Глава 10. НЕВИННОСТЬ И УБИЙСТВО


...

3. Трагический недостаток Билли Бадда

Билли Бадд у Мелвилла, подобно Элисон Краузе и ее товарищам, изображен в качестве воплощенной невинности. Получивший прозвище Красавец Матрос, он — безгрешный молодой человек, которого волею судьбы, во время войны с Францией, забрали с корабля, носившего имя "Права Человека", на котором он служил, и насильно завербовали на военный корабль "Неукротимый". У него "солнечный" характер, он очень силен и, похоже, всегда оказывается центром любой компании на борту корабля. Совершенно очевидно, что он является всеобщим любимцем. Мелвилл называет его "девственным", и нередко сравнивает с "ангелом". Старый моряк-датчанин, служащий на корабле, зовет его "Бэби Баддом". Подобно "детям-цветам", Билли кажется почти неправдоподобно хорошим.

В образе Билли Мелвилл, очевидно, пытается показать невинность ребенка (которой мы в скором времени займемся), сохранившуюся до взрослого возраста, в котором обычно она растворяется в чем-то новом. Он пишет: "И однако совершеннейшая невинность ребенка есть не что иное, как его полное невежество, и по мере роста интеллекта невинность ребенка в той или иной степени убывает. У Билли Бадда ум, как таковой, развился, и все же его простодушие осталось по большей части неизменным". Как и "дети-цветы" наших дней, этот характер был создан для какой-то — в конечном счете, неизбежной — трагедии.

У Билли есть только один очевидный недостаток, который любой из нас назовет не трагическим, а всего лишь человеческим: он начинает заикаться, когда его захлестывают сильные эмоции.

Я, кажется, сказал, что все любили Билли? Но это не совсем так. Клэггерт, каптенармус корабля, испытывает амбивалентные чувства к Билли. С одной стороны, его привлекает красота Билли и его органичная любезность, но с другой стороны, он ненавидит его именно за чистоту и невинность, которые Бадд воплощает. Клэггерт, согласно Мелвиллу, является"…единственным человеком на корабле, который достаточно развит интеллектуально для того, чтобы адекватно оценить тот моральный феномен, который представляет собой Билли Бадд". Но в то же самое время Клэггерт не имеет надежды когда-нибудь приобщиться к этому феномену и его переполняет циничное презрение к нему: "Не иметь ничего, кроме невинности!"95.


95 Мы встречаемся здесь с очевидными гомосексуальными элементами, но они ни в косм случае не первичны, и будет слишком большим упрощением делать их причиной происшедшего. Я рассматриваю их в качестве одного из аспектов общей неспособности Клэггерта выносить Билли Бадда в своем мире, не забывая, что наряду с этим аспектом есть и другие.


Важно понять, что такое отношение к невинности отличается от установки, присущей большинству из нас, лишь по степени. Невинность чего-то ожидает от нас, чего-то требует, пробуждает наши собственные склонности к заботе и поддержке, а многие мужчины и женщины ненавидят эти свои склонности и еще более ненавидят то, что побуждает их эти склонности проявлять. Когда мы сталкиваемся с естественной невинностью ребенка, она трогает нас и нам хочется защитить этого ребенка, но мы надеемся, что он вырастет и достигнет возраста, когда сможет защищать себя сам. Но если мы встречаемся с такой невинностью у взрослых, например: у некоторых пацифистов и приверженцев ненасилия, у "детей-цветов" или обитателей коммун, — она привлекает нас и мы ощущаем уколы совести, но в то же самое время нас беспокоит, что наши симпатии были привлечены помимо нашей воли, и у нас возникает смутное ощущение того, что нас эксплуатируют. Такие невинные являются шипом в плоти мира, они угрожают уничтожить "закон и порядок", полицию и авторитет правительства. Символическое действие Элисон Краузе накануне того дня, когда она была убита — она засунула цветок в ствол винтовки гвардейца, — бросает вызов всем общепринятым убеждениям о власти оружия. Таким образом, невинность угрожает опрокинуть весь известный нам мир.

Органичная невинность представляет собой разновидность добродетели, и это также вызывает у многих из нас амбивалентность. Можно вспомнить, что граждане древних Афин отвергли кандидата, известного под именем "Аристида Добродетельного", ибо они устали слышать, как его всегда называют "Добродетельным". Добродетель требовательна по отношению к нам, и наивная вера в то, что люди просто любят добро, представляет собой одну из наших самых ранних иллюзий, хотя для того, чтобы точно и адекватно разобраться с этим недоразумением, нужен Достоевский.

