Глава 9. АНАТОМИЯ НАСИЛИЯ

Насилие и страдания в демократическом обществе играют решающую роль в повышении антипатии к нарушениям демократических ценностей и увеличению симпатий к жертвам таких нарушений.

Силван Томкннс "Конструктивная роль насилия и страдания"

Вспышки насилия подобны "внезапному" вскипанию воды. Не видя "горелки, нагревающей воду", мы ошибочно считаем насилие дискретным событием, хотя оно есть совершенно понятный результат борьбы личностей против неравенства в репрессивной культуре. Насилие часто следует за периодами спокойствия (в пятидесятые годы — "тихое поколение" студентов). К нашему сожалению, только впоследствии удается увидеть, сколь взрывоопасны были силы, таившиеся под покровом апатии.

1. Психоневрологические аспекты насилия

В своей типичной и простейшей форме насилие есть прорыв запертой страсти. Когда человеку (или группе людей) в течение определенного времени отказывается в том, что он ощущает своим законным правом, когда он постоянно отягощен чувством бессилия, разрушающими остатки самоуважения, — насилие является предсказуемым конечным результатом. Насилие есть вспышка стремления разрушить то, что интерпретируется как препятствие для самоуважения, движения и роста. Эта жажда разрушения может на столько захватить человека, что будет разрушен любой объект, который попадется ему на пути. Такой слепой бунт часто разрушает тех, о ком бунтарь заботится, и даже его самого.

Насилие во многом является событием физическим, но происходит оно в психологическом контексте. Иногда после периода скрытого нарастания, иногда под действием внезапного стимула импульс к действию приходит настолько быстро, что мы не способны думать, и контролируем его только с большим усилием. Кто-то сильно толкает меня в метро — ярость ослепляет меня и я испытываю мгновенное побуждение дать ему сдачи. Но, успокоясь, я понимаю, что если возьму за правило дубасить людей в метро, мне гарантирована скорая гибель. Футболист может контролировать свое побуждение дать волю насилию, напоминая себе, что у него есть шанс показать свою силу в следующей игре. Для большинства из нас, в цивилизованной жизни играющих роль наблюдателей, занимающихся различными видами деятельностями, не требующими мышечной активности, контролировать побуждение к насилию и управлять им значительно труднее.

Агрессия и насилие справедливо связаны в общественном сознании — обычно говорят об агрессии и насилии. Агрессия относится к насилию, замечает Джеральд Хржановски, как тревога к панике. Когда агрессия возникает в нас, она ощущается как удар хлыстом, и нас охватывает желание насилия. Агрессия объектно-ориентирована, то есть, мы знаем, на кого и на что мы злимся86. Но в приступе насилия ориентация на объект нарушается, и мы широко размахиваем кулаками, поражая любого, кто подвернется нам под руку. Сознание затуманивается, и восприятие врага становится нечетким; человек перестает осознавать окружающее, и хочет только излить в действии внутреннее побуждение к совершению насилия, а там будь что будет. Человек, напоминает нам Курт Гольдштайн, это существо, которое может абстрактно мыслить и которое может выйти за пределы конкретной ситуации, трансцендировать ее конкретную ситуацию. У человека, совершающего насилие, способность к абстракции нарушена, и с этим связано безумие его поведения.


86 Я признателен доктору Джеральду Хржановскому за обсуждение этих вопросов.


Внезапность, с которой вспыхивает большинство эпизодов насилия, порождает ряд вопросов. Нет ли в случае насилия прямого соединения стимула на входе и мышечной реакции на выходе (т. е. мышцы "сами дают сдачи")? И не происходит ли это соединение в подкорке, с чем может быть связан тот факт, что оно происходит столь быстро, что человек не думает до тех пор, пока эпизод не завершится? Подобные дискуссии по поводу путей, которыми движется возбуждение, дают лишь аналогии самого переживания агрессии, но и аналогии могут быть полезны для понимания того, что происходит. В частности, они могут помочь нам увидеть, почему человеком овладевает насилие, а не он овладевает насилием.

После классической работы Уолтера Б.Кеннона в Гарвардской физиологической лаборатории87, стало общепризнанным, что существуют три ответа организма на угрозу: борьба, бегство и отсроченный ответ. Кеннон показал, к примеру, что когда кто-то грубо толкает меня в метро, в кровь выделяется адреналин, и мое кровяное давление повышается, чтобы дать моим мускулам больше силы, сердцебиение становится более быстрым — все это готовит меня к сражению с обидчиком или к бегству из зоны его досягаемости88. "Бегство" происходит при тревоге и страхе, "борьба" при агрессии и насилии. С учетом этих физиологических изменений, переживание насилия дает человеку огромную энергию. Он чувствует некую трансцендентную силу, о наличии в себе которой он не подозревал, и, как Мерседес, в этом состоянии он борется значительно более эффективно. Этот может действовать как наркотик, побуждающий человека снова и снова предаваться насилию.


