ПРОИСХОЖДЕНИЕ АРИЙЦЕВ. ДОИСТОРИЧЕСКИЙ ЧЕЛОВЕК


...

ГЛАВА ПЕРВАЯ. СПОРНЫЙ ВОПРОС ОБ АРИЙЦАХ

Когда в конце прошлого века европейские ученые ознакомились с санскритом и зендом, то это знакомство породило новую науку: сравнительное языкознание. Сэр Вилльям Джонс первый положил ей начало в 1786 году, заявив, что сходство между санскритским, греческим, латинским, немецким и кельтическим языками может быть объяснено лишь предположением, что эти различные языки имеют общее происхождение. Гегель едва ли впал в преувеличение, когда приравнивал последствия этого открытия к открытию нового мира.

Пятьдесят лет прошло, прежде чем Боппу окончательно удалось установить научным образом то, что до тех пор было лишь вероятной гипотезой. Его Сравнительная Грамматика, вышедшая в свет в 1833–1835 годах, была заменена потом другими трудами и имеет ныне лишь исторический интерес; но ему принадлежит честь открытия метода сравнения грамматических форм, поставившего сравнительное языкознание в ряду наук. Бопп указал во многих сочинениях, что зенд и славянские языки, так же, как и албанский и армянский, должны быть включены в семейство языков, которые он назвал индогерманскими.

Большое семейство, существование которого было таким образом установлено, обнимает семь групп европейских языков: эллинскую, италийскую, кельтическую, тевтонскую, славянскую, литовско-латышскую и албанскую; в итоге все существующие в Европе языки, за исключением языков баскского, финского, венгерского и турецкого. Существуют также три азиатские группы: индусская, содержащая четырнадцать современных индусских наречий, происшедших от санскрита; группа иранская, заключающая в себе зендский, персидский, афганский, белуджийский, курдский и осетинский; наконец, армянская, средняя между греческой и иранской.

Еще не приискано никакого имени, которое совершенно подходило бы к этой семье языков. Наименование «иафетические», составленное по образцу семитических и хамитических, заставляет предполагать, что оно восходит до Иафета. Термин «кавказский» и слишком широк, и слишком узок в одно и то же время и применяется скорее к расе, чем к языку. Наименование «санскритские» дает неосновательное преобладание одному из членов группы. Названия: «индогерманские» и «индоевропейские» не только громоздки, но и не точны. Первое, принятое Боппом, весьма употребительно в Германии; но в глазах французских или итальянских ученых германский язык не имеет никакого права быть избранным в качестве типа европейских языков. Они предпочитают название «индоевропейский», но и этот, последний, с одной стороны, слишком узок, так как исключает армянский и иранский, а с другой стороны, слишком обширен, так как на языках, о которых идет речь, говорят лишь в части Индии и в части Европы.

Наименование языков арийскими, придуманное профессором Максом Мюллером, имеет то же неудобство, что и название их санскритскими, то есть оно подходит исключительно к языкам индоиранским; оно даже часто употребляется в этом узком смысле. Более того, оно указывает на древнюю Ариану, область, окружающую Герат, как на колыбель языков так называемых арийских, а это значит предрешать европейское или азиатское происхождение этих языков. Однако так как этот термин имеет то преимущество, что он прост и краток, то поэтому он вообще принят в Англии и часто употребляется во Франции и в Германии; поэтому-то мы и будем употреблять его на следующих страницах, несмотря на его неудобства.

Мы уже видели, что существование сравнительного языкознания как науки восходит к выходу в свет Сравнительной Грамматики Боппа в 1835 году. Но это научное событие не прошло без некоторых прискорбных последствий. Когда Бопп показал, что наибольшему числу европейских языков и некоторым из азиатских должно быть приписано общее происхождение, то явилось стремление допустить, как само собой разумеется, тот факт, будто народы, говорящие этими языками, происходят также от общих предков. Из первичного единства языков многие заключили непосредственно о первичном единстве расы.

Профессор Макс Мюллер благодаря очарованию своего стиля, своему выдающемуся таланту изложения и популяризации, своему высокому авторитету во всем, что относится к санскриту, более чем кто-либо другой способствовал распространению этого ошибочного мнения. Так, в своих Lectures on the Science of Language (1861) он говорит не только о древнем арийском языке, но и об «арийской расе», об «арийской семье»; он утверждает, что было время, «когда первые предки индусов, персов, греков, римлян, славян, кельтов и германцев жили не только в одном селении, но и под одной кровлей». Из того, что одинаковые формы языка «сохранились у всех народов арийского семейства, следует, что прежде, чем предки индусов и персов направились к югу Азии и прежде, чем азиатские переселенцы образовали в Европе колонии греческую, римскую, кельтскую, тевтонскую и славянскую, существовало небольшое арийское племя, обитавшее, вероятно, в самой высокой стране Центральной Азии, говорившее языком, который не был еще ни санскритским, ни греческим, ни немецким, но который содержал в зародыше диалектические элементы всех этих языков»{4}.

Редко приходилось великому ученому написать более опасную фразу. Представленные столь привлекательным образом ученым, столь известным, как Макс Мюллер, рискованные предположения, который он, без сомнения, сам стал бы отрицать в настоящее время, были приняты без оговорок его многочисленными учениками благодаря его громадному авторитету. Во всяком случае, в Англии его ошибочные мнения весьма еще распространены{5}; наши популяризаторы упорствуют в игнорировании трудов французских и немецких ученых, которые в течение последней четверти века доставили по вопросу о первобытном единстве арийских языков более научные объяснения. Весьма точным результатом их исследований является то, что предположение об общем происхождении народов, называемых арийскими, представляет чистый вымысел, столь же неправдоподобный, как и другая гипотеза, будто это маленькое племя Центральной Азии выделяло из себя большие ветви, переселявшиеся в Европу через пространство в 4000 миль.

Нельзя чересчур настаивать на том факте, что тождество языка подразумевает собою тождество расы, а также и что различие в языке предполагает и различие в расе. Одним и тем же языком говорят в Корнваллисе и Эссексе, а между тем в первом население кельтское, а в другом тевтонское. Наоборот, язык Корнваллиса отличен от того, которым говорят в Бретани, а раса почти одна и та же.

Два языка из одного и того же семейства, каковы французский и итальянский, имеют общее сходство с языком более древним, от которого оба происходят, но из этого вовсе не следует, чтобы французы и итальянцы, говорящие на этих языках, происходили от общих предков; самый неопытный глаз может отличить испанца от шведа, и, однако, оба говорят арийскими языками; и даже между северным и южным немцем замечается явное различие в расе, хотя язык у них один и тот же.

Старое предположение филологов, что родство языка предполагает родство рас, было опровергнуто и отброшено окончательно антропологами. Конечное единство человеческой расы может быть допущено; но профессор Макс Мюллер предполагал более тесное родство между народами арийского языка. Он объявил, что одна и та же кровь течет в жилах английского солдата «и в жилах смуглого бенгалезца», и имел мужество утверждать, что «в наши дни не найдется такого английского суда присяжных, который, рассмотрев старые документы языка, отказался бы признать общее происхождение»{6} и законное родство между индусом, греком и тевтоном. Нельзя пренебречь утверждением, происходящим из такого источника, так же, как если бы оно было выражено лицом менее высокого авторитета. Допустим, что язык, которым говорит негр из Алабамы, походит гораздо больше на язык американца из Массачусетса, чем язык английского солдата на язык бенгальского сипая, с которым вместе он служит; и показание, извлеченное из документов языка, которое можно было бы представить перед взором английского судьи для доказательства «общего происхождения» и «законного родства», было бы гораздо более понятным, чем менее поразительные доказательства родства между индусом и тевтоном. Столь смелые утверждения поневоле должны были дискредитировать и на самом деле дискредитировали сравнительное языковедение; а те, которые придали им авторитетность, связанную с влиятельными именами, ответственны за то, что на двадцать лет задержали в Англии прогресс сравнительной этнологии{7}.

Французским антропологам, и главным образом Брока, принадлежит честь возбуждения протеста, и протеста весьма необходимого против чересчур далеко идущих претензий филологов. Брока замечает, что «народы часто в течение исторического периода меняли язык, не изменяя по-видимому расы или типа. Бельгийцы, например, говорят нео-латинским языком; и однако же, изо всех рас, смешавших свою кровь с кровью первоначальных жителей Бельгии, трудно было бы найти расу, оставившую следов менее, чем римский народ». Отсюда он заключает, что «этнологическая ценность сравнительного языковедения весьма мала. И на самом деле, оно скорее всего может привести к заблуждению, чем к чему-либо другому. Но филологические факты и дедукции более бросаются в глаза, чем кропотливые измерения черепов, и вот почему заключения филологов привлекли преувеличенное внимание»{8}.