Клэггерт не может выносить в своем мире столь чистой невинности. Возникновение его амбивалентности описывается как разрастание зависти и антипатии. Кажется, что он улыбается, глядя на Билли, но не является ли в действительности его улыбка гримасой? Мелвилл пишет, что Клэггерт был человеком, "в котором мания дурной натуры не была порождена обучением пороку, развращающими книгами или безнравственной жизнью", но была "врожденной и появилась на свет вместе с ним, короче говоря, была "испорченностью от природы"96. И опять-таки он описывает Клэггерта как человека, "понимающего добро, но неспособного быть хорошим; переполненного энергией, что почти неизбежно для натур подобного тина, и единственное что им остается — это испытывать отвращение к самим себе…" Мелвилл описывает здесь демоническое начало — ту силу, которая овладевает людьми даже вопреки их потребности в самосохранении, и заставляет их, как сказал Гете, вызывать на битву всю Вселенную. Поддерживая себя таким образом, она рано или поздно приходит к трагическому концу в своей попытке ниспровергнуть саму природу.


96 Эту фразу Мелвилл заимствует у Платона. Я думаю, читатель не попадется в ловушку бесплодных споров о том, действительно ли его испорченность была "врожденной и появилась на свет вместе с ним", что очевидно противоречит всему, чему учит современная психология. Скорее, о "дурной натуре" стоит думать, как об архетипе, с которым нельзя адекватно работать, просто меняя окружение.


На поверхностном уровне рассказанная Мелвиллом история разворачивается с поразительной ясностью. Темной и душной ночью, когда Билли спит на палубе, к нему подходит один из членов команды и просит его помощи в планировании мятежа. Билли негодующе отвергает саму мысль об этом. Но, как всякий добродушный человек, который терпеть не может задевать чьи-либо чувства, он не выступает с решительным "нет" и даже не думает о том, чтобы донести на своего товарища.

Затем Клэггерт обвиняет Билли перед капитаном в планировании мятежа. Билли вызывают к капитану, чтобы он мог оправдаться. Когда Клэггерт повторяет в его присутствии свое обвинение, Билли настолько поражен несправедливостью обвинения, что начинает заикаться и не может выговорить ни слова. Капитан кричит: "Оправдывайся, парень", — а затем, видя, что матрос заикается, добавляет, — "Не торопись, мой мальчик". Но эта отеческая забота лишь еще больше тормозит речь Билли. И в бессильном гневе Билли вкладывает всю свою страсть в тот удар, который убивает Клэггерта.

По законам, действующим в военное время на военном корабле, у капитана Вира нет иного выбора, кроме как повесить Билли. Священник, навестивший его перед повешением, обнаруживает, что Билли принимает свою неминуемую смерть "как ребенок", и, поцеловав его в щеку, заключает, что "перед ликом Верховного Судии невинность весит больше религиозности". На рассвете следующего дня Билли повесили на главной рее. Но непосредственно перед тем, как быть вздернутым на рею, когда угрюмую команду выстроили на палубе, чтобы все видели повешение, он кричит: "Боже, благослови капитана Вира!" И отчасти уловив душевное состояние Билли, его крик повторяет команда. Это демонстрирует чистоту сердца Билли и отсутствие у него злобы или жажды мести.

В чем сходство Билли Бадда с четырьмя студентами Кентского университета? Единственное серьезное различие заключается в том, что Билли наносит удар, который убивает Клэггерта, в то время как в Кентском университете убитыми оказались именно студенты. Но мы не можем допустить, чтобы наше суждение и наша этика основывались на мгновенном использовании мускулов, ибо это поставит нас в полную зависимость от самоконтроля того или иного индивида. В этом случае мы придем к законности, лишенной этического содержания. Это ошибка любого закосневшего догматизма, независимо от того, направляется ли он религией или компьютером, и наша первоочередная цель состоит в том, чтобы избежать такого рода косности.

Билли Бадд и кентские студенты обладают несколькими важными общими чертами. Являясь воплощением сущностной невинности, они сталкиваются с абсолютно неожиданным концом. Ни Билли, ни кентские студенты не осознавали зла, имеющегося в мире; они не позволяли себе видеть (или не хотели видеть) жестокости и бесчеловечности, присущих обитателям Зем ли. К тому же все они подходят под модель "искупительного страдания", заданную распятием Христа: Билли Бадд благодаря замыслу Мелвилла, а студенты в силу того, что они стали символом для бесчисленного множества людей. Заключительные слова Мелвилла о его герое поразительно подходят и к четырем студентам: причиной гибели Билли Бадда"…было столкновение юного благородного девственного сердца с дьявольским началом, воплощенным в отдельных людях и действующим в них".

