Пожирание солнца

Другому пациенту, юноше, тоже было семнадцать лет. Он родился в семье морского офицера и все свое детство провел на военных базах в разных частях света. Когда семья пациента жила в Европе, у него начались галлюцинации, которые ужасно его испугали. Например, он мог увидеть страшную смерть своего отца, разбившегося на мотоцикле, или изнасилование своей матери.

Неподалеку от базы, где он жил, можно было приобрести гашиш, поэтому, как и Сьюзен, чтобы избавиться от ужасных видений, юноша стал употреблять этот наркотик. В течение какого-то времени все считали, что эксцентричность его поведения усилилась именно из-за употребления наркотика.

Когда пациента поместили в военный госпиталь во Франкфурте, он услышал голос, побуждавший его летать. Он прыгнул в лестничный проем третьего этажа и целым и невредимым приземлился прямо перед центральным входом. После госпитализации стало ясно, что употребление наркотиков было вторичной, а не основной причиной нарушений процесса его мышления.

Терри (назовем его так) был сыном офицера, который в юношеском возрасте покинул свой дом, чтобы попасть на службу в военно-морские силы. Его подруга в восемнадцать лет забеременела, и с тех пор, как все военные моряки, они жили кочевой жизнью. Гнев, который отец сдерживал еще со времен своего трудного детства, находил выход в пьянстве и ругани, а иногда и в рукоприкладстве по отношению к сыну. Его мать была созависимой и пассивно податливой. Терри часто чувствовал, что разрывается между родителями. Он любил и идеализировал своего отца, однако считал его аутоагрессию оскорблением для себя. В его галлюцинациях о гибели отца отразилось содержание, которое он не хотел осознавать. Что касается матери, она была в семье уютной и безопасной пристанью; при этом подрастающему сыну она не только казалась беженкой, но и была объектом его тайной любви. Возможности сознания юноши не позволяли ему ассимилировать смысл этой потенциальной эдиповой драмы, поэтому произошло расщепление сознания, и это содержание было воспроизведено в фантазии.

Терри тоже охотно согласился на предложение порисовать. Степень его психического расстройства оказалась гораздо выше, чем у Сьюзен, поэтому рисунки юноши получились более жуткими, и, как правило, он не мог связно о них рассказывать. Часто его речь становилась совершенно невнятной, у него возникали космические видения. Пациент путешествовал на другие планеты и внимал богам; его фантазии принимали масштабы «звездных войн». Из многочисленных рисунков Терри мое внимание особенно привлек один, с изображением противоположностей, так как он мог послужить прекрасной иллюстрацией его внутреннего противоречия, протекающего психодинамического процесса и архетипического характера его переживаний. Цветной оригинал рисунка дает полное представление о его драме и способности проникать в душу зрителя.

Исследуя этот рисунок (см. с. НО), нам следует иметь в виду, что наш интерес не является чисто эстетическим. Чем более примитивным и спонтанным оказывается рисунок, тем больше он дает возможностей непосредственно наблюдать бессознательный процесс. Джозеф Кэмпбелл напоминает о содержании такой работы над мифом:

«Следует понять, что фрагментарные знаки и сигналы означают, что пациент, совершенно не способный мыслить и общаться рационально, пытается как-то вступить в контакт. В такой интерпретации приступ шизофрении представляет собой возвращение в процессе его внутреннего странствия, чтобы вновь обрести то, что отсутствовало или было утеряно, и тем самым восстановить жизненное равновесие. Поэтому пусть странник отправляется в путь. Он погрузился в океан и тонет; возможно, он утонет. Вместе с тем это происходит как в древней легенде о Гильгамеше, когда герой долго погружается в глубины космического океана, чтобы добыть цветок, дарующий бессмертие, одну из вечнозеленых ценностей его жизни, которая находится где-то в глубине. Не лишайте его этой ценности; помогите ему пройти через все это»122.


122 Myths to Live By, p. 209.



Когда Терри попросили просто изобразить, что он чувствует («нарисуй, где ты сейчас находишься»), он нарисовал быстро и совершенно не задумываясь. Отступив на шаг назад, он с удовольствием оглядел то, что у него получилось. Значительно более связно, чем обычно, описывая фигуру животного в левой части рисунка (в оригинале она была оранжевого цвета), он назвал его драконом типа ящерицы-игуаны, проникающим сквозь пространство и время. Этот «дракон, пораженный солнечным светом», будет бродить по миру и «пожирать солнце»; солнцем Терри называл пурпурную вращающуюся массу, изображенную на рисунке внизу справа. Тогда это животное умрет, а затем «оживет снова и будет ярко-оранжевым».

По его мнению, скоро должно произойти солнечное затмение – на солнце видны огненные завихрения. Прямо над солнцем находится перевернутый паук, который следит за тем, что происходит. (Желтое) изображение справа от «дракона» – это «опавшие желтые зимние листья, пораженные солнечным светом». (Зеленая) продолговатая фигура вверху справа – это «кобра, заранее разинувшая пасть». Вверху слева от нее изображен «ананас со струпьями, или открытая вена, или волдыри». (Хотя дословные ответы подростка и не совсем нормальны, они приводятся без изменений.) Затем Терри внезапно остановился, прикрыл рот рукой и сказал, что забыл кое-что очень важное. Он забыл нарисовать позади дракона половину луны (которую затем дорисовал простым карандашом); дракон появился именно из этой луны. Луна, сказал он, «то испускает дерьмо, то не испускает. Она просто там висит».