Но на это предостережение не обратили внимания, и народы, говорящее арийскими языками, были признаны составляющими арийскую расу и поднят был вопрос о том, откуда эта арийская раса ведет свое происхождение.

В настоящее время говорят, что не существует арийской расы в том смысле, как существует арийский язык; и вопрос, столь много обсуждавшийся в последнее время, о происхождении арийцев не может иметь другого значения, как рассуждение об этнографическом сродстве этих многочисленных рас, среди которых распространен арийский язык. Это рассуждение поднимает следующий, может быть, неразрешимый вопрос: у которой из этих рас получил начало арийский язык, и где была колыбель этой расы?

Говоря о том же предмете, Топинар, выдающийся ученик Брока, замечает, что не доказано, что антропологические типы в Европе не изменились, и что если арийцы пришли из Азии, то они могли принести с собой лишь свой язык, свою цивилизацию и свое знакомство с металлами; кровь их исчезла.

Во Франции, говорит Топинар, мы арийцы лишь по языку. По расе мы принадлежим главным образом к кимврам на севере и к кельтам в центре{9}.

Лет тридцать тому назад казалось разумным ставить этот вопрос о колыбели арийцев и казалось возможным на него отвечать. Думали даже, что получено окончательное и определенное решение. Все почти без исключения европейские ученые согласны были в том, что колыбель того, что им нравилось называть арийской расой, должна была находиться в Центральной Азии, на верхнем течении Оксуса.

Вся история научных взглядов содержит мало страниц поучительнее той, которая относится к доказательствам, на которых было основано это заключение, и к противоположным доказательствам, которые в последнее время заставили его совершенно покинуть.

В начале нынешнего века, и даже лет тридцать назад, принимали без возражений хронологию архиепископа Юшера, который относил сотворение человека к 4004 году до Р.Х.

Думали, что первоначальным языком, на котором говорили первые обитатели мира, был еврейский{10} и что происхождение европейских языков должно быть отнесено к семье Иафета, покинувшей Синаарские долины в 2247 году до Р.Х.

Эта теория, построенная на веровании, что род людской получил начало в Азии, в сравнительно недавнюю эпоху, и что различие в языках получило начало во время смешения языков в Вавилоне, была принята повсюду. Ее поддерживал Кеннеди в 1828 году{11}, доктор Китто в 1847 году{12} и каноник Кук{13}, даже в 1884 году, не говоря уже о толпе писателей менее влиятельных.

Это мнение и теперь еще защищается в несколько измененной форме. Моммсен в 1874 году признал за первоначальное местопребывание индогерманской расы долину Евфрата{14}, ту же самую теорию поддерживал в 1888 году доктор Галь в труде, прочитанном на антропологической сессии американской ассоциации для споспешествования наукам{15}.

Аделунг, отец сравнительного языкознания, умерший в 1806 году, помещал колыбель человеческого рода в долине Кашемира, которую он отожествлял с раем. Мы обязаны Аделунгу мнением, столь долго преобладавшим, что поелику человеческая раса получила начало на Востоке, то наиболее западные народы иберы и кельты должны были первыми покинуть общий очаг.

Тотчас же после того, как был признан архаический характер зенда и его тесное родство с санскритом, увидели, что гипотезу Аделунга нельзя поддерживать, и что индусы и иранцы должны были занимать сообща какую-то северную область, из которой индусы проникли в Пенджаб. Гипотезу, общепринятую в течение полувека, что Центральная Азия была колыбелью индоевропейской расы, в первый раз высказал в 1820 году J. G. Rhode. Его аргументация была основана на географических указаниях, содержащихся в первой книге Вендид, которая довольно ясно указывала на Бактриану как на первое жилище иранцев.

Эти аргументы теряют свою силу в присутствии громадного времени, которое признается теперь необходимым для развития и сформирования каждого из отдельных арийских языков. Тем не менее их оказалось достаточно, чтобы убедить В. фон Шлегеля, который почти в тот же момент объявил себя признающим гипотезу Роде. Но главным образом благодаря великому авторитету Потта эта теория стала общепринятой у европейских ученых.

Рассуждения этого выдающегося ученого представляют поучительный пример влияния, какое может оказывать на ум простая метафора. Аргумент Потта, если только можно назвать это аргументом, основан на афоризме ex oriente lux (лат.: с Востока свет). Путь, которому следует солнце, должен быть также и путем цивилизации. Азия, объявляет он, была великой школой, где произошло воспитание различных семейств человечества. Он определяет настоящую колыбель индоевропейской расы в области, орошаемой Оксусом и Яксартом и расположенной к востоку от Каспийского моря и к северу от Гималаев.

Клапрот и Риттер старались подкрепить это заключение пустой попыткой сближения между именами европейских народов и именами некоторых пограничных племен, приводимых китайскими историками. В 1847 году Лассен объявил, что он разделяет мнение Потта о том, что санскритский народ должен был проникнуть в Пенджаб, придя с северо-запада, через Кабул, и что предания Авесты указывают на склон Белуртага и Мустага как на их самое старинное местопребывание. Не лишено вероятия, что до их разделения индоиранцы были бродячими пастухами, обитавшими в степях между Оксусом и Яксартом, но это не важно в вопросе о допущении Бактрианы как колыбели индоиранской расы в присутствии аргументов, установляющих сравнительно позднее разделение ветвей индусской и иранской.

В следующем году (1848) это мнение получило могущественную поддержку Якова Гримма, высказавшего как принятое наукой заключение, которое «мало кто будет оспаривать», мысль, что «все народы Европы в древнее время эмигрировали из Азии; в авангарде были те расы, которых участью было бороться за движение вперед, несмотря на опасности и препятствия; их шествие на Запад было ускорено неудержимым побуждением, точная причина которого осталась неясной. Расы, проникшие всего дальше на запад, и суть те, которые двинулись первыми, они же и оставили наиболее глубокие следы на своем пути»{16}.

В 1859 году Макс Мюллер в своей History of Ancient Sanskrit Literature принял с различными поэтическими украшениями теорию Гримма «о непреодолимом побуждении». «Главный поток арийских наций, говорит он, направлялся всегда к северо-западу. Ни один историк не может сказать, какое побуждение толкало этих отважных номадов сквозь Азию к островам и берегам Европы… Но, каково бы оно ни было, побуждение было столь же непреодолимо, как и очарование, которое в наши времена влечет кельтические племена через Атлантический океан к прериям и золотым рудникам Нового Света. Нужна очень твердая воля или большая сила инерции, чтобы противостоять этим великим национальным или скорее этническим движениям. Мало таких людей, которые пожелали бы остаться назади, когда все трогаются в путь. Но только люди с сильной индивидуальностью и большой независимостью способны отпустить своих товарищей, а потом в свою очередь отправиться в путь, который, куда бы он их ни привел, никогда не возвратит их к тем, кто говорит одним с ними языком и поклоняется тем же богам. Так поступила южная ветвь арийской семьи, браминские арийцы Индии и приверженцы религии Зороастра в Иране».

Профессор Уитни (Whitney) заметил несколько лукаво по поводу приведенного выше места, что немножко меньше поэзии и немножко побольше научной точности было бы предпочтительнее, и что этот параграф, по-видимому, навеян знаменитой картиной Каульбаха, «представляющей рассеяние человеческого рода у подножия Вавилонской башни, где видны все отдельные национальности, уже носящие во всех своих чертах отпечаток своего характера и своих будущих судеб, и уже направляющие свой путь в ту часть земли, которую им предназначено было занять»{17}.

Пиктэ в своих Origines Indo-Européennes, первый том которых появился в 1859 году, выработал теорию последовательных арийских выселений из Центральной Азии. Он предполагал, что эллины и италийцы шли по нижнему берегу Каспийского моря через Малую Азию до Греции и Италии, кельты через южный берег Каспийского моря и Кавказ до севера Черного моря, а оттуда через долину Дуная до западных берегов Европы; наконец, славяне и тевтоны направились, по его мнению, к северу от Каспийского моря, через степи России.

Аргументы Пиктэ, выведенные главным образом из филологических соображений относительно животных и растений, которые он предполагал известными различным расам, не выдерживают критики.

