Что дает миф

Джозеф Кэмпбелл выделил четыре возможности удовлетворения мифом человеческих потребностей. Каждая функция мифа – это предположение о характере нашего отношения к четырем уровням таинства: космосу, природе, отношениям между людьми и отношению человека к самому себе. И хотя ни один миф не затрагивает все четыре уровня, каждый из них имеет прямое отношение по крайней мере к одной из этих великих проблем.

КОСМОЛОГИЧЕСКИЙ ВОПРОС

Подобно нашим первобытным предкам и даже нашим детям мы задаемся вопросом: «Как я здесь оказался? Кто был и что было здесь прежде и что будет потом? И почему?»

Такие вопросы вполне естественны, ибо знание того, кто мы такие, требует осмысления своей отправной точки и судьбы. Космологический контекст мифа вызывает основополагающие вопросы происхождения и эсхатологии – альфы и омеги бытия. Эти вопросы возникают и тогда, когда человек сталкивается с полным хаосом и абсурдом, и с действием законов природы, и когда он замечает управляющий разум и постижимую целесообразность миропорядка, ибо выводы, к которым приходит человек, помогают ему оказаться в контексте смысла бытия. Если человек ощущает вселенную как абсурд, лишенный всякого смысла, то тяжкое бремя осмысления ложится на его плечи.

Если в природных структурах и в историческом развитии отсутствует внутренний смысл, то совершенно ясно, что люди должны обрести смысл жизни, совершив характерный для себя выбор. Если человек утверждает, что боги действительно существуют, то какова их природа? И как они относятся к нам? Кто они – отстраненные наблюдатели или активные участники, каково их отношение к морали? Предполагает ли праведная жизнь знание воли богов и обязательное подчинение ей или же нужно уметь отличать волю богов от человеческих влечений? (В книге «Ответ Иову» Юнг в ходе своих умозаключений предположил, что человечество играет жизненно важную роль в моральном развитии и духовной эволюции Бога.)4 И вообще разве можно простым смертным рассуждать о смысле таких высоких материй, не искажая Бесконечность своими буквальными проекциями и не скатываясь к антропоморфным галлюцинациям?


4 См. Psychology and Religion: West and East, CW 11, pars. 553ff., и Edward F. Ediriger, Transformation of the God-Image: An Elucidation of Jung's Answer to Job.


Каждое первобытное общество, каждая цивилизация имеет свое объяснение истоков, начала начал, воздействия надличностных сил природы, великодушных и зловещих богов, которые развлекаются или действуют намеренно, непостижимых таинств с недостижимыми границами. Если, услышав такое объяснение, у нас возникнет соблазн снисходительно улыбнуться, то следует напомнить себе, что каждое такое объяснение представляет собой глубинное усилие осмыслить космос, установить с ним связь, как-то сгладить внушаемый им ужас и вкусить его прелесть. Такие усилия совершаются на ранних этапах развития ребенка и цивилизации, и, оглянувшись назад и заметив свои ошибки в считывании очевидного, мы все равно должны находиться на своем месте и двигаться в прежнем направлении в необъятном космосе. Иначе человеческий род остался бы в одиночестве и оказался брошенным на произвол судьбы. Люди, которые, став взрослыми, перестали осмысливать свое отношение к космосу, губят себя, пытаясь утешиться поверхностными объяснениями, но их страх, естественное любопытство и потребность в постижении смысла будут настойчиво напоминать о себе, и тогда беда отступит.

МЕТАФИЗИЧЕСКИЙ ВОПРОС

Метафизика – это стремление постичь природу реальности, особенно природу окружающего нас мира, природу Природы. Какова наша связь с первоосновой, называемой на архетипическом языке Великой Матерью, из лона которой мы появились и под покровы которой вернемся? Нас влечет к этому антропоморфному образу, так как мы пытаемся подойти к таинству с обычными человеческими мерками.

