Индивидуация и отношения с окружающими

Я убежден, что в любых отношениях (причем не только близких) неизбежно действуют четыре закона.

В отношениях с другим человеком нельзя достичь более высокого уровня, чем тот, что достигнут человеком по отношению к самому себе. Отношения всегда формируются на внутреннем уровне, которого достигло психологическое развитие каждого из партнеров. Поэтому отношения часто вызывают душевную боль и скрытый конфликт, едва какая-то сторона переходит уровень, при котором формировались эти отношения, или же при попытке своего развития наталкивается на препятствие.

То, что мы о себе не знаем или не хотим в себе видеть, – например, мифологемы (комплексы), которые движут нами и направляют нас, – проецируется на окружающих. Богатая событиями скрытая история, сохранившаяся у нас с детства, обычно проецируется на межличностные отношения. Люди неизбежно испытывают страдания при увеличивающемся расхождении между бессознательными ожиданиями от своего партнера и реальностью; при этом каждый испытывает грусть, смятение и раздражение.

Во все отношения волей-неволей вторгается власть. Сама по себе власть нейтральна: по существу, она представляет собой обмен энергией между двумя сторонами. Но при отсутствии осознания стремление к власти начинает зависеть от действия комплексов, и тогда власть заменяет любовь. Конфликт, связанный с борьбой за власть, – это симптом бессознательной динамики отношений.

Индивидуация – это не потворство своим желаниям; по существу, она приводит к увеличению характерных черт Самости, которые мы проявляем в отношениях с другими. Испытывая любовь к другому человеку, мы снимаем с него тяжкое бремя, связанное с нашим исцелением и обретением смысла жизни. Мы в той же мере освобождаем другого человека, в которой освобождаем и себя. Именно это имел в виду Иисус, когда просил нас возлюбить ближнего, как самого себя. Нельзя любить своего соседа, не сумев сначала полюбить себя. Таким образом, парадокс индивидуального мифа заключается в том, что мы часто приписываем его другому человеку, но делаем это совершенно бессознательно. Однако наши отношения с этим человеком ухудшаются и в конечном счете прекращаются. Только максимальное познание собственного мифа может повысить качество отношений с другим человеком.

Отношения всегда включают историю происходящих с нами событий. К тому же наша история – это вымысел, то есть она представляет собой не то, что с нами случилось, а то, как мы это воссоздали. Вымысел нельзя назвать абсолютной ложью; он не более лжив, чем миф (facere в переводе с латыни означает «делать»). Наша индивидуальная мифология, история наших событий создается искусственно; она представляет собой повествование, эмоционально заряженное энергетическими кластерами, которое затем проявляется в сновидениях и в повседневной жизни. Наша история – это вовсе не объективная реальность, какой бы она ни была; это наша мифология во всем своем разнообразии, во всех вариантах, каждый из которых является истинным. Каждый из нас одновременно становится изгоем общества, плохим другом, героическим странником, сыном своего времени и даже больше – выходит за границы своего времени. А в более широком масштабе мы становимся субъектами, целью и исполнителями архетипической драмы. Нам никогда не удастся узнать, кто мы такие, лучше, чем Ньютон смог объять океан истины, бушующий рядом с ним и внутри него. Поэтому мы просто не можем прекратить свои попытки войти в контакт со своим мифом на более глубоком уровне.

Мы проживаем эти мифические образы независимо от того, знаем мы их или нет, желаем того или нет, страдаем при этом или нет. Таким образом, нам приходится искать более осознанную мифографию, чтобы не оставаться покорными железной воле судьбы, которая движет всем по своему усмотрению. Роберт Ка-лассо так говорит о стоящей перед нами дилемме:

«Мифограф живет в состоянии вечной хронологической путаницы, которую, по его мнению, он может разрешить. И если на одном краю стола он тщательно подбирает все поколения и династии, как какой-то старый дворецкий, знающий историю семьи лучше, чем сами члены этой семьи, то можно быть уверенным в том, что болото на другом краю стола становится все более топким, а нить – все более натянутой. Ни одному мифографу никогда не пришло в голову выложить весь свой материал в единую последовательность, хотя, казалось бы, так его можно привести в порядок. В данном случае мифографы оставались бы верны мифу… ибо у мифа нет никакой системы»168.