В том же году мнение Пиктэ было поддержано гораздо более знаменитым именем одного из самых тонких и глубоких ученых нашего века. Видя, как быстро прогрессирует наука, трудно поверить, что еще во время такое недавнее, как 1862 год, Шлейхер мог изложить в самой беспорядочной форме теорию последовательных переселений арийских рас Востока. «Нужно искать колыбель индогерманской расы, пишет он в своем Compendium'е, в центральном плато Азии. Славяно-тевтонские расы первые начали эмигрировать к западу; народы греческий, итальянский и кельтический последовали за ними; из арийцев, оставшихся позади, одни, индусы, направились к юго-востоку; другие, иранцы, к западу».

Если эта теория была всюду принята в Англии, то это, конечно, благодаря доверию, с которым ее вывел вперед профессор Макс Мюллер в уже приведенных выражениях в своих Lectures on the Science of Language, столь заслуженно популярных, вышедших в 1861 году. Признанная и одобренная самыми выдающимися учеными Европы (Потт, Лассен, Гримм, Шлейхер и Макс Мюллер), эта теория быстро проложила себе дорогу во все учебники в качестве конечного заключения лингвистики.

Так, профессор Сейс писал в 1874 году: «Когда арийские языки появились впервые, то это произошло на центральном плато Азии, между источниками Оксуса и Яксарта»{18}. Было бы скучно перечислять все книги, в которых эта теория была принята. Достаточно сказать, что ее одобрили Линк, Юсти, Мистели, Киперт на континенте, и Сейс, Мюр, Рихард Моррис и Папилльон в Англии.

Прежде чем отдать отчет о странном обороте мнения, бывшем недавно, лучше будет исследовать аргументы, приводимые самыми выдающимися учеными Европы в защиту теории, ныне повсюду отвергнутой.

В 1880 году, когда два смелых скептика Бенфей и Гейгер попытались резюмировать возражения против принятой теории, то профессор Сейс сгруппировал с силой, какой не было ни у одного из предыдущих писателей, доводы, по которым он «предпочитал держаться принятого мнения, которое помещает первоначальную общину арийцев в Бактриане, на западном склоне Белуртага и Мустага и около истоков Оксуса и Яксарта»{19}.

Он объявляет, что «само сравнительное языкознание доставляет нам доказательство азиатского происхождения арийского ячыка». Таким «доказательством» является утверждение, «что изо всех арийских диалектов санскрит и зенд могут быть рассматриваемы, как наименее изменившиеся; тогда как, с другой стороны, кельтический, самый западный из всех, переменился всех более». Откуда кажется, что страна, в которой говорят в настоящее время по-санскритски и зендски, должна быть ближе всего к центру первичного рассеяния. Такое заключение, говорит он, подтверждается утверждением Авесты, что первое сотворение человечества Агурамаздой (Ормузд) имело место в Бактриане. Профессор Сейс допускает, что «эта легенда представляет очень древнее предание и относится лишь к персам религии Зороастра»; но он думает, что она согласуется с заключениями сравнительного языкознания, указывающего нам на колыбель арийцев как на страну холодную, «так как два единственные дерева, которых имена сходны в арийском восточном и арийском западном языках, суть береза и сосна, что доказывает, что зима с ее морозами была привычна в этой стране».

Он локализирует эту страну в соседстве с Аральским морем, к которому может относиться столь распространенная арийская легенда о приключениях Улисса.

Очень счастливо, что авторитет столь компетентный дал нам резюме аргументов, которые, после шестидесяти лет рассуждений, считались всего девять лет назад достаточными для установления азиатского происхождения арийских языков.

По мнению профессора Сейса, первое и самое убедительное доказательство состоит в том, что так как санскрит и зенд представляют самые архаические из арийских языков, то колыбель индоиранцев должна быть также и колыбелью арийцев.

В настоящее время признано, что архаический характер санскрита и зенда объясняется главным образом тем, что мы знаем эти языки из документов более древних, чем те, по которым мы изучаем языки, с которыми мы их сравниваем.

Но если мы ограничимся только современными языками и сравним, например, современный литовский язык с одним из местных диалектов Индии, развившихся из санскрита, то мы найдем, что из этих двух языков литовский представляет характер несравненно более архаический.

Можно даже предположить, что если бы мы обладали литовской литературой, современной наиболее древней литературе Индии, то было бы много доводов в пользу помещения колыбели арийских языков в Литве. Столь же несправедливо сравнивать древний зенд с современным немецким языком.

Но если сравнить современный персидский язык и национальный диалект Исландии, то мы найдем, что этот последний сохранил наиболее архаические формы; отсюда следует, что если допустить аргумент, выведенный из архаизма этих различных языков, и применить этот аргумент лишь к современным языкам, то будет основательнее поместить колыбель арийцев в Исландии, чем в Бактриане.

Но, скажут нам, мы знаем, что Исландия была колонизована в течение исторического периода. Это правда; но мы знаем также, что индоиранцы были кочевыми пастухами в то время, когда арийцы Европы не были уже номадами; поэтому они могли легко перенестись со своими стадами в Бактриану; притом архаический характер индоиранского языка объясняется аналогичным случаем татарских племен, показывающим консервативное влияние пастушеской жизни на язык. В противоположность преданиям Авесты, слишком недавним для того, чтобы иметь цену, можно привести некоторые из преданий арийских народов Европы, восходящих к той же эпохе, и которые показывают, что эти народы сами были первоначальными обитателями. Греческая легенда о Девкалионе имеет столько же или так же мало значения, как и предания Авесты.

Филологические выводы относительно широты и климата могут быть одинаково применены к Европе, как и к Азии, и если береза и сосна были известны первобытным арийцам, то можно утверждать также, что они знали и бук, который, в отличие от двух других, специален для Европы; наоборот, осел и верблюд, принадлежащие специально к фауне Центральной Азии, были, без сомнения, неизвестны первым арийцам.

Что касается обращения Аральского моря в театр приключений Улисса, то это аргумент очень слабый, так как известно, что слова, означающие море и соль, не одни и те же у арийцев Азии и Европы; притом, для предания, Балтийское море может совершенно заменить Аральское.

Поучительно видеть, насколько маловажны аргументы, которых оказалось достаточно, чтобы убедить самых великих ученых Германии и Англии, Потта, Лассена, Гримма, Шлейхера, Моммсена и Макса Мюллера в том, что арийцы были родом из Азии, откуда посредством последовательных выселений пришли и стали жить в Европе. Вопреки невероятностям, присущим предмету, вопреки громадным трудностям подобных переселений, это мнение, хотя малообоснованное, было принято повсюду, сначала просто под влиянием общераспространенного впечатления, что Азия необходимо должна была быть колыбелью человеческого рода; потом в силу веры в иранскую легенду, подтвержденную идеей, которую впоследствии признали ложной, что санскрит и зенд имеют характер в особенности архаический.

Нет более любопытного примера научных заблуждений. Нам надо теперь рассказать, каким образом эти заключения, которые господствовали в течение полувека и были первыми плодами новой науки сравнительного языкознания, были всеми отринуты в течение последних десяти лет. В первом ряду причин, приведших к этой перемене, надо поставить доказательства, доставленные новыми науками, геологией, антропологией, краниологией и доисторической археологией относительно древности и первобытной истории человека. Предположение, что происхождение человека сравнительно недавнее, традиционное верование, что Азия была колыбелью человеческой расы и отождествление арийцев с потомством Иафета, были подвергнуты новому исследованию, когда было признано, что человек жил в Западной Европе во времена более древние, чем самые старые предания, вероятно ранее конца последней ледниковой эпохи.

Географический центр истории человека находится в настоящее время не на Востоке, а на Западе; самые древние документы истории человечества исходят не из Азии, а из Западной Европы.

Самые древние подлинные документы, которыми мы обладаем, не суть уже дощечки, покрытые гвоздеобразными письменами, вырытые из вавилонских насыпей, но надписи, гораздо более древние, сохранившиеся в пещерах Дордоньи и сделанные охотниками, современными мамонту, на костях и клыках убитых животных. В сравнении с ними надписи вавилонских дощечек, или египетских саркофагов, или тем более предания, сохранившиеся в Авесте, являются совершенно новыми. Иранские предания могут восходить за три или, быть может, за четыре тысячи лет; надписи вавилонские или египетские самое большее за четыре или за шесть тысяч лет. Новая наука, сравнительное языкознание, породила другую науку — лингвистическую археологию, которая приводит нас к эпохе более древней, чем все писаные документы, к веку, предшествовавшему изобретению письма и открытию металлов, когда плуг заменяла изогнутая ветвь, а лодку дуплистый ствол, который подвигался вперед при помощи шестов.

