можно встретить животных, ну и вообще весело, когда разгонишься». Другой мальчик: «Каждый год мы ездим в Юту, у маминого друга там целых три вездехода. Мы ездим на них просто так, повеселиться, но чаще — по ночам, чтобы посмотреть на животных: оленей, скунсов. А если оставить рыбьи потроха и ночью выйти посмотреть, то увидишь пятерых черных медведей — барибалов. Вот здорово!» И третий мальчик: «Каждые выходные мы ездим в пустыню, а там устраивают гонки. Там есть один холм, на который никто не может заехать, потому что он скалистый, так мы все поменяли. Поднимаемся туда наверх, а потом спрыгиваем с этих скал. А там наверху мы видели змеиные норы и змей. А в жаркие дни мы ходим охотиться на ящериц». А одна девочка без тени иронии добавила: «А у моего папы полноприводной внедорожник, и мы ездим по пустыне, а не на природе».

После того как прозвенел звонок и ученики разошлись, Джейн Смит, пять лет проработавшая в школе учителем, трудившаяся до этого в социальной сфере, в раздражении развела руками: «Меня это всегда поражает. Многие ученики не понимают противоречия между вездеходом и землей. И даже после того проекта, над которым мы работали неделю, об энергосбережении, они ничего не поняли. Просто ничего не увидели и до сих пор не видят. Каждую неделю Алпин пустеет. Люди семьями выезжают в пустыни и в дюны. Вот так и получается».

Некоторые из этих детей и их родителей наверняка лучше знают модели внедорожников, чем названия ящериц, змей, ястребов или кактусов в пустыне. Как сказала мой друг биолог Элейн Брукс, «люди редко способны по-настоящему ценить то, что не могут назвать». Или почувствовать. Что было бы, если вместо того чтобы поплыть на Галапагосские острова, испачкать в земле руки и промочить ноги, Чарльз Дар-вин проводил дни, запершись в офисе и уставившись в экран компьютера? Что произойдет, если в лесу упадет дерево, но никто не будет знать его биологического названия? Существует ли оно?

«Реальность — это высшая власть. Реальность — это то, что происходит вокруг, а не то, что творится в вашем сознании или на экране компьютера», — говорит Пол Дэйтон, который годами изучал в основном недокументированные изменения в научном подходе к изучению природы (особенно в сфере высшего образования). Эти изменения придадут форму или, наоборот, исказят восприятие природы, а также восприятие реальности последующими поколениями. Дэйтон — профессор океанографии в океанографическом институте Скриппса в Ла-Йолле. У него репутация всемирно известного специалиста по экологии моря, и начатые им в 1960-е годы плодотворные исследования биоценоза придонного слоя в Антарктике получили широкое признание. Два года назад Американское экологическое общество удостоило Дэйтона и его коллег престижной премии Купера — впервые за исследования океанической системы, за обращение «к фундаментальным вопросам поддержания биоценоза перед лицом проблем, вызванных экологическими отклонениями». В 2004 году Американское общество натуралистов представило Дэйтона к награде Уилсона.

И вот сейчас, в дождливый весенний день, он сидит в своем кабинете и смотрит на Тихий океан, темный и холодный, за дамбой Скриппса. У него в комнате стоит террариум, где живет гигантская сороконожка по имени Карлос, которую Дэйтон кормит мышами. Взгляд Дэйтона на природу полон почтения и уважения, но он ее не романтизирует. Когда он рос в поселке лесозаготовителей, зажатом со всех сторон снегами, семья голодала, если отец не охотился. Немногословному, атлетического сложения мужчине с седеющими волосами, с заразительной улыбкой, с кожей, отполированной холодным ветром и горячим солнцем, Дэйтону, должно быть, временами кажется, что он проспал длинную и тяжелую арктическую ночь и проснулся в незнакомом будущем, где ничто не имеет названий, а природа продается в магазинах или сведена к чистой математике. Он рассказывает, что в большинстве своем элитные аспиранты, занимающиеся экологией моря, не демонстрируют «свидетельств того, что они хорошо подготовлены в какой-либо области естествознания». Мало кто из студентов-старшекурсников, не говоря уже о новичках в морской экологии, «знает хотя бы главные типы членистоногих или кольчатых червей».

Сидящая в нескольких футах от него (и подальше от Карлоса) Бонни Беккер, специалист по биологии моря в службе национального парка в Кабрильо69, подтверждает точность сказанного Дэйтоном. В последнее время она поняла, что, не-смотря на обучение, может идентифицировать лишь некоторых из более чем тысячи видов морских беспозвоночных, живущих в окресностях мыса Лома70. Поэтому Бонни основала неформальную группу обучения, где в основном одни студенты обучают других. «Слово разошлось, — говорит она. — Знаете, это так, когда ты садишься и за кружкой пива учишь меня всему, что сам знаешь о блюдечке (моллюск)». Те люди, которые называют животных или просто знают, как они называются, начинают исчезать. В округах Сан-Диего и Оранж едва найдутся человек десять, которые смогут назвать сколько-нибудь значительное количество морских беспозвоночных, и в основном это музейные работники, или доценты, или правительственные чиновники, которые ведут контроль за сточными водами и водоотводами канализации. Возможности этих людей передать свои знания новым поколениям очень ограничены. «Пройдет несколько лет, и не останется людей, способных идентифицировать некоторые группы морских организмов, — говорит Дэйтон. — Как бы хотелось думать, что это преувеличение!»


69 Тематический парк со статусом национального памятника около города Сан-Диего, штат Калифорния, посвященный деятельности португальского исследователя X. Р. Кабрильо. — Прим. пер.