168 The Marriage of Cadmus and Harmony, p. 281.



Мифограф знает то, что знает терапевт, а именно: что нет единой истины, что все варианты, даже противоречащие друг другу, в чем-то истинны. Такое освобождение от полной определенности и однозначности резко отличается от фундаментализма, последовательно настаивающего на том, что моя истина, связанная с моим Эго и побуждаемая комплексом, более подлинна, чем твоя. Уильям Джеймс в своем историческом труде «Разновидности религиозного переживания» не слишком беспокоился о многочисленности мировых религий. Он не считал, что они противоречат друг другу, а видел в них вариации мифа (как это и было на самом деле) и объяснял их наличие разнообразием человеческого темперамента. Юнгианский взгляд на психику предполагает ее полицентризм и то, что потребность в автономии души возникает именно вследствие невротичности Эго. Подлинный диалог, способствующий индивидуации, происходит между Эго, основным комплексом сознания и всеми остальными комплексами, которые питаются энергией души.

При этом Эго и его тревожные порождения, которые по сути своей являются фундаменталистскими и испытывают потребность в безопасности, сталкиваясь со столь сложной истиной, приходят в ужас от столь непостижимого противоречия. Если мы не можем получить помощь от философии, то замечаем, что метафизика уже давно мертва, а структурализм, постструктурализм и деконструктивизм, которые когда-то были в моде, давно ушли в прошлое, подорвав веру в возможность существования истины или архимедовой точки опоры, с помощью которой можно перевернуть землю. Мы знаем, что изначальная неосмотрительность Эго, которая внесла свой вклад в невроз, – это самообман Эго; оно за что-то отвечает, даже если его власть подорвана отщепленным психическим содержанием. А причуда психоза состоит именно в том, чтобы оставить Эго без защиты и полностью подчинить его богам тьмы. Парадоксально, но причина того, что мы, например, обращаем внимание на сны, заключается в разрушении ложного восприятия реальности жизни, ограниченной сознанием, и в расширении ее видения, во взгляде на мир как на искусственное образование, созданное Самостью.

Все, что нам остается в юнгианском, посткантианском мире, – это максимально осознанно употреблять сформулированные сознанием понятия. Разумеется, нам нужно более осознанно интерпретировать свой миф, но при этом все же следует знать, что каждая его версия содержит свою истину, а мы искусно используем уловки, рассуждая об Эго, Самости и даже употребляя местоимение «я», выражающее эти мысли. О сознательном применении этой неизбежной уловки, этого искусственного метафизического трюка поэт Уоллис Стивене говорит в своем стихотворении «Старая христианка высокой пробы». Поэт вступает с ней в диалог и приходит к выводу, что он, поэт, и она, теолог, действительно делают одно и то же – фантазируют. Однако поэт остается свободным в сознательной игре своими фантазиями, а она ограничена рамками идолопоклоннического буквализма. В конечном счете он приходит к такому выводу: «Это заставит вдову содрогнуться. Но все, что искусственно, / Изменчиво по сути своей. Изменится сразу, когда содрогнется вдова»169.


169 «A High-Toned Old Christian Woman», lines 21-22, in Elliman and O'Clair, Modern Poems, p. 90.


Если мы представим структуру своего мифа во всех его вариантах, нам придется часто «передергивать» [Под «передергиванием» имеется в виду следующее: чтобы избежать буквального понимания, нам приходится использовать язык метафоры, который не дает возможности понимать буквально. – Прим. автора], играя с разными личинами, которые будет принимать Самость. Иначе мы придем к догматическому идолопоклонству и психозу фундаментализма.