Другая наука, краниология, учит нас, что люди, которые в настоящее время говорят арийскими языками, принадлежат не к одной, а ко многим расам, и что те же расы, которые живут в настоящее время в Европе, жили в ней постоянно с начала неолитического периода, когда северный олень и дикая лошадь бродили по Европе.

Доисторическая археология и геология еще расширили область истории человеческой расы и показали, что в Западной Европе человек был современником мамонта, покрытого шерстью носорога и других исчезнувших толстокожих. Они извлекли из песков Аббевилля доказательство ручной работы этого первобытного человека, относящегося к той эпохе, когда Сомма текла на триста футов выше своего теперешнего уровня и когда Англия еще была соединена с континентом. Человек должен был обитать во Франции и на Британских островах в конце четверичного периода и должен был следовать за отступлением льдов к северу, во время последнего ледникового периода, конец которого доктор Кролль и профессор Гейки относят лет тысяч за восемьдесят, на основании астрономических вычислений.

Когда было признано, что Европа была постоянно обитаема, начиная с веков столь отдаленных, то тотчас же спросили себя, существует ли достоверное доказательство тех великих выселений из Центральной Азии, о которых говорили с такою уверенностью.

Есть ли какое-нибудь основание предполагать, что современные обитатели Европы не представляют большей частью потомков неолитических рас, оружие и грубая утварь которых наполняют наши музеи? Если нет, то что сталось с этими первобытными народами?

Когда антропологам удалось доказать, что черепа теперешних обитателей Центральной Франции представляют тот же самый особенный тип, как и черепа первобытных людей, которые обитали в пещерах и воздвигали дольмены в той же области, в начале неолитического периода; когда они доказали, что черепа испанских басков принадлежат к другому неолитическому типу; что неолитические черепа Швеции принадлежат к третьему типу, общему скандинавам и северным тевтонам; когда, наконец, аналогичные открытия были сделаны в Дании, Англии и Восточной Европе, то из этого вывели неизбежное заключение, что обитатели Испании, Франции, Дании, Германии и Британских островов суть по большей части потомки тех грубых дикарей, которые занимали эти же области во времена неолитические и даже палеолитические. Антропологи были главными проповедниками нового учения; но надо признать, что первый протест против старой теории филологов был поднят раньше, чем антропология сделалась наукой, человеком, который сам был филологом. Именно покойному доктору Латаму принадлежит та честь, что он первый поставил вопрос о верности господствовавшего тогда мнения. Уже в 1851 году в своем издании Germania Тацита он осмелился утверждать, что ни одного веского аргумента не представлено в защиту азиатского происхождения арийцев. Он утверждал, с другой стороны, что европейское происхождение гораздо более вероятно. Его аргумент был двойной. Прежде всего он утверждал, что литовский язык весьма аналогичен с санскритом и что он не менее архаичен. Представляются две гипотезы: или санскрит должен был перейти из Европы в Индию, или же языки кельтический, германский, литовский, славянский, греческий и латинский должны были перейти из Азии в Европу.

Латам говорит, что он не находит никакого аргумента в пользу последней гипотезы, помимо «молчаливо допущенного предположения», что человеческий род и большая часть нашей цивилизации получили начало на Востоке. Но, если отбросить это предположение, то какое заключение, спрашивает он, будет наиболее вероятным?

Мы находим большую массу арийцев в Европе и лишь маленькую, изолированную группу в Азии. Что á priori более вероятно, спрашивает Латам, и его вопрос никогда не встречал возражений, — то ли, что меньшая группа отделилась от большей, или наоборот? Вид происходит из рода, а не род из вида. Было бы столь же логично производить европейских арийцев от арийцев Азии, как утверждать, что германцы пришли из Англии, тогда как англичане пришли из Германии, или производить английских пресмыкающихся от ирландских. Мы находим, говорит Латам, две группы арийцев: одну, почти однородную и с малым географическим распространением, другую рассеянную на обширном пространстве и представляющую большие расовые разновидности. Более разумно предполагать, что маленькая группа отделилась от более значительной, чем предполагать обратное. Если в Австралии встречается единственная семья по фамилии Кемпбелл, а в Шотландии целый клан этого имени, то гораздо вероятнее предположить, что австралийская семья эмигрировала из Шотландии в Австралию, чем предполагать, что целый клан переселился из Австралии в Шотландию, оставив позади себя одну отдельную семью.

Теория Латама с тем распространением ее, к которому привели новые изыскания, может быть точно представлена нижеследующей диаграммой.


ris1.jpg

С лингвистической точки зрения славяне находятся в тесной связи с литовцами, а литовцы с тевтонами, как это показали Бопп, Цейс, Шлейхер, Фикк и Шмидт. Этих тевтонов сблизили с кельтами Эбель, Лоттнер и Рис; с другой стороны, на черты сродства между кельтами и латинами указали Ньютон, Шлейхер и Лоттнер. Моммсен, Курциус, Фёрстеманн, Фикк, Шлейхер и Шмидт показали на связь между латинским и греческим, а сближение между греческим и индоиранским установлено было Грассманном, Бенфеем, Зонне и Керном. Шмидт, Асколи, Лескиен и Миклошич показали отношения между индоиранским и славянским языками. Наконец, Шмидт доказал отсутствие перекрестных связей, как, например, между греческим и славянским, между индоиранским и латинским или тевтонским.

Отсюда следует, что арийские народы Европы образуют круговую цепь из шести звеньев, тесно связанных; но есть пустое место, одного кольца не хватает в цепи; это недостающее звено находится очень далеко в Азии, где мы видим индоиранцев, которые, без сомнения, тесно связаны между собой, но особенно связаны с арийцами Европы своим сродством, с одной стороны, со славянами, а с другой — с греками. Ясно, что они составляют недостающее звено цепи, которая была бы совершенно непрерывна, если бы они пришли в какую-нибудь прошедшую эпоху занять вакантное место.

Возможны только две гипотезы: или все арийские языки произошли на свет в Европе около центра Е, и один из членов группы, индоиранский, отделился от остальных, чтобы занять свое теперешнее положение в Азии; или же они были сгруппированы первоначально около центра А и все эмигрировали к Е, сохраняя в этих новых странах те же самые относительные положения, которые они на основании их взаимных отношений должны были занимать раньше. Которая из этих гипотез более правдоподобна? Гипотезами о выселении одного народа, о котором мы знаем, что он был кочевым до эпохи малоотдаленной, или гипотеза о шести отдельных выселениях шести отдельных народов, о которых нет никакого достоверного доказательства, что они когда-нибудь эмигрировали, и предания которых, наоборот, утверждают, что они произошли в месте своего жительства.

Доказательство Латама более убедительно, чем какое-либо из тех, которые приводились другой стороной, но оно прошло незамеченным. Теория азиатского происхождения европейских народов до такой степени твердо укрепилась в умах и, главное, опиралась на такие великие имена, что никто не нашел необходимым взять на себя труд отвечать на возражения. Голос Латама был гласом вопиющего в пустыне. Он встретил не оппозицию или обсуждение, а насмешку, и более чем через двадцать лет после опубликования его книги один немецкий ученый таким образом характеризовал это плодотворное внушение, произведшее переворот в этнологии: «Случилось, что в Англии, стране эксцентричности, одному оригинальному уму пришла мысль поместить в Европе колыбель арийской расы»{20}.

Идеи Латама, остававшиеся неведомыми миру в течение шестнадцати лет, нашли могущественную поддержку у профессора Уитни, который осмелился усомниться в верности старой теории, отрицая, что предания Авесты имеют какое-либо значение для направления первых арийских переселений, и утверждая, что ни язык, ни история, ни предание не бросили еще никакого света на колыбель арийской расы.

Этот протест был весьма полезен, ибо ученые еще не удостоверили факта, в настоящее время всеми признанного, что разделение арийских языков должно было совершиться в эпоху гораздо более отдаленную, чем та, до которой восходят самые древние арийские предания.

Положение, занятое Уитни, было просто положением агностика. Он видел, что аргументы, приводимые в пользу азиатского происхождения арийцев, не имели цены, но он не видал того, чтобы можно было привести в пользу другого решения сколько-нибудь сильные аргументы.