Прояснить до конца все мотивы этого рисунка совершенно невозможно. Но вспомним о том, что молодой человек всегда находился в «подвешенном состоянии» между гневным и агрессивным отцом, постоянно бросающим ему вызов «вырасти и стать мужчиной», и пассивной и податливой матерью, от которой он был эмоционально зависим. Если все это вспомнить, становится ясно, что на этом рисунке показана семейная драма и драма молодого человека.

Сам Терри идентифицировался с драконом. Исторически солнце ассоциировалась с Богом Неба, Отцом Мироздания, символом солярного сознания, принципом логоса. Сила солнца – всесилие отца, чей гнев проецировался на ребенка, – была слишком велика. Давление на мальчика, заставлявшее его становиться мужчиной, – это тяжкое воздействие Сатурна, наносившее ему глубокую эмоциональную травму.

Без старейшин племени, посвящающих мальчика в таинства любви и мудрости, ему совершенно некуда податься в этом чужом для него мире под названием «мужская зрелость», в нем нет ни одного места, куда бы ему хотелось попасть. Вместе с тем он не может продолжать прятаться за материнскую юбку, ибо оставаться там – значит погибнуть, распростившись с героическим странствием123. Солнце создает мощный поток энергии, который может оплодотворять, порождать жизнь, сознание и божественность, но избыток этой энергии способен высушить и погубить все нежное и утонченное, все, что нуждается в поддержке.


123 См. мою книгу «Под тенью Сатурна», особенно главу 2 («Дракон ужасен») и главу 4 («Жажда отца».) Там подробно обсуждается вопрос о том, как мужчины, не прошедшие в сообществе ритуал инициации, оказываются пленниками на этой «немужской территории».


Луна – это воплощение бессознательного, материнского начала, приливов и отливов в циклах продолжительностью 28 дней, всеобщего источника, временной передышки и песнопений сирен, зовущих к регрессии. Как мы уже знаем из мифа о вечном возвращении, море эроса может возрождать, но может и привести человека к тому, что он начинает «тонуть» в ностальгии (этимологически слово «ностальгия» означает «болезненная тоска по дому»). Серебряная чувственность луны воплощает интуитивное сознание, тогда как солнечные лучи символизируют рациональное начало.

Образ дракона, с которым идентифицировался Терри, – это творение первобытных сил. Их происхождение явно свидетельствует о связи с матерью; но наряду с этой связью Терри был привязан и к отцу. Чтобы выжить, ему приходилось избегать силы притяжения материнского комплекса и каким-то образом противодействовать негативному воздействию отцовского комплекса. (Мать и отец – это реальные люди, и вместе с тем человек интериоризирует их образы в виде энергетически заряженных комплексов, за которыми скрываются архетипы Матери и Отца). По желанию Терри, раскрывшемуся в его галлюцинациях, отец должен умереть, никому не причинив при этом боли, – то есть Терри должен был лишить силы отцовский комплекс, не проявляя агрессии к родному отцу. Следовательно, его задача состояла в «пожирании солнца» – в том, чтобы ассимилировать негативизм, умереть в качестве прежней эго-идентичности и возродиться как автономная, уникальная личность.

Паук ассоциировался с матерью; на рисунке он перевернут, что указывает на возможность применения ее энергии в геройском поединке. Кобра также связана с матерью. Что касается ананаса, то этот образ очень часто символизирует гостеприимство и возвращение домой. Юноше крайне трудно собрать воедино энергию, необходимую для того, чтобы справиться с энергией солнца, а следовательно, наличие расщепленных энергетических компонент предполагает повсеместное воздействие материнского комплекса. Дракон все еще обладает огромной силой.

Движение дракона слева направо – это движение из бессознательного к росту осознания. Движение по спирали вниз, чтобы съесть солнце, которое «снова оживет», – это другой известный архетипический паттерн, уроборос, который символически воплощается в образе змея-дракона, поедающего собственный хвост. Этот символ довольно часто повторяется в разных древних культурах – как восточных, так и западных. Он воплощает мотив смерти-возрождения, который, несомненно, связан со способностью змеи сбрасывать старую кожу и наращивать новую. В литературе очень широко распространен образ змеи (или змея) как символа смерти и возрождения, а также как проводника душ и признака протекания архетипического процесса. (Стоит поразмышлять об эмблеме медиков, на которой змея обвивает чашу с ядом.) Как и все архетипические образы, он является амбивалентным, ибо имеет характерную особенность выражать разные стороны одной проблемы. Змей-дракон может обвивать, разрушать, пожирать, а также исцелять, направлять и превращать124.