87 См. Cannon W. The Wisdom of the Body. N.Y.: W.W.Norton, 1963.

88 Это известные эффекты действия симпатического отдела автономной нервной системы, которые я описывал в книге "Смысл тревоги". Русск. перевод: Мэй Р. Смысл тревоги. М.: НФ Класс, 2001.


Третья возможность состоит в том, что я могу отложить мой ответ. Это то, что обычно делает большинство людей. Чем ниже у человека уровень образования и статус, тем более он склонен реагировать непосредственно, чем выше этот уровень, тем более он склонен отложить реакцию до тех пор, пока у него не будет возможности обдумать и оценить перспективы борьбы или бегства. Способность отложить ответ есть дар — или груз — цивилизации: мы ожидаем, пока событие проникнет в сознание, и затем решаем, как лучше ответить. Это порождает культуру, но одновременно дает нам невроз. Невротик может провести всю жизнь, пытаясь довершить с новыми знакомыми старые битвы, не нашедшие разрешения в его детстве.

Но разве не правда, что в заполненном метро я нахожусь в "готовности" реагировать враждебно? Я значительно более склонен оказать противодействие по типу насилия в этой ситуации, чем, скажем, когда кто-то толкает меня на танцплощадке. Таким образом, должен быть какой-то процесс символической интерпретации. То, как я интерпретирую ситуацию, будет определять мою готовность нанести ответный удар врагу, превратить это в повод к войне, или просто улыбнуться и принять извинение, если его предложат. Интерпретация содержит как бессознательные, так и сознательные факторы: я придаю ситуации некоторый смысл, я вижу мир как враждебный или дружелюбный. Здесь мы обращаемся к символу — средству, которое позволяет нам, будучи людьми, соединять сознание и бессознательное, историческое и настоящее, индивидуальное и групповое. Вот почему Салливан и другие говорили, что органические процессы подчиняются символическим процессам89. Именно символический процесс обусловливает интенциональность индивида.


89 Sullivan H.S. Conceptions of Modern Psychiatry. N.Y.: W.W.Norton. 1953. P. 4.


Таким образом, то, как человек видит и интерпретирует мир вокруг себя, принципиально важно для понимания его насилия. Именно это придает готовность к борьбе черному человеку, спокойно сидящему в своей машине, но приходящему в ярость, когда полицейский просит его предъявить документы. Это также обусловливает "мачизм" полицейского, который, движимый собственной потребностью во власти, должен унизить черного. Является ли эта интерпретация патологической или просто воображаемой, иллюзорной или откровенно ложной, не меняет ситуацию: это его интерпретация, от которой зависит то, как он будет реагировать. Параноик стреляет в других людей, потому что верит в то, что они развивают магическую силу и убьют его — он стреляет из самообороны. То, что мы назовем это "паранойей", ничего не даст нам, если посредством этого мы не сможем достичь символической интерпретации и увидеть мир, хотя бы временно таким, каким видит его убийца.

Даже в международных отношениях символическая интерпретация действий других наций принципиально важна для понимания насилия и войны. Как мы сказали, корни насилия лежат в бессилии. Это верно и для индивида, и для этнических групп. Но у наций насилие исходит из угрозы бессилия. Нации, по-видимому, считают необходимым более глубоко защитить себя на периферии ситуации; они должны внимательно следить за рискованным балансом вооружений, чтобы другая страна не накопила силы, чтобы взять вверх. Если нация становится действительно бессильной, она больше не является нацией.

Сенатор Дж. Уильям Фулбрайт показал, насколько важна интерпретация нами поведения других наций90. Даже после Ялтинских соглашений американская администрация интерпретировала поведение России (например, эпизод с ракетами на Кубе и реакцию СССР на полет U-2) как мотивированное агрессией России против Соединенных Штатов. Эти события, отмечает Фулбрайт, могли бы равным образом быть интерпретированы как мотивированные страхом со стороны России. В частности, он утверждает, что воинственная поза в этих событиях была взяткой, кидаемой российским генералам, которых Хрущеву нужно было умиротворить, чтобы позже могли сбыться его надежды на установление более дружелюбных отношений с Соединенными Штатами. Интерпретируя действия России как агрессивные, мы противостояли им с горячностью, которая помогла российской оппозиции, связанной с армией, сместить Хрущева и установить менее дружелюбное правительство. Нации, ошибочно толкуя мотивы других наций, могут сделать то, что делает параноик: они могут действовать против собственных интересов из-за проекции собственной враждебности и агрессии.


90 Fulbright J. W. In Thrall to Fear New Yorker, Jan. 8, 1972. P. 41–62.