Только в 1868 году, после того как Латам в течение семнадцати лет оставался в забвении и презрении, он нашел наконец своего первого настоящего ученика, который не ограничился чисто скептическим отношением к делу, как Уитни, и кроме того занимал такое высокое положение, что относительно его нельзя было ограничиваться лишь насмешками над его мнениями как над забавным примером английской эксцентричности.

В 1868 году появилось первое издание труда Фикка под заглавием Vergleichendes Wörterburch der Indo-germanischen Sprachen, сопровождаемое предисловием Бенфея; это предисловие заключало в зародыше аргумент, который широко был развит впоследствии другими учеными. Можно сказать, что в этом предисловии Бенфей был инициатором новой науки, — лингвистической палеонтологии. Он доказывал, что изыскание словаря, общего всем арийским языкам, может доставить указание относительно страны, в которой обитали арийцы до лингвистического разделения. Он утверждал, что некоторые животные, как медведь и волк, и некоторый деревья, как бук и береза, которые арийцы должны были знать, были все туземными в умеренном поясе и в особенности в Европе, тогда как животные и деревья Южной Азии, каковы лев, тигр и пальма, были известны лишь индусам. Он обратил внимание, что первичные арийские языки не обладают наименованиями для двух больших азиатских зверей, льва и тигра, ни для самого обычного в Азии вьючного скота, верблюда, что трудно объяснить при теории, которая выводит арийцев из области к востоку от Каспийского моря. Греки обозначали льва семитическим именем, а индусы именем, этимология которого не арийская, что, по-видимому, доказывает, что лев был неизвестен в стране, которая служила общей колыбелью грекам и индусам.

Некоторые из этих заключений оспаривались; но заслуга Бенфея заключалась не только в открытии новой области для изысканий, но и в указании почвы, на которой впоследствии разыгралась битва. Великие археологические открытия, сделанные между 1860 и 1865 годами, а в особенности открытие кремневых орудий Соммы, кухонных остатков в Дании, озерных построек в Швейцарии и гротов в Аквитании, в то же время как опубликование трудов вроде Prehistoric Times Леббока в 1865-м и Antiquity of Man Ляйелля в 1873 году, не могли не изменить этнологических теорий, принятых до тех пор. Бенфей видел ясно, что заключения филологов, которые одни до сих пор обсуждали вопрос, должны быть пересмотрены при помощи сведений, принесенных новыми науками: геологией, этнологией и антропологией. «С тех пор, — говорит он, — как геологические исследования установили, что с незапамятных времен Европа была местопребыванием человека, все доказательства, приводимые в пользу азиатского происхождения арийцев, опровергнуты».

Эти слова, которые, надо припомнить, были написаны в 1868 году, были действительно пророческими. Переворот во мнениях произведен был антропологами; филологи только много спустя последовали за ними.

Заявление Бенфея быстро принесло свои плоды, и Гейгер тотчас же присоединился к этому лагерю{21}, только он помещал колыбель арийцев не как Бенфей, на севере от Черного моря, но более к северо-западу, в Центральной и Западной Германии. Вклад Гейгера в новую теорию был не без цены. Он основывает свои заключения главным образом на именах деревьев, принадлежавших к первобытному словарю арийцев. Кроме ели, ивы, ясеня, ольхи и орешника, он считает имена березы, бука и дуба специально решающими вопрос. Из того, что греческое φηγός, означающее дуб, равносильно лингвистически тевтонскому beech (бук) и латинскому fagus, он выводит то заключение, что греки перешли из такой страны, где росли буки, в страну, где росли дубы, и приложили имя бука к дубу, который, подобно буку, приносит съедобные плоды. Это доказательство столь же драгоценно, как и остроумно… Дерево, характеризующее леса Греции, это зеленый дуб; бук не спускается к югу дальше Додоны, города, расположенного в центре Эпира. Самые древние греческие легенды приводят нас в Додону, где первые оракулы проявляли себя в шуме листьев этого священного дерева.

Мы можем поэтому заключить, что эллины проникли на полуостров с северо-запада, через долины Эпира, и этот факт поясняет нам, каким образом древнее арийское слово, означавшее сначала бук, стало потом обозначать дерево, которое произрастало на склонах холмов этой новой страны{22}.

Если бы стали утверждать, что греки должны бы иметь название для обозначения дуба раньше прибытия в Грецию, то можно ответить, что слово, обозначающее «дерево», по-санскритски и тевтонски служит для обозначения дуба по-гречески и по-кельтийски.

Поэтому только к зеленому дубу или падубу было прилагаемо название бука. Гейгер утверждал также, что арийцы до своего разделения должны были обитать в холодной северной области, так как название березы обще всем арийским языкам, а также утверждал и то, что хлебными злаками, известными вначале, были ячмень и рожь, но не пшеница. Слово rye, рожь, общее языкам тевтонскому, литовскому и славянским, было отожествлено Гриммом с санскритским vrrhi — рис. Но это сходство языков севера Европы между собой и с фракийским βρίζα указывает, что первоначальное значение слова было «рожь» (rye), а не «рис» (rice).

Пояс, в котором произрастали ячмень и рожь, но не пшеница, должен был находиться на известном расстоянии к северу от Альп, так как область возделывания пшеницы, без сомнения, распространилась к северу после первоначальных времен. Гейгер утверждал также, что арийцы до своего разделения знали вайду и ее употребление, что они были близко знакомы со снегом и льдом и что они имели общие обозначения для зимы и весны, но не для лета и осени; все это указывает на то, что они обитали в северной стране. Он утверждал, что никогда не было приведено ни малейшего доказательства арийского переселения с востока к западу и что на какой бы точке зрения мы ни стояли, вероятнее допустить, что колыбель арийцев была Европа, а не Азия.

Он говорит в заключение: «Из двух противоположных теорий (происхождение европейское и происхождение азиатское) одно лишь опирается на доказательства; ни одного аргумента не было приведено в доказательство переселения с востока на запад. Последнее невероятно и само по себе, и, можно сказать, невозможно, если бы должно было предполагать, что оно было совершено постепенными волнами». Допустить, что маленькое арийское племя перенеслось сначала в Европу и что там последовательно развились арийские языки, это значит возвратиться на практике к европейскому происхождению.

На доказательства Гейгера Пьетреман возразил, что в Азии имеются страны, фауна и флора которых соответствуют лингвистическим условиям. Такова, думает он, область, расположенная в окрестностях озера Балкаша и Алатау. Но ему отвечали, что эта страна была во все исторические времена обитаема монгольскими расами, что гипотеза первичного арийского населения совершенно голословна и бездоказательна; так как не открыто никакого следа арийского населения в этой области, слишком бесплодной и негостеприимной для того, чтобы быть колыбелью расы, столь многочисленной.

В том же году, когда было обнародовано сочинение Гейгера, Куно{23} внес новый элемент в обсуждение, утверждая, что первичные арийцы совсем не были «небольшим кланом», а должны были образовывать кочевой народ, распространенный по обширной территории. Он думает, что выработка грамматической системы первичного языка должна была занять долгий период времени, многие тысячи лет, между тем как разнообразные диалекты, из которых вышли арийские языки, могли образоваться лишь вследствие географического разделения.

Необходимыми географическими условиями, думает он, были: существование обширной равнины без всяких преград в виде высоких гор, пустынных областей или непроходимых лесов; умеренный и почти однообразный климат; там мог распространиться многочисленный народ и в различных частях территории произвести те диалектические различия, из которых впоследствии образовались различные арийские языки.

На поверхности земного шара, утверждает он, существует лишь одна область, предоставляющая необходимые условия такой однородности климата и географического протяжения. Это великая равнина на севере Европы, простирающаяся по Северной Германии и Северной Франции, от Уральских гор до Атлантического океана. В этой области, думает он, жизненные условия не слишком легки, но и борьба за существование не настолько тяжела, чтобы воспрепятствовать развитию такой великой и энергической расы, как арийская. В начале исторического периода мы находим эту область занятой расами кельтской, тевтонской, литовской, славянской, которые он считает за природных ее жителей. Он допускает, что в более ранний период расы эллинская и италийская распространились к югу, за горы Центральной Европы, а индоиранцы эмигрировали к Востоку со своими стадами, покоряя и присоединяя к себе неарийские племена.

На это можно ответить, что степи Центральной Азии, простирающиеся более чем на четыреста лье (1600 верст) по другую сторону озера Балкаш, представляли также необходимые условия и что в этой стране развилась тюрко-татарская раса, представляющая в настоящее время картину того, чем должна была быть арийская раса в кочевой период своего существования. Но должно признать вместе с Куно, что условия климата, почвы, большого географического распространения и близость областей, занятых в настоящее время арийцами, суть аргументы для выбора европейской равнины как вероятной колыбели арийцев, предпочтительно перед равниной азиатской.