70 Мыс на южной оконечности полуострова, отделяющего залив Сан-Диего от Тихого океана. — Прим. пер.


То, что мы не можем назвать, может стать причиной беды. «Один паренек из Каталины прислал мне фотографию улитки, которую он нашел, — говорит Дэйтон. — Улитка двигалась на север. Она не должна была оказаться там, где этот молодой человек ее нашел. Значит, что-то происходит с этой улиткой или с окружающей ее средой». Глобальное потепление? Возможно. «Но если вы не знаете, как ведет себя этот вид, вы не уловите и перемен». Легче всего обвинить в таком поголовном невежестве школу, но Дэйтон большую долю ответственности относит на счет того доминирующего положения, которое заняла в высшем образовании молекулярная биология. Непосредственно против молекулярной биологии он, конечно, ничего не имеет; нельзя сказать, что он не сталкивался с профессорами, которые по-иному смотрят на вещи. Но, как он говорит, в современном высшем образовании в сфере естественных наук четко прослеживается одна тенденция: записать все «ологии» — зоологию беспозвоночных, ихтиологию, маммологию, орнитологию, герпетологию — в «раздел наук девятнадцатого века, которому они принадлежат». Через некоторое время после нашего разговора с Полом Дэйтоном в его рабочем кабинете в Скриппсе он представил документ на симпозиуме Американского общества натуралистов, который сейчас пользуется большим спросом. В нем он подчеркивает возросшую угрозу:

«Ушедший век стал свидетелем невероятного провала в вопросах охраны окружающей среды: многие популяции находятся в состоянии упадка, их экосистемы претерпели обширные изменения… Этот экологический кризис совпал с фактическим изгнанием естественно-научных дисциплин из академий. В результате и молодые ученые, и общество в целом лишились возможности изучать те основополагающие принципы, которые позволяют предвидеть уровень развития популяций, а также ответную реакцию комплексных систем на изменения окружающей среды… Группы, работающие в области молекулярной биологии и теоретической экологии, добились больших успехов в своих областях и перешли к специализации по разным направлениям. Специалисты совершили настоящий прорыв в этих чрезвычайно уважаемых мной сферах. Однако… столь суженный подход мало что дает для фактического решения все более обостряющихся серьезных глобальных проблем, таких как упадок популяций, исчезновение видов или утрата среды обитания… Мы должны восстановить естественно-научные дисциплины во всех учебных институтах, обеспечить студентам возможность познавать природу экспериментальным путем и получать знания по фундаментальным естественно-научным дисциплинам».

Какова специфика действий, спросил я Дэйтона, которые должны быть предприняты для улучшения создавшейся ситуации? Его ответ не был обнадеживающим: «Здесь сказывается не только некое высокомерное предубеждение против естествознания и предпочтение микробиологии, тут сама экономика управляет изменениями, так как хорошие классы по естествознанию должны быть небольшими». И все же Дэйтон надеется, что если общество будет иметь представление о реальных масштабах дефицита природы, то это повлияет на политиков, и они будут «настаивать на необходимости изучения в институтах фундаментальных принципов биологии и об обязательном включении конкретных разделов естествознания в систему фундаментальных знаний».


К сожалению, найти специалистов, обладающих достаточным багажом знаний в этой области, для преподавания в таких классах будет трудно. Дэйтон предлагает, чтобы на базе высшего образования «были организованы курсы, и для работы на них нужно подобрать молодых профессоров, готовых послужить общему делу», а также убедить натуралистов старшего поколения взять под опеку студентов, которым «никогда не предоставлялась возможность изучать естествознание». По крайне мере, одна организация, Западное общество натуралистов, сделала шаг в направлении поддержки молодых специалистов. Если система образования и другие силы намеренно или ненамеренно будут продолжать препятствовать тому, чтобы молодые люди изучали природу в естественных условиях, то цена, которую придется за это заплатить, будет очень велика. Большинство сегодняшних ученых свою карьеру, по сути, начинали в детстве, когда охотились на жуков и змей, собирали пауков. Тогдашние дети испытывали благоговение перед природой. А коль скоро такие «грязные» занятия стали ныне исчезать из детской жизни, то как же будущие ученые смогут изучать природу?

«Боюсь, что они и не будут, — говорит Дэйтон, задумчиво глядя на затерявшийся вдали горизонт. — Никто даже и не подозревает, что у студентов забрали всю мудрость этого мира».

Психология bookap

Рашид Салахуддин, директор средней школы, который ведет мою недельную программу обучения на природе в местной школе, отмечает, сколь разрушителен страх перед природой. «Слишком у многих детей природа ассоциируется со страхом и катастрофами, у них нет контакта со средой, которая находится за пределами помещения», — говорит он. Салахуддин взял с собой в горы шестиклассников и показал им, как чудесна природа. «Некоторые дети приехали из Восточной Европы, Африки и Среднего Востока. Они смотрят на открытое пространство, на леса как на нечто опасное. Для них все это ассоциируется с войной, с необходимостью прятаться. Или они рассматривают природу исключительно с утилитарных позиций. Это место, где можно набрать дров».

Дети исключительно городские, вне зависимости от их этнической принадлежности, демонстрируют аналогичную реакцию, говорит он. Некоторые из них никогда не были в горах, или на берегу моря, или даже в зоопарке, несмотря на то, что его видно из окон их дома. Некоторые провели все детство под крышей и живут в страхе, поскольку природа у них ассоциируется с соседним парком, где все контролируется бандитами. «Что можно сказать о будущем? — спрашивает Салахуддин. — Природу захватили киллеры, которым до нее нет абсолютно никакого дела. Нам необходимо вернуть ее себе».