По мере того, как наше понимание рассказанной Мелвиллом истории продвигается ко все более глубоким уровням, мы обнаруживаем чрезвычайно важные вещи относительно невинности. Почему Билли не чувствует неприязни к себе со стороны Клэггерта? Ведь нельзя сказать, что его не предупреждали. Старый моряк-датчанин, выполняющий в романе роль пророка, подобно Тиресию в истории Эдипа (и психоаналитику в современной культуре), время от времени говорит ему, что Клэггерт "имеет на него зуб". И на возражение Билли: "Но он никогда не проходит мимо меня, не сказав мне доброго слова", — Датчанин указывает, что это также является признаком враждебных намерений Клэггерта. Билли неспособен испытывать "подозрение" или "недоверие". Отсутствие этой способности, необходимой для понимания как нашего современного мира, так и внутреннего демонического мира человека, мы должны рассматривать как трагическую слабость в характере Билли, по отношению к которой его заикание оказывается лишь внешним, физическим, симптомом.

Мелвилл говорит о Билли: "Невинность была его шорами". Это весьма примечательная фраза, особенно если учесть, что ей предшествует утверждение о том, что если бы Билли"…сознавал, что он сделал или сказал нечто, что могло спровоцировать плохое отношение к нему начальника, он видел бы ситуацию по-другому, и его зрение могло бы, если и не обостриться, то хотя бы очиститься". Похоже, что у Билли была какая-то потребность не видеть. И действительно, Билли извлекает выгоду из того, что его любят: он вспоминает реплики Клэггерта в свой адрес, типа "красивый и делает красиво", и думает, когда его ведут в капитанскую каюту для расследования, о том, что "капитан смотрит на меня с симпатией", и что его"…могут назначить на новую и лучшую должность на корабле". Короче говоря, сохранение невинности стало для Билли — хотя и совершенно бессознательно — полезной стратегией жизни.

Но обратите внимание и на то, что "его зрение могло бы, если и не обостриться, то хотя бы очиститься", если бы он сознавал, что сделал или сказал нечто, что задело начальника. Ведь он не видит и не сознает в силу своих шор. Это часть примечательных размышлений Мелвилла о том, что духовность противостоит невинности. Они не только не представляют собой одно и то же, но еще и действуют друг против друга. Билли изображается на всем протяжении романа как человек, в весьма небольшой степени обладающий духовным началом ("Для разума Билли царство духа было совершенно смутным и непонятным"). "Базовая невинность" Билли описывается как"…прорыв еретической мысли, которую трудно сдержать". Впоследствии, когда он умирает, его невинность ощущается капелланом как нечто, что "весит больше, чем религиозность" (причем Мелвилл пишет это незадолго до своей собственной смерти). Билли Бадд "одухотворяется теперь благодаря своим последним, столь мучительно глубоким, переживаниям".

Все это складывается в понимание того факта, что Билли невинен, но не обладает духовностью. Ибо последняя нуждается в опыте и основывается на нем — он закаляет характер, углубляет сознание и понимание, и, говоря словами Мелвилла, очищает и обостряет наше видение, в то время как невинность играет роль шор и склонна удерживать нас от роста, новых осознаний и от сопереживания как страданиям человечества, так и его радостям (и то и другое чуждо невинному человеку).

Психология bookap

Существуют два возможных полюса опыта: оставаться невинным, закрывая доступ всему, что вам не нравится, и стремясь этим сохранить состояние райского блаженства; или же стремиться к духовности и продвигаться к "более глубокой музыке человечности", говоря словами Вордсворта.

Имеет ли жертва какое-то отношение к тому, что она становится жертвой? Что означает взаимозависимость людей — тот факт, что все мы охвачены сетью, включающей как сознательные, так и бессознательные факторы, и распространяющейся, как круги по воде, от нас, наших родителей и детей, в конечном счете, на весь океан человечества? Можно ли снять с Билли Бадда ответственность за непонимание влияния его действий — и даже влияния самой его красоты и невинности — на окружающих его людей, в том числе и на Клэггерта? Что можно сказать о жизнерадостном существовании, которое строится на одних только собственных убеждениях и своей собственной целостности, без осознания тех волн, которые идут от одного человека к другому? Не есть ли это своего рода нереальная чистота — земная жизнь, построенная так, как будто она является неземной, — которая уже неприемлема в нашем взаимозависимом мире, не говоря уже о том, чтобы превозносить ее в качестве праведной? Ибо очень похоже, что такого рода невинность направлена на то, чтобы скрыть нечто, — это невинность ребенка в человеке, который уже вырос из детского возраста. Обладая способностью воспринимать мир, человек, одновременно с этим, несет ответственность за то, чтобы не закрывать глаза и не отворачиваться от опыта.