Дальше мы покажем, что краниология, археология и лингвистическая палеонтология, науки, с которыми и Куно имел весьма ограниченное знакомство, доставили замечательные подтверждения его гипотезе.

Куно не только первый выставил на вид то решение проблемы, на которое должно смотреть как на самое вероятное, но он был также первым, который настаивал на том, что в настоящее время стало аксиомой в этнологии; а именно, что распространение языка не предполагает непременно распространения расы. Распространение, которое получили арийские языки, произошло, по его мнению, по большей части от завоеваний арийских народов и включения в свою среду мирных племен более энергичными расами Севера. На основании их языка мы причисляем в настоящее время испанцев к народам латинской расы, и, однако же, у них имеется лишь весьма слабая доля латинской крови. То же самое во Франции, Бельгии и Румынии. В этих различных странах неолатинские языки получили преобладание, но в них мало или совсем нет латинской крови. Какая кровная связь, спрашивает Куно, существует между тевтонами и индусами, между кельтами и персами или между русскими и испанцами?

И, однако же, эти народы говорят языками, которые имеют между собой большие аналогии, и мы все их включаем в одно и то же наименование арийских языков.

Распространение арийских языков к югу и к востоку произошло, может быть, от завоеваний арийцев или от постепенного распространения арийской цивилизации на соседние племена, и ничто не мешает рассматривать равнину Северной Европы как область, где возникла арийская раса.

Далее Куно замечает, что значительная часть северо-востока Европы в настоящее время занята или была занята в исторический период финнами. Между арийскими и финскими языками существуют тесные основные соотношения. Эти соотношения проявляются не столько в сходстве всего словаря, сколько в местоимениях, числительных, в суффиксах возвратных глаголов и во внутренней морфологической структуре языка. Крайние члены урало-алтайской семьи отделены друг от друга различиями столь же большими, как и те, которые существуют между финскими и арийскими языками. Куно, однако же, не выводит отсюда очевидного заключения, что финские языки представляют ту форму языка, из которой могли выйти арийские языки; он выводит отсюда, что финны и арийцы должны были первоначально соприкасаться, так что если мы будем выводить арийцев из Центральной Азии, то в этой же области надо искать и колыбели финнов.

Куно должен был бы, однако же, заметить, что, по всей вероятности, диалектические различия арийского языка произошли не только от географического разделения, как он думал, но также в значительной мере и от несовершенного усвоения покоренными племенами арийского языка. Этот обильный последствиями взгляд принадлежит, как мы сейчас увидим, другому писателю.

Самое важное участие Куно в спорном вопросе заключалось в опровержении теории, которая утверждала, что распространение арийской расы шло наравне с распространением арийского языка. Другое бездоказательное предположение, вся теория последовательных переселений арийцев, приходящих с востока, было опровергнуто в следующем году Иоганном Шмидтом в брошюре в шестьдесят восемь страниц{24}. Как камня, брошенного пращой юного пастуха, было достаточно для ниспровержения филистимского великана, так и этот маленький эскиз, написанный юным и неизвестным писателем, опрокинул обширное здание, с таким трудом воздвигнутое несколькими гигантами филологии. Если бы, как предполагалось сперва, предки арийских наций (кельты, тевтоны, литовцы, славяне, латины и греки) одни после других покидали последовательными роями общий центр для того, чтобы идти искать в Европе новых жилищ, то, очевидно, было бы возможно построить генеалогическое древо, представляющее отношения и филиации арийских языков и устанавливающее их более или менее близкую связь с произведшим их языком. В течение двадцати лет филологи занимались составлением этих генеалогических древ, но из них не было и двух сходных таблиц; Бопп, Потт, Гримм, Лотнер, Шлейхер, Пиктэ, Цейс (Zeuss), Финк, Форстеманн, Грассманн, Зонне, Курциус, Макс Мюллер, Паули, Шпигель, Юсти, Эбель не могли прийти к соглашению относительно разветвлений этого арийского древа, которые могли бы быть точно определены, если бы арийская семья действительно существовала.

Существовало основное различие мнений по вопросу, должно ли причислять славянский язык к языкам европейским или к азиатским, приходится ли он сродни немецкому или зендскому; подобный же спор поднялся по поводу греческого; в то время как некоторые ученые считали его тесно связанным с латинским, другие утверждали, что он приближается к санскритскому; точно так же мнения разделились при решении вопроса, восходит ли отделение кельтов к эпохе мало или весьма отдаленной, и приближаются ли они более к латинам или к тевтонам. Существовала также основная разница во мнениях по вопросу, произошло ли разделение между языками Севера и языками Юга или же между языками Востока и языками Запада, и должны ли греческий и славянский языки быть причислены к языкам восточным или западным.

Эти споры относительно первоначального корня, казавшиеся нескончаемыми, получили решение настолько же полное, насколько и неожиданное. Памфлет Шмидта перенес весь вопрос на новую почву, он показал спорящим, что ни одно из их мнений, по-видимому, несогласимых, не было совсем ложным, но что следовало отказаться от мысли представить их отношения в виде генеалогического древа. Шмидт утверждал, что эти отношения представляют аналогию не с ветвями дерева, а с волнами, происходящими на воде, поверхность которой возмущена. Он предполагает, что был период, когда единство первобытного арийского языка было полным. В некоторых пунктах этого пространства образовались центры возмущения; новые лингвистические образования или новые фонетические вариации начали проявляться и распространялись как волны во всех направлениях от начального центра, ослабляясь по мере того, как они расширялись, как это делается с концентрическими кругами, происходящими от камней, брошенных в спокойную воду. Эти концентрические круги делались все шире до встречи друг с другом. При помощи этой теории, как думал Шмидт, трудности могут быть уничтожены и противоположные мнения соглашены.

Двумя главными пунктами, обсуждавшимися сторонниками соперничавших «древ», были, как мы видели, вопросы о том, был ли славянский язык ветвью иранского или тевтонского корня и произошел ли греческий от латинского или от санскрита. Шмидт показал, что греческий в некоторых отношениях связан тесно с латинским, а в других со славянским и что славянский язык обладает некоторыми особенностями, общими ему с тевтонским, а другими — с иранским. Шмидт показал также, что чем более географически отдалены друг от друга два каких-нибудь арийских языка, тем малочисленнее их общие особенности. Таким образом, в то время как славяно-литовский и тевтонский обладают пятьюдесятью пятью общими корнями и словами, а славяно-литовский и индоиранский шестьюдесятью одним, индоиранский и тевтонский имеют их только тринадцать. Точно так же, в то время как сто тридцать два корня и слова, общие латинскому и греческому, и девяносто девять греческому и индоиранскому, только двадцать общих индоиранскому и латинскому. Отсюда вытекает, что славянский язык представляет переход от тевтонского к иранскому, а греческий — от латинского к санскриту. Шмидт успешно поддерживает мысль, что идея генеалогического древа должна быть совершенно оставлена. Он думал, что некогда должно было существовать постоянное движение языков с востока на запад, как бы по наклонной плоскости во всей области арийского языка, начиная с области санскрита и кончая областью кельтского языка. Диалектические различия возникли на разных пунктах, и тогда, благодаря причинам политическим, социальным и религиозным, некоторые из местных диалектов получили преобладание и образовали языки в ущерб более слабым промежуточным диалектам. Таким способом аттический диалект истребил другие греческие диалекты, а диалект римский поглотил осканский, умбрийский и другие италийские диалекты. Таким образом, говорит он, наклонная плоскость разбилась на ступени и превратилась в лестницу.

Теория Шмидта о происхождении языков походит на теорию Дарвина о происхождении видов. Языки возникли вследствие необъясненного стремления к перемене и, кроме того, от истребления промежуточных и переживания преобладающих разновидностей. Этот принцип недавно искусно развил профессор Пауль в своем сочинении, озаглавленном Principien der Sprachgeschichte.

Теория Шмидта была очевидно гибельна для старых теорий постепенных переселений с востока на запад. С тех пор стало ясно, что лингвистические различия должны были образоваться in situ (лат. на первоначальном месте), в то время как арийские народы занимали приблизительно почти те же географические места, которые они занимают и ныне.