124 Там же (в книге «Под тенью Сатурна»), стр. 38-39, так как страх людей проецировался на змея именно вследствие тех глубин, в которые он тянет.


Образ дракона как символа этой архаической инерции, которую следует преодолеть, присутствует в мифах древнего Китая, а также в финикийских, саксонских и многих других мифах. Аполлон, Кадм, Персей, Зигфрид, Святой Георгий и Святой Михаил – все эти герои одолевали дракона-тирана, который ассоциировался с огромной хтонической силой и регрессией. Кроме того, змей-дракон символизирует часть великого цикла смерти-возрождения. Например, в ацтекском мифе о сотворении мира тучный змей-Бог наносит себе рану и отдает людям свою кровь, питающую их жизнь. Разные гностические рисунки иллюстрируют роль змея-дракона как предвестника рождения. Существует множество мифов, в которых герой возрождается из утробы чудовища: греческий Ясон, Вишну в индуистском мифе, ветхозаветный Иона. В каждом из них используется мифологема возрождения из той сущности, которая сначала гибнет.

Такое амплифицированное обобщение лишь позволяет увидеть след мощного резонанса архетипического мотива дракона как постоянно повторяющегося символа. Но что предполагает эта амплификация и чем она может быть полезна для человека, который должен помочь юноше, находящемуся в смертельной опасности?

Прежде всего повсеместная распространенность этих символов подтверждает существование сильно резонирующей бессознательной жизни, которая находит свое внешнее выражение в образах, и каждое ее проявление представляет собой продолжение вневременной драмы души. Зная, что появление дракона из лунарных, материнских глубин и последующее пожирание патриархального бога-солнца непосредственно относится к мифам, обнаруженным в древнем Китае, на Яве в XV веке, в средневековой европейской алхимии и во многих других местах и в разные эпохи, – мы можем себе представить, что Терри, как и Сьюзен, не создавал миф – миф сам создавал его. Из-за радикального разрушения Эго, центра, утратившего сдерживающую слу, Терри живет в мифическом пространстве.

Оказавшись привязанным к своим «специфическим» родителям и травмированный ими, Терри пошел по собственному пути индивидуации. Однако он присоединился к длинной череде людей, совершающих странствие, которое происходит внутри каждого из нас. Коран напоминает нам: «Вы думаете, что можете войти в Сад Блаженства, не пройдя по тем тропинкам, по которым прошли те, кто был перед вами?»125


125 Цит. по: Joseph Campbell, The Power of Myth, p. xvii.


Это странствие содержится у нас в крови, и совершить его мы обречены судьбой – независимо от того, помогает или мешает нам рок или осознанный выбор. Индивидуальная и архетипическая задача, стоящая перед Терри, заключается в том, чтобы встряхнуться, освободившись от воздействия затягивающих глубин бессознательного, символически уничтожить сатурнианского Отца-Солнце и умереть для заповедника детства. [Чтобы затем произошло его возрождение. – Прим. автора.] Этот самый древний образ, воплощающий энергию разрушения и обновления, живет в психике Терри, пожирает свой древний хвост и дышит огнем.

На приведенных рисунках мы увидели воображаемый логос души, находящейся в состоянии, которое Карл Ясперс назвал пограничным126. И Сьюзен, и Терри совершили первый великий переход, открыто отказавшись от родительской зависимости ради временной неопытности, – но собственной неопытности. В той культуре, где они выросли, им неоткуда ждать помощи, ибо в ней не существует ни священных переходных ритуалов, ни мудрых старейшин, которые помогли бы им совершить этот переход. Оба страдают радикальной иннервацией способности Эго интегрировать их осмысленные ощущения в связное ощущение «Я». К тому же на их рисунках мы видим, что самые глубинные психические процессы являются динамическими и автономными; и в том и в другом случае они воодушевляют человека и ведут его на поиски целостности.


126 Philosophy and the World, p. 24.


На рисунках Сьюзен и Терри мы увидели уже знакомую нам стихию – два великих мифологических мотива: цикл жертвоприношения-смерти-возрождения и героического странствия от регрессивной власти природы, через дремучий лес, к дифференциации и индивидуации. Как могло получиться, что эти два подростка, становящиеся взрослыми, не прочитав и не узнав ни одной древней истории, смогли нарисовать эти образы? Единственный ответ заключается в том, что психика, которая раньше служила нашим предкам, теперь служит нам. Она спонтанно рождает эти образы, чтобы активизировать нашу энергию, направить ее и придать ей смысл. Если бы мы забыли эти образы, они бы канули в никуда. Как писал Рильке в седьмой Дуинской элегии,

Нет вселенной нигде, любимая, кроме как в нас.
Жизнь, преображаясь, идет, и внешний мир убывает127.



127 Рильке Р.-М. Седьмая Дуинская элегия // Рильке Р.-М. Часослов: Стихотворения. М.-Харьков: ФОЛИО, ACT, 2000, с. 317.


Поэтому трансформирующая энергия все равно движет нами, осознаем мы это или нет. Насколько более осмысленной могла бы быть жизнь, если бы мы могли знать такие истории и согласовывать с ними свою волю и энергию?