Глава 10. НЕВИННОСТЬ И УБИЙСТВО


...

4. Девы и драконы

Где лежит источник того особого значения, какое в человеческой истории и предыстории придавалось жертвоприношению дев и юношей! Почему мы всегда приносим в жертву невинных? Не являются ли сфинксы и драконы проекциями нашей собственной агрессии и насилия?97 Жителям древних городов-государств, как и современным людям, было трудно контролировать свои внутренние тенденции к агрессии и насилию. Они могли сделать это, лишь спроецировав своих внутренних драконов вовне на мифического зверя в пещере за стенами города. Это и приводило к завораживающему стремлению наших предков вынести свои "звериные", "темные", "дикие", "подпольные" склонности в леса, окружавшие их города.


97 Bronowski J. The Face of Violence: An Essay with a Plav. Cleveland: World, 1967. P. 2.


Год за годом Сфинкс, ждущий поблизости от городских ворот Фив, получал свою дань в виде человеческой плоти, которую он пожирал. "Его действия символичны, хотя он и совершает лишь одно действие — убийство", — пишет Броновски98. Его чары могли быть разрушены только отгадыванием загад ки — что по своей рациональности и интуиции представляет собой весьма человеческий акт, — ответом на которую оказывался просто "человек". И это действительно, всегда было загадкой для нас, хотя ее стоит формулировать чуть-чуть иначе: почему оказывается так, что "человек" требует жертвоприношения человеческой плоти, рождает потребность крушить, уничтожать и пожирать своих сограждан? "Человек питается другими людьми", — поется в "Трехгрошовой опере" — это истина, требующая, чтобы ей смотрели в лицо всякий раз, когда наше общество дезинтегрируется, обнажая голый скелет человеческого существования. Нет ли в нас какой-то черты, требующей этого каннибализма ради достижения нашей собственной зрелости? Эта мысль ужасна, и тем не менее мы обязаны размышлять об этом. Но еще более поучительным оказывается то, что человек (Эдип), отгадавший загадку Сфинкса, возвращает Сфинкса назад на его законное место внутри себя. Эдип — это человек, который осмелился осознать тот факт, что человек (по крайней мере, в воображении, то есть там, где смысл действия принимается в расчет) спит со своей матерью и убивает своего отца, это человек, которой видит себя в истинном свете, который понимает, что внутри него есть и добро, и зло, и осознает "Сфинкса внутри себя". Эдип — человек, который ищет ответа на вопрос о своей собственной идентичности с решительностью и гневом, но никогда не отступает: "Я должен знать, кто я есть, и откуда я взялся". Эдип — тот, кто заставляет себя видеть все, а затем, актом, который превращает вечный конфликт в трагедию, выкалывает себе глаза, сам орган зрения и символ становления человека сознательным и понимающим человеческую жизнь и человеческий мир. Эдип — это человек, который затем в Колоне должен размышлять над проблемами вины и ответственности. Ибо драма его жизни говорит, что единственный способ победить Сфинкса состоит в том, чтобы вернуть его на его истинное место — внутри нашей собственной души — и там посмотреть ему в лицо, что означает столкнуться с виной и ответственностью. Выбор ясен: мы должны приносить человеческие жертвы Сфинксу, живущему за городскими воротами, или же мы должны принять вину и ответственность как наши внутренние реалии. Тот, кто не может принять свою вину и ответственность, будет вынужден проецировать свою вину на Сфинкса за пределами города.


98 Там же. Р. 2.


Такого же рода символом является и дракон; общество пытается избавиться от своего собственного зла, проецируя его на образ дракона, живущего в лесу. И оно делает это, предоставляя дракону ежегодную жертву из дев и юношей. Такой дракон не есть нечто совершенно чуждое — у него есть союзники в городе и, разумеется, внутри самого индивида. "Если Св. Георгий был действительно христианским святым, то дракон, которого он победил, был более древним ритуалом человеческого жертвоприношения, ритуалом, который тоже был создан людьми"99. Святой Георгий, судя по всему, существовал в основном в северных областях Европы, где леса дремучи и зловещи, и легко порождают жуткие и восхитительные фантазии. Часть очарования от прогулки по лесу составляет то вдохновение, которое она нам дает для проживания наших собственных поэтических и эротических фантазий. Не случайно, что именно лес оказывается местом действия историй и картин, повествующих о рыцаре, спасающем от дракона беззащитную деву — вначале у нас возникает искушение поинтересоваться, что же делала в лесу эта дева, но затем мы вспоминаем, что она перенеслась туда на восхитительных воображаемых крыльях всемогущей проекции. В значительной мере это была эротическая проекция — общая для девы и рыцаря.