Как-то я преподавал в лесном колледже, в провинции Пана, находящейся в шести милях от чертогов Посейдона, талисманом которого был ужасный трезубец. Каждое утро я питался размолотым телом богини Цереры5, съедая свою утреннюю порцию каши (cereal), приносил в жертву своему желудку пищу Протея и заканчивал свой день в Стране Снов. Все эти образы сначала были заряжены энергией. Боги были нуминозными (от латинского слова numen) – то есть чудотворцами и волшебниками) и лучезарными: они излучали сияние, присущее миру природных явлений. Какая-то часть этой энергии еще сохранялась в девятнадцатом веке, когда Бодлер писал:


5 Церера (Ceres) – римская богиня плодородия, соответствующая греческой Де-метре. – Прим. ред.


La Nature est un temple ou de vivants piliers
Laissent parfois sortir de confuses paroles;
L'homme у passe a travers de forets
Qui l'observent avec des retards familiers.

Nature is a temple from whose living columns
Commingling voices emerge in times;
Here man wanders through forests of symbols
Which seem to observe him with familiar eyes.

Природа – дивный храм, где ряд живых колонн
О чем-то шепчет нам невнятными словами,
Лес темный символов знакомыми очами
На проходящего глядит со всех сторон6.



6 «Correspondences», in Angel Flores trans., An Anthology of French Poetry from de Nerval to Valery, p. 21. (Здесь я привожу оригинал строфы на французском языке и ее перевод, выполненный Константином Бальмонтом. См.: Французские стихи в переводе русских поэтов XIX-XX вв. М.: Прогресс, 1969.) – Прим. переводчика.


Каждый, кто подходит близко к океану, ощущает присутствие первобытной энергии. Осознавая это или нет, он попадает в объятия Посейдона. Точно так же человек, сбившийся с пути в непроходимой чаще души, обязательно окажется в полной власти ее обитателя – бога Пана (впадет в панику). Большинство таких образов, которые раньше обладали нуминозностью, теперь в основном ее утратили; их энергия куда-то исчезла, и они стали мирскими и приземленными. Мы оказались лишены этих нуминозных образов. С самого начала эти символы помогали установить связь между человеческой чувствительностью и переживаниями, находящимися за границами возможностей познания. Трое великих ученых: Дарвин, Юнг и Уильям Джеймс – по отдельности переживали большие потрясения и рефлексивно обращались к одним и тем же образам, записывая в своих дневниках, что чувствовали себя так, будто сидели верхом на громадном драконе, который хотел их сбросить. Именно метафора помогает человеку справиться с тем великим и ужасным, что вызывает у него трепет. Если она отсутствует, мы страдаем от ощущения разобщенности. Современный человек может манипулировать силами природы и генетическими кодами, но по сравнению с древними людьми мы полностью утратили связь с таинством.

СОЦИОЛОГИЧЕСКИЙ ВОПРОС

Как во мраке первобытной ночи собирались вместе наши предки, так и сообщества возникали не только для совместного поиска пищи, разделения труда и защиты, но и для достижения более глубинных целей. Люди объединялись в сообщества не только из-за страха и одиночества, которые являются очень сильными эмоциями, – они хотели ощущать взаимосвязь, возможность разделить с другими свои радости и беды и чувствовать себя заодно с другими. Идентичность человека отчасти определялась его принадлежностью – то есть чей он был: чью индивидуальную или коллективную волю ему предписывалось выполнять.

Разумеется, социальная организация служит удовлетворению биологических потребностей, но вместе с тем она способствует и решению духовных проблем. Жизнь человека обретает смысл благодаря его участию в жизни своего племени. Группа людей, собравшихся вместе для достижения определенной цели (например, для поиска пищи), представляет собой объединение людей, прочно не связанных между собой, которое может распасться под воздействием внешнего давления. Это объединение становится сообществом только при наличии коллективного опыта – природного, культурного или сверхъестественного, – который разрушает изоляцию каждого человека и возвышает его до соприкосновения с трансцендентной или трансперсональной реальностью. Тогда человек оказывается не просто членом сообщества, созданного для выполнения конкретной функции, а становится сопричастным жизни в том понимании, которое определяет его в его отношении к трансцендентному. Связь с прошлым (когда время определяется как chronos) позволяет человеку пребывать в вечности (когда время определяется как kairos). Так, например, Иисус умер, но христианин верит, что в каждый момент времени Христос живет внутри него.