Зато теперь мы основательно завязли в трясине, или, как писал Йейтс, «Мы попались, / и одним поворотом ключа мы оказались в прострации»170. Юнг как-то сказал, что самое страшное в бессознательном то, что оно бессознательно. Структуралисты представили бы его так: каждый образ содержит свою противоположность, и хотя разум требует какого-то решения, истинными оказываются все варианты. Что касается деконструктивистов, которые практически ни в чем не видят смысла (то есть «там, где его нет»), то для них все является контекстом [В основе деконструктивизма, философии Жака Деррида, лежит концепция об отсутствии какой-либо постоянной основы для порядка, оценки, анализа. То есть в тексте нет ни глаголов, ни существительных. Иначе говоря, деконструктивизм предполагает полную релятивизацию суждений. – Прим. автора]. Поэтому получается, что мы снова загнаны в угол. Если правда то, что наши отношения с окружающими никогда не удастся осознать лучше, чем наше отношение к своему «Я», и что мы уже не стремимся к полному самопознанию, то в конечном счете все отношения неизбежно утратят свою силу.


170 «The Stare's Nest by my Window», lines 6-7, in The Collected Poems of W.B. Yeats, p. 202.


К сожалению, большинство отношений действительно теряют свою силу. Причем некоторые из них – на очень глубоком уровне, будь то отношения между родителями и детьми, между группами людей, между сверстниками или интрапсихические отношения. Но не стоит отчаиваться, еще не все потеряно! Одна-две крупицы честности позволят нам прийти к тому, что мы – злейшие враги самим себе. Например, наш подход в консультировании семейных пар заключается в том, чтобы спросить каждую сторону: с какими травмирующими событиями и психологическими закономерностями своей индивидуальной истории, которые периодически ухудшают отношения между партнерами, она идентифицируется. Идентифицируясь с внутренними образами, которые мешают развиваться внешним отношениям, человек совершает героический поступок, проясняя и облегчая свои отношения с окружающими.

Если бы мы могли построить диаграмму своей психики в каждый момент времени, она приблизительно походила бы на изображение экрана контроля полетов в аэропорте О'Хара в час пик. Она включала бы в себя сложную совокупность согласования прилетов, вылетов и работы всех вспомогательных служб. Насколько же трудным и почти невозможным является самопознание; насколько сложными и практически невозможными оказываются отношения между людьми! Нами правит пессимизм, психологическая уверенность совершенно теряется.

Однако при всей горечи реализма, пессимизма и даже цинизма нас время от времени все же осеняет тайная вера, что мы интуитивно чувствуем глубинную внутреннюю истину, к которой были близки в детстве, но сегодня ощущаем ее чисто случайно. Эта истина, которую мы впитали в плоть и кровь, проявляется в хорошо известных нам чувствах. В нее можно верить, но хватит ли у нас мужества следовать истине и жить в соответствии с ней?

Блуждая в метафизических и эпистемологических дебрях современной философии и психологии, мы по-прежнему должны выносить ценностные суждения. Нам по-прежнему приходится принимать решения без метафизической точки зрения, не имея надежной границы, разделяющей здоровье и сумасшествие.

Оценку этому грешному миру дала известная актриса Сандра Бернгард, исполнительница ролей в мыльных операх, когда писала: «Любовь – это единственная потрясающая вещь, оставшаяся на этой земле»171. Подчиняясь сумасшествию частной жизни и коллективной политики, она все-таки отмечала:


171 Love, Love and Love, p. 7.


«В самую тишайшую ночь, когда шепот нежности и доверия проникает в ваши чувства, весь контроль, вся власть и весь гнев уходят прочь и мы становимся свидетелями единственного истинного вселенского мгновения – любви»172.


172 Там же, р. 8.



Ее заклинание не сентиментально; в нем не говорится об избегании жизни. Любовь – это нечто чудом сохранившееся в огне внутренней и внешней гражданской войны. На пустынных просторах души истерзанное и израненное сердце снова и снова откликается на призыв жизни. У каждого из нас есть вопросы, которые можно задавать и искать ответы только в конфиденциальной обстановке. Каждый вопрос призван «взбудоражить» накопившийся осадок. (Этимология слова анализ связана не с тем, чтобы разделять и расчленять, а с тем, чтобы привести в движение и освободить.) Каждый вопрос способствует извлечению на поверхность фрагментов индивидуального мифа, внутренних ценностей, придающих форму повседневной человеческой жизни.