99 Ibid. P. 3.


Вернемся теперь к вопросу, поставленному в начале этого раздела: почему человеческая дань столь часто платится в форме дев и юношей? Семеро девушек и юношей, ежегодно посылаемых из Афин на Крит в жертву Минотавру являются лишь одним из бесчисленных примеров. Почему мы всегда приносим в жертву невинных? Они, очевидно, особенно привлекают пожирающее человеческую плоть чудовище: хрупких, беспомощных и бессильных оно любит больше, чем обладающих опытом. Нам известно, что это имеет место в фантазиях каждого из нас — невинные и бессильные, не имеющие опыта, обладают особой притягательностью. Не в том ли дело, что мы можем дать им опыт, увеличивая тем самым наше собственное самоуважение? Мы никогда не слыхали о драконе, уничтожившем восьмидесятилетнего мужчину или женщину. Для того, чтобы удовлетворить вкус дракона, требуются именно юноши и девственницы.

Лучше всего попробовать ответить на этот вопрос, исходя из нашей сегодняшней ситуации. Пусть никто не думает, даже на одно мгновение, что мы, представители нашей столь превозносимой современной цивилизации, вышли "за пределы примитивных человеческих жертвоприношений". Мы точно так же приносим жертвы, только не по семь человек, а десятками тысяч. Имя бога, которому мы приносим их в жертву — Молох. Более пятидесяти тысяч наших юношей были принесены в жертву во Вьетнаме, а если еще добавить к ним вьетнамцев, что, несомненно, мы обязаны сделать, счет жертвам пойдет на миллионы. Просто поразительно, как современная версия древнего дракона заново разыгрывается в событиях типа вьетнамской войны — с политикой выжженной земли, изрыгающими пламя танками, огнем и дымом, опустошающими огромные пространства, уничтожением лесов и, разумеется, с массовыми убийствами жителей Вьетнама. Наш современный Молох весьма прожорлив. А это означает, что у нас больше внутренней агрессии и насилия, которое мы проецируем вовне. Мы делаем это, протестуя и переживая внутренние конфликты, смиряясь и испытывая апатию, но тем не менее, продолжаем это делать.

Трудно объяснить, почему мы приносим в жертву этому Молоху именно дев и юношей, возможно потому, что наше мышление увязает в так называемой военной необходимости, которая в действительности не имеет отношения к обсуждаемой нами проблеме — в объяснениях типа того, что мы призываем в армию юношей, поскольку их легче обучить водить самолет или стрелять из автомата. Но это очень напоминает рационализацию. Параллели с древним ритуалом жертвоприношения слишком сильны, чтобы их можно было игнорировать.

Совершенно очевидно, что общество завидует юным и невинным, у которых вся жизнь еще впереди. Эта зависть обостряется, особенно в Америке, обожествлением юности — убеждением, что всегда лучше быть молодым. Представители старшего поколения, которые потеряли свою невинность давным-давно, объявляют войны, в которых необходимо сражаться юным и невинным; и мы осуществляем сложный ритуал униформ, военных оркестров и песен, и распространяем огромное количество пропаганды, которая в значительной степени является проекцией нашей собственной агрессии и насилия на японцев или жителей Северного Вьетнама.

Кроме того, люди, достигшие определенного положения и пользующиеся устоявшимися способами действия, еще и боятся молодых. Особенно очевидно это в наши дни и в нашем обществе. Зависть и страх вот два мотива жертвоприношения, и поскольку они лежат на поверхности, они могут нам сейчас помочь.

Любопытно, хотя и вполне понятно, что человеку, по всей видимости, присуще стремление избавиться от невинности. Не связано ли это каким-то странным образом со стремлением выйти из возраста, когда нас так легко принести в жертву? Нормальному ребенку хочется вырасти и познать окружающий его мир, хочется стать полноправным взрослым, и хотя у него есть естественные телохранители, предохраняющие его от слишком скоропалительного опыта, он с нетерпением ждет возраста, когда он сможет уже в достаточной мере опираться на себя, чтобы избавиться от этих опекунов. Существует определенная тенденция к потере нормальной невинности. Кокетство, обнаруживаемое девочками, едва достигшими подросткового возраста, по большей части совершенно бессознательное, также является частью драмы, связанной с вековым стремлением избавиться от невинности. Искушение Адама и Евы, символизируемое съеданием яблока и приобретением в результате этого "познания добра и зла", было безудержным стремлением познавать и быть познанными, стремлением оставить невинность позади, превратить ее в прошлое.