Лескиен подкрепил теорию Шмидта, введя понятие об относительном времени этих эволюций. Он утверждал, что нет необходимости предполагать, чтобы все эти превращения были одновременными. Одно из них могло произойти в тевтонской области и распространиться на соседнюю славянскую; после разделения тевтонов и славян другое могло произойти у славян и распространиться на иранцев. Позднее Пенка подал мысль о vera causa (лат. истинная причина) этих пертурбаций, которые Шмидт считал произвольными и случайными.

Комбинируя теории Куно и Шмидта, он представил дело так, что так как первобытные арийцы включили в свою среду много рас не арийских, то диалектические разницы могли произойти от этих включений. Например, особенности, общие литовцам и славянам, могли произойти от включения финских племен, а особенности, общие славянам и иранцам, от включения угров. Из истории неолатинских языков можно видеть, что в этом объяснении есть доля истины. Весьма вероятно, например, что различия французского от испанского произошли от того, что латинский язык был языком иностранным, на котором в первом случае говорили кельты, а во втором случае иберы.

Исчезновение ударений во французском и персидском языках обязано своим происхождением главным образом трудности, которую испытывали завоеватели, франки с одной стороны и арабы с другой, произносить иностранные слова. Английский язык также изменился, во-первых, вследствие соединения с языками саксов и англов, а потом под влиянием датского и норманского завоеваний и проповеди монахов-францисканцев.

Вследствие всех этих столкновений английский язык потерял свои роды и четыре из пяти падежей; из шести способов образования множественного числа уцелел лишь один. Точно так же, если латинский язык потерял три из времен, которыми он обладал первоначально, и если образовал новое будущее, новое прошедшее совершенное, новое прошедшее несовершенное и новый страдательный залог, то мы должны искать причины этого во включении неарийского населения арийцами завоевателями. Но влияние этих теорий распространилось дальше, чем предполагали их защитники. В своем конечном результате они привели к убеждению, что не только не существовало никогда ничего похожего на чисто арийскую расу, но что даже сомнительно существование первоначального арийского языка.

В 1880 году Дельбрюк, обсудив теорию генеалогического дерева и теорию Шмидта и Лескиена, пришел к заключению, что никогда и не было, как это всеми предполагалось, первоначального единого арийского языка.

На развитие перемен окончаний потребовалось, как он думает, много тысячелетий, и прежде чем грамматика окончательно сформировалась, арийцы должны уже были образовать многочисленный народ, занимающий громадную территорию, на обширном протяжении которой должно было возникнуть много отличий в языке. Эти различия языка были зародышем тех различий, которые в настоящее время разделяют арийские языки.

В итоге первоначальный арийский язык должен был начать разделяться на диалекты даже раньше, чем совершенно сформировался.

Появление на свет в 1871 году книг Гейгера и Куно отметило начало новой эры в спорном вопросе. До этого момента азиатское происхождение арийцев было ортодоксальным верованием, в котором нельзя было усомниться, не прослыв еретиком. С тех пор европейское или азиатское происхождение арийцев стало вопросом, доступным для обсуждения, и следующие десять лет были периодом беспрерывной борьбы между сторонниками противоположных теорий. Из года в год сторонники прежней гипотезы становились малочисленнее и менее уверенными, тогда как европейская теория находила новых защитников среди самого молодого поколения ученых.

Гёфер повторил старое доказательство, что самые архаические из форм арийского языка сохранились в Риг-Веде и Авесте, и потому колыбель арийцев должна находиться в той области, где говорили по-санскритски и по-зендски; на этот аргумент Уитни уже ответил, заметив, что из существующих языков исландский и литовский сохранили первоначальные арийские формы вернее, чем армянский или курдский.

Пьетреман еще раз напомнил аргумент, извлеченный из географических преданий Авесты; он может быть допущен для последнего переселения иранцев, но не для переселения других рас, ни даже для первых иранских переселений.

Киперт и Ген, следовавшие за ним, утверждали, что Азия представляет истинную officina gentium (лат. мастерская народов, или кузница племен; выражение готского историка VI в. Иордана, примененное им в отношении Скандинавии. — Примеч. ред.) и что так как многие из великих переселений совершались с востока на запад, то трудно верить, чтобы первое и самое большое совершилось в обратном направлении. Вероятно ли, говорит Ген, что нужно искать самые древние формы арийского языка в лесах и болотах Германии, предпочтительно перед литературными памятниками Индии и Бактрианы?

На это можно возразить — если уж необходимо возражать на чистую риторику, — что если Чингисхан шел из Бактрианы в Европу, то до него Александр шел из Европы к Бактриане; что если Тамерлан вел свои армии в Галатию, то есть к западу, то сами галаты пришли из Галлии для того, чтобы поселиться на Востоке, в Галатии; что если германцы и славяне когда-то раздвигали свои пределы к западу, то в настоящее время уже много веков они раздвигают их к востоку.

Но что лучше всего указывает на логическую слабость азиатской гипотезы, так это тот факт, что даже столь искусный защитник, как Ген, принужден был выставлять на вид такие слабые аналогии в качестве солидного доказательства.

Самый сильный из аргументов, который был выставлен в пользу азиатского происхождения арийцев, есть, может быть, тот, который Гоммель, Делич и Кремер извлекли из некоторых первичных соотношений, предполагаемых между арийскими и семитическими языками. Можно допустить, что семиты возникли в Азии; и, если бы можно было доказать основное сходство между языками арийскими и семитскими, то были бы основания предполагать, что колыбели двух рас находились в соседних областях.

Гоммель приводит шесть слов, которые, как он думает, устанавливают это первоначальное соотношение. Но шести слов недостаточно для того, чтобы служить основанием теорий. Фонетические сходства могут быть случайными, или же эти слова могут быть заимствованными, занесенными финикийской торговлей. Так это было, вероятно, относительно названий серебра, золота и вина; есть основание думать, как мы это покажем далее, что они были неизвестны первобытным арийцам.

Делич идет дальше. Он утверждает, что им отожествлено до сотни корней семитических с корнями арийскими. Но даже если бы эти отожествления и были приняты, то это было бы недостаточно, так как нужно было бы иметь возможность указать на аналогию в элементах образования грамматики; а всеми признано, что в деле грамматической конструкции семитические и арийские языки разнятся существенно. Сходство некоторых первоначальных глагольных корней может быть с вероятностью объяснено иначе. Народы, говорящие на арийских языках, не все принадлежат к арийской расе. Ниже будет показано, что средиземная раса Южной Европы была, по всей вероятности, берберской или хамитской. Вообще допускают древнюю связь между семитской и хамитской семьями, и имеются многочисленные глагольные корни, которые кажутся общими для языков хамитического и семитического. Если южные арийцы суть не что иное, как арианизованные хамиты, то было бы легко объяснить рядом с существенными различиями между грамматиками арийской и семитической некоторые совпадения между семитическими и арийскими корнями. Вопреки противникам, а может быть, в силу слабости их возражений, новое учение продолжало приобретать приверженцев. В 1873 году Фридрих Мюллер признал силу аргументов в пользу европейского происхождения, которые Бенфей и Гейгер извлекли из имен растений и животных, общих арийским языкам.

В то же время Шпигель возражал также против доказательств, извлеченных из преданий Авесты, и указывал на невозможность верить, чтобы область столь высокая, столь бесплодная, столь негостеприимная, как Памирское плато, могла бы произвести те большие массы людей, которые предполагаются теорией арийских переселений, или допустить, что эти толпы исчезли, не оставив после себя следов; и он объявляет, что разделяет мнение о том, что колыбель арийцев должна находиться в Европе между 45° и 60° градусами широты.

Эта страна, говорит он, представляет почву, хорошо приспособленную к развитию первобытной арийской расы. Здесь мы находим пространство, достаточное для их распространения к востоку и к западу, распространения, в котором переселения в тесном смысле этого слова играли роль весьма незначительную. Арийская раса, продолжает он, должна была распространяться постоянно, захватывая другие расы, поглощение которых произвело диалектические различия, которые при помощи географического разлучения и отсутствия литературы с течением времени образовали мало-помалу отдельные языки. Никогда не было выражено для объяснения происхождения арийского языка теории более рациональной, чем та, которую высказал Шпигель.

Пёше в монографии, посвященной спорному вопросу{25}, первый выдвинул вперед антропологический принцип, который впоследствии развил Пенка. Он утверждал, что антропология и археология должны дополнить и исправить заключения филологии.