Изначальное переживание таинства было феноменологичным по характеру и выходило за рамки любого понимания и объяснения: например, речь бога из воспламенившегося куста или великое переселение народа, которое произошло благодаря вещему сну, приснившемуся его вождю. Вследствие такого соприкосновения с архетипическими энергиями появляются образы, помогающие преодолеть пропасть. Однако символы, которые изначально направляли энергию человека за собственные пределы, к первичному переживанию, с течением времени материализуются; они деградируют до уровня знаков или икон, которые больше не указывают на таинство, а направляют первичное переживание к закосневшим понятиям. По существу, именно сложность в возобновлении доступа к первичному переживанию помогала увидеть, как общество снова и снова преследует его собственная история.

Для восстановления связи с первичными таинствами используются три артефакта: догмы, ритуалы и культовые практики. Догма представляет собой запоздалые мысли людей, которые пытались объять таинство силой мысли, с помощью игры ума, присущей писанию, теологии и катехизису. Ритуалы – это символические воспроизведения в действии первичного переживания. Культовые практики помогают выявить особенности каждой группы людей и отличия одной группы от другой – через манеру одеваться, взаимодействовать и коллективные реакции на условия повседневной жизни. Все три формы – это исполненные благих намерений попытки сохранить первостепенную важность изначального переживания, но лишь очень немногие из них прошли испытание временем.

Таким образом, догма может развиться в утверждения, которые не затронут последующие поколения и ничего им не скажут. Ритуалы могут утратить свою яркость и уникальную энергию. Культовые практики могут быть низведены до привычки, навязанной традиции и даже до деспотизма ожиданий. Точно так же институты, созданные для сохранения и распространения первичной встречи с таинством и ее воздействия, – будь они религиозные, образовательные или политические – в конечном счете начинают служить единственной цели – самосохранению. История не проявляет благосклонности даже к вневременным переживаниям.

К тому же в таких социализированных встречах с таинством люди зачастую находят великий смысл, из них во многом следует, что значит быть человеком в данном конкретном месте и в данное конкретное время. Обращение к особенностям социальной жизни: к тому, как мы друг к другу относимся, к перипетиям любви и войны, когда человека помещают в коллективный контекст, поглощает большую часть нашего индивидуального странствия. Фрейд напоминает, что неизбежным последствием цивилизации является невроз, а Томас Манн пришел к выводу, что судьба современного человека решается на политических съездах. То, как человеку внести свой вклад в благосостояние общества и взять из него свою часть, оставаясь при этом самим собой, было и остается молотом и наковальней индивидуального предприятия, которое называется человеческой жизнью, в процессе которой душу можно отлить, а можно выковать.

ПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ ВОПРОС

В той же мере, как связь с другими людьми помогает нам выживать и поддерживает нашу потребность в сообществе, так и за принадлежность к группе приходится платить свою цену, которая иногда становится серьезным препятствием для психологической интеграции личности. Психологическая задача мифа заключается в том, как нам осознать себя как самих себя. Буквально это значит поставить перед собой следующие вопросы: «Кто я такой? Как мне жить своей жизнью? Каково мое истинное место в этом мире, в чем заключается мое призвание? Как мне найти человека, который станет настоящим спутником в жизни?»

Культуры, в которых сохранились живые мифические образы, поддерживают человека в обретения чувства своего «Я», помогают достичь зрелости и направляют социальное взаимодействие. Если культура утратила свое мифическое ядро или если в ее мифологии наблюдаются распад и серьезные расхождения, то она порождает испуганных людей, потерявших свое «Я» и влачащих жалкое существование от культа до культа, от идеологии до идеологии. Однако живые символы помогают нам совершить посвящение в таинство нашей собственной души.

Психология bookap

Ни один конкретный миф нельзя одновременно отнести к этим четырем великим вызовам, но все мифические структуры являются воплощением отклика хотя бы на один из них. То, что присущие мифу ценности могут быть так замаскированы и скрыты в артефактах поп-культуры или повседневной жизни, что сознание может их не узнать, не препятствует их глубинному воздействию на индивидуальную и коллективную человеческую психику.

Таким образом, функция мифа заключается в посвящении отдельного человека или/и целой культуры в таинства богов, окружающего мира, общества и самого себя.