Не случайно в качестве символа потери невинности и обретения "опыта" был взят именно сексуальный опыт. Безудержный порыв избавиться от невинности в раннем возрасте вполне может совершенно неожиданно привести к обратному результату — к потере опыта, а не его приобретению. Сам по себе первый опыт может быть не очень значимым (некоторые из моих пациенток рассказывали, что они спрашивали мужчину, лишившего их девственности: "И это все?"). Но перед девушкой/ женщиной и юношей /мужчиной может раскрыться дверь в целое новое измерение опыта, которое, если они готовы оставить свою невинность позади, может предоставить им бесконечно больше возможностей осознания и нежности, чем давала им прежняя жизнь.

Во время студенческих волнений можно довольно часто наблюдать странную потребность — обычно неосознаваемую — некоторых студентов быть арестованными и таким способом преодолеть свою невинность. Мой друг, учившийся на предпоследнем курсе одного из университетов на востоке США, принял участие в акциях протеста, казавшихся, на первый взгляд, довольно бесцельными. Студенты бунтовали против системы подготовки офицеров резерва в университете для возможной военной службы, и вскоре они добились своей цели. После этого они заняли учебный корпус. Когда прибыла полиция, мой друг, у которого, по всей очевидности, потребность в самосохранении находилась в конфликте с потребностью участвовать в протесте, выпрыгнул из заднего окна и убежал. Затем он присоединился к группе, которая добивалась того, чтобы в столовых и кафетериях университета было принято на работу столько же негров, сколько работало в столовых и кафе города. Студенты настаивали, чтобы это было сделано немедленно и "захватили" декана в его кабинете, чтобы держать его под арестом до тех пор, пока это не будет осуществлено. Результат их действий был вполне предсказуемым: мой друг и его соратники были арестованы полицией и сразу же исключены из университета до конца года. Один из лучших студентов этого университета, мой друг оказался изгнанным из своего класса и в его распоряжении оказалось много свободного времени.

И что же он сделал? Он отправился в Новую Англию и несколько следующих недель посвятил медитации. Возникает ощущение, что это и являлось целью всей этой истории: он хотел, чтобы его поймали. Он требовал у неструктурированного мира дать ему какую-нибудь структуру: это был молодой человек, за спиной которого была ровная вереница успехов, сын знаменитого отца, которому не на чем было проверить свои силы, на пути которого не вставало еще препятствий, заставивших бы его испытать свой характер. У студентов такого типа участие в волнениях — это мольба об опыте, равнозначном их предшествующей невинности. В определенном смысле они уже потеряли свою невинность ранее: концлагеря и атомная бомба лишили их мир структурированности, но им не хватает равнозначного прежней невинности опыта, который позволил бы им соответствовать этому миру. Они выкрикивают мольбу об опыте, который мог бы занять место их преждевременно потерянной невинности.

"И дракон, и Сфинкс находятся внутри вас". Если дракон и Сфинкс располагаются действительно там, то прежде всего мы должны их осознать. Наша ошибка состоит отнюдь не в мифотворчестве — оно является здоровой и необходимой функцией человеческого воображения, помогающей сохранить душевное здоровье, — и наше рационалистическое отрицание его лишь затрудняет нам процесс понимания зла, имеющегося в мире и в нас самих. Нет, проблема вовсе не в драконе и Сфинксе самих по себе. Проблема в том, проецируете ли вы их вовне или же смотрите им в лицо и интегрируете их. Принять их в себе означает признать, что добро и зло обитают в одном и том же человеке, и что возможности творить зло возрастают пропорционально увеличению нашей способности к добру. Добро, которое мы ищем — это более тонкая чувствительность, обостренное понимание, повышенное осознание и добра, и зла.

Поллукс, один из героев пьесы Броновского "Лицо насилия", говорит незадолго до финала драмы: "Лицо насилия — это лицо падших ангелов". Но кто такие падшие ангелы, если не люди, и кто такие люди, если не падшие ангелы? И вполне естественно, что другой герой, Кастара, отвечает на это в самом конце пьесы: "Простите человеку его насилие <…> ибо у насилия человеческое лицо"100.


100 Ibid. P. 166.