В чем заключается ваше жизненное кредо или «призвание» (если иметь в виду нечто противоположное источнику экономического благосостояния)? Когда окончилось ваше детство? Когда вы покинули свой дом? А вообще-то вы его уже покинули? В чем проявляются ваши зависимости? Каким образом вы постоянно причиняете себе боль, подрываете свою основу? Где вы споткнулись в своем индивидуальном странствии? Как вы сейчас относитесь к матери, к отцу? Какие страхи преграждают вам путь? Что вас преследует из непрожитой жизни? Что незримо поддерживает вашу повседневную жизнь?

Ответы на эти вопросы неминуемы, неотвратимы и обязательны, если человек живет ответственной и осознанной жизнью. Если сознательно не задавать такие вопросы, грусть повседневной жизни станет слишком тяжелым бременем. Этот сатурнианский груз порождает душевный разлад. Или нам так кажется интуитивно. Мы ощущаем себя загнанными в угол: нам приходится вести более осознанную жизнь, чтобы не подчинять ее той сложной травме, которую нам уже нанесла судьба, и вместе с тем мы хорошо осознаем, что нет той «земли», на которую нам нужно водрузить флаг Эго. У Души нет богатой Вест-Индии, чтобы провозгласить на ней власть Старого Света.

Вернемся к великому освободителю – Аврааму Линкольну. Если когда-нибудь в этом реальном мире и жил человек широкой души, с благородными идеями, обладавший чувством юмора и печали, строгавший колья для ограды, хоронивший своих детей и посылавший людей на смерть, – это был Линкольн. Он должен был ощущать тяжесть в душе, как ее ощущаем мы, и жить в мире, ежедневно выполняя свои обязанности, как это делаем мы. Что тогда говорить об ангелах – «самых прекрасных ангелах, живущих в нашей душе», которые могли бы соединить раздвоенную душу и разделенную землю? Но все мы знаем, что на его зов никто не откликнулся. Вскоре нация, разделенная на Север и Юг, пела песни, сидя у костров военных лагерей. «Сегодня много разбитых сердец / в лагерных палатках на земле обетованной»173. Однако этот зов звучит из самых глубин и может породить идею, спасительную для всех нас.


173 Эту песню пела мне моя бабушка; некоторые ее предки сидели вокруг таких костров. Песня называется «Tenting Tonight».


В простом предложении, которым Линкольн закончил Первое инаугурационное послание, содержалась критика, требующая тщательного исследования. Вспомним, что средневековые философы много работали над natura naturata и natura naturansприродой явленной и природой являющейся. Это самая сердцевина перехода к вере в то, что природа существует как данность и проявляется через нас независимо от того, в какой мере мы это осознаем. У природы много целей, она выражает свою волю через аффективные взрывы, соматические симптомы и образы, которыми наполнены наши сны. Однако следует обратить внимание на скромное слово наши, ибо здесь речь идет об ощущении и воплощении именно нашей сущности. Разумеется, нам хватит мужества, чтобы прожить свою индивидуацию, если мы вспомним, что никогда прежде сознание не имело такой возможности, как сейчас, и никому из нас больше никогда не представится такой случай. Поэтому призыв стать самим собой воздает должное и природе в целом, и последующим поколениям, становление которых зависит от нас.

Замечание об ангелах кажется довольно странным, даже как-то связанным с предрассудками. Но вспомним, что слово «ангел» происходит от греческого angelos – вестник. Мы перегружены известиями, и посланников хватает с избытком. Но нам нужны именно такие послания, чтобы предусмотреть крутые виражи в своем странствии. В 1939 году, читая лекцию на тему «Символическая жизнь», Юнг заметил: мы забыли о том, что знали наши предки – что тишина не молчит, что темнота светится для тех, кто этого ждет. Внимая молчанию и ожидая в темноте, мы видим поразительное сияние и ощущаем чье-то присутствие, которое означает, что мы никогда не остаемся совершенно одни. Белый Олень, шаман племени сиу, писал:

«Мы, сиу, верим, что внутри нас есть тот, кто нами управляет, словно в нас живет второй, внутренний человек. Мы называем его nagiy а другие люди могли бы назвать его душой, духом или сущностью. Его нельзя ни увидеть, ни почувствовать, ни попробовать на вкус. Но когда я был на горе – и только в тот раз – я знал, что он живет внутри меня. Тогда я ощутил внезапный прилив сил, похожий на потоп. Я не могу его описать, но он наполнил меня целиком. И тогда я точно узнал, что должен стать wicasa wakan , то есть шаманом племени»174.


174 Lame Deer: Seeker of Visions, p. 6.



В таком случае глубоко постичь прекрасных ангелов нашей души – значит обрести то, что знают и во что верят такие люди, как Белый Олень, и, кроме того, работать над исцелением внутреннего «гражданского» расщепления.

Наше видение очень смутно; мы чувствуем себя так, будто загнаны в угол, из которого невозможно выйти, поэтому принимаем только статические решения. В последние два столетия философское и психологическое мышление привело нас к мысли о том, что возможно абсолютное и даже объективное знание. Таким образом, мы вновь и вновь сталкиваемся с трагическим испытанием Авраама. Внутренний голос приказывает нам убить своего ребенка, который может оказаться единственным существом, о ком мы заботились. Но что это – голос Бога или голос комплекса, сумасшедшей отщепленной части, получившей над нами власть? Как мы вообще можем это узнать? В таких условиях нам приходится жить реальной ответственной жизнью, надеемся, как достойные люди. Но как нам найти мифические координаты, позволяющие узнать, где мы находимся, если в душе нет метафизического Гринвича? Как нам выяснить широту и долготу? Великий «мореплаватель» Ньютон в качестве секстана и астролябии мог использовать причинно-следственные связи и наблюдение. Сегодня мы не испытываем доверия к этим приборам. Поэтому мы чувствуем, что дрейфуем в страхе и неизвестности.

Возможно, у нас осталась единственная уловка – смотреть на мир через индуистскую метафору, то есть как «на игру Бога». Если всем нам приходится участвовать в игре, совершенно не зная ни ее сущности, ни правил, если выигрыш и проигрыш – всего лишь иллюзии, то можно утверждать, что цель игры заключается в самой игре. Если наше невротичное Эго может выдержать неопределенность, напряжение противоположностей, тогда нас может радовать таинственность наших предшественников. Вот что думает Хелен Люк о нашем неосознаваемом желании приблизить конец своих страданий:

«Вам не следовало бороться с неврозом, чтобы от него избавиться. Вероятно, единственное, что вам нужно, – узнать, в чем, собственно, дело. Значит, это дар Божий»175.


175 Woman: Earth and Spirit, p. 41.



Приблизительно то же самое советовал Гурджиев:

«Помните, вы пришли в этот мир, уже осознав необходимость бороться с собой и только с собой. А значит, благодарите любого, кто предоставит вам такую возможность»176.


176 Meetings with Remarkable Men, p. 293.



Вынужденные жить, не обладая абсолютным знанием, под бременем прошлого, которое мешает нам и сводит на нет наши истинные намерения, не ощущая поддержки от великих мифических структур древности, мы призваны отказаться от потребности Эго в определенности и ощущать и даже наслаждаться неоднозначностью своего состояния. По крайней мере, это интересно. И поэтому, вместо того чтобы говорить: «Я – это такая структура, такая идеология, такая эго-идентичность», – можно сказать: «Я – это мое странствие» или «Я – это мой диалог с ангелами, вестниками таинства». Больше всего это таинство открывается в момент величайшей опасности или боли. Там, где мы хотим узнать больше всего, – мы больше всего уязвимы. Пойти на риск, осознавая свою уязвимость, охватить неоднозначное – значит быть свободным и открытым таинству, которое одухотворяло мифы наших предков.

И даже в наше время сохраняют свою силу призывы Линкольна: внимать мистическим струнам памяти и верить самым прекрасным ангелам своей души. Таков наш миф.