Он поставил на вид, как это сделал раньше его Брока, что могут быть арийские языки, но арийской расы совсем не существует, что язык имеет мало значения при изучении рас; притом арийскими языками говорили расы совсем различные друг от друга, из которых одна, раса германская, отличающаяся своим высоким ростом, голубыми глазами, белой кожей, обильной бородой и долихокефалическим черепом, может иметь претензию быть представительницей чистых арийцев, как по крови, так и по языку. Пёше отожествил эту расу с той, скелеты которой найдены были в расположенных рядами могильниках Южной Германии, и утверждал, что она существовала в Европе со времен неолитического периода. Это доказательство было дискредитировано его не получившей одобрения антропологов теорией, гласившей, что арийская раса возникла в большом болоте Рокитно, между Припятью, Березиной и Днепром. В этой-то стране, где отсутствие пигмента, или альбинизм, встречается очень часто, он и помещает начало белокурой и белой расы. В этом болоте, думает он, обитали в жилищах, построенных на сваях, народы, которые позже распространились до швейцарских озер и долины По. Архаический характер литовского языка расположил его видеть в литовцах, соседних с болотом Рокитно, остатки этой первоначальной расы.

Очевидным возражением против этой теории служит то, что болото Рокитно недостаточно обширно, чтобы быть колыбелью расы столь многочисленной, и что атлетическая и энергическая раса, какой были арийцы, превосходящая жизненной силой все другие народы, вряд ли могла получить начало в нездоровой местности, где условия существования ослабляют; притом болезненный альбинос, с волосами мочального цвета, какие встречаются в болотах Рокитно, ни в чем не походит на тип арийца с рыжими волосами, с белым и румяным лицом, с могучим и здоровым видом. Более того, существуют основательные причины предполагать, что первобытные арийцы были пастухами, ведшими кочевую жизнь, а этот род существования невозможен в болотах Рокитно.

Два года спустя к европейской гипотезе присоединился Линденшмидт, который считает, что мы должны отказаться от мысли об арийском переселении, шедшем с Востока, как от старой утопии, вышедшей из исторических преданий{26}. Он доходит до заключения, что общий словарь первобытных арийцев не носит характера специально восточного, и подобно Бенфею думает, что отсутствие первобытных арийских наименований для слона и верблюда, льва и тигра представляет сильный аргумент против азиатского происхождения. Он оспаривает также, хорошо подобранными примерами, теорию Гена о том, что направление завоеваний и переселений следовало всегда движению солнца, с востока на запад.

Он утверждает, что жизненная энергия и сила распространения арийцев единственны в своем роде. Они долговечны и обладают большой мускульной силой; поэтому невероятно, чтобы колыбель столь великой, могучей и энергичной расы была в Азии, где, насколько мы можем констатировать, не развивалось физических способностей. По его мнению, пример готов, скандинавов, норманнов, шотландцев, англичан, немцев и датчан, завоевавших Юг, колонизировавших Америку и покоривших обширные пространства в Азии, показывает нам, что именно в Северной Европе найдем мы в их наибольшем развитии признаки энергической расы арийцев. Область, где эти характеристические признаки получили наибольшее развитие, и будет, по всей вероятности, той, где раса получила свое начало.

Затем Флигир возобновил в 1881 году теорию Куно о первоначальных соотношениях между финским и арийским языками, из чего он вывел заключение, что истинная vagina gentium (лат. лоно народов, еще одно определение Скандинавии историком Иорданом. — Примеч. ред.) должна находиться в Восточной Европе.

Новая эпоха открылась для обсуждения в 1883 году, после выхода в свет двух замечательных трудов, которые ярко осветили весь вопрос и имели решительное влияние на общественное мнение. Первый был труд Карла Пенка{27}, едкий, несколько исключительный, довольно слабый в филологическом отношении, но с большой силой снова выставивший антропологические аргументы, выдвинутые Пёше. Второй, представляющий самый важнейший из трудов, когда-либо написанных об этом предмете, был трактат д-ра Шрадера{28}, содержащий осторожное и методическое изложение всего вопроса.

Так как многие из аргументов и фактов, представленных этими писателями, будут воспроизведены в следующих главах, то в этом кратком историческом изложении достаточно лишь отметить те заключения, к которым они пришли.

В своих Origines Ariacae (лат. «Истоки Ариев») и в позднейшем труде{29}, где он отвечал своим критикам и поддерживал свои мнения новыми фактами и новыми аргументами, Пенка утверждал, что арийская кровь не имеет того же распространения, как и арийский язык. Он доказал, что народы арийского языка принадлежат ко многим различным антропологическим типам. Первобытные арийцы должны были, однако, образовать одну расу. Что-нибудь одно: или физические типы должны были развиться после лингвистического разделения, или же арийский язык должен был распространиться между расами неарийской крови. Первое предположение становится весьма невероятным, когда мы видим, как устойчиво сохраняется тип в течение тысячелетий у египтян, негров, евреев. Второе предположение очень вероятно, так как встречались многочисленные примеры перемен языка, не сопровождавшихся переменой расы. Короче говоря, язык изменчив, тогда как раса устойчива. В таком случае является вопрос: из пяти или шести типов, представляемых народами арийского языка, который наиболее верно воспроизводит тип первобытных арийцев? Пенка утверждает, что самая чистая арийская кровь встречается в Скандинавии, между шведами, белокурыми, голубоглазыми и с долихокефалическим черепом. Он утверждает, что чистых арийцев представляют лишь северные германцы и скандинавы, расы весьма плодовитые, высокорослые, одаренные энергией, мужеством, большой физической силой, и что эти замечательные дары сделали их способными завоевать более слабые расы востока, юга и запада и навязать им свой язык. Если расы Центральной и Южной Европы представляют едва лишь несколько черт сходства с расами Севера, то это поэтому, думает он, что у смешанных рас существует стремление возвращаться к одному из первоначальных типов. Он утверждает, что северная раса, плодовитая в холодном климате, становится бесплодной под южными широтами и, наконец, вымирает; тот факт, что между южными арийцами благородный класс выше и белокурее, чем крестьяне, напоминает о завоевании этих рас расой с Севера.

Чтобы взять пример из исторических времен, мы видим, каким образом в Италии и Испании кровь завоевателей, готов, пришедших с берегов Балтийского моря, совершенно исчезла, тогда как в Швеции, Северной Германии и Англии климат позволил белокурому типу сохраниться. Влияние климата истребило арийскую расу в Индии, Персии, Греции, Италии, Испании, Франции и Южной Германии, причем арийский язык остался очевидным доказательством чрезвычайно древнего арийского завоевания. Пенка, без сомнения, ослабил свои доказательства, настаивая без необходимости на том, что Скандинавия была колыбелью всей арийской расы. Трудно поверить, чтобы в лесистых долинах Швеции и Норвегии могло оказаться достаточно пространства для столь многочисленной расы; притом что эти долины совсем не годились для кочевого народа, каким должны были быть первобытные арийцы. Более того, уединенные долины благоприятствуют быстрому развитию отдельных диалектов, тогда как единство языка происходит на громадном пространстве равнин, обитаемых кочевыми племенами. В гористых странах, каковы Швейцария и Кавказ, обитатели двух смежных долин говорят различными диалектами, тогда как одним и тем же языком говорят в необъятных степях Центральной Азии. Пенка сделал бы лучше, если бы принял предположение Куно и поместил бы колыбель арийцев на большой равнине Северной Европы, откуда легко могло совершиться переселение в Скандинавию. Таким образом он избежал бы того возражения, что первобытным арийцам трудно было обладать перевозочными средствами в таком размере, чтобы переправить на другой берег Балтики такие массы людей, каких требует эта гипотеза. Швеция столь же мало годна для того, чтобы быть колыбелью арийцев, как и болота Рокитно, за которые высказался Пёше. Однако далее мы увидим, что скандинавы не единственный высокий и белокурый народ, могущий представлять собой старое арийское племя, и что многие из географических, лингвистических и антропологических трудностей, соединяемых с теорией Пенка, исчезнут тотчас же, если мы предположим, что скорее кельтическая раса Центральной Европы, чем тевтонская раса Скандинавии, происходит по прямой линии от первобытных арийцев. Пенка объясняет также происхождение различия арийских языков, остроумно развивая теорию Шпигеля, что каждая покоренная раса, усваивая язык своих победителей, налагает на этот язык некоторые характерные черты того языка, который она теряет. Труд д-ра Шрадера в высокой степени ценный со всех точек зрения и долго останется классическим творением по этому предмету.

Д-р Шрадер делает обзор аргументам предшествовавших писателей и собирает в ясной форме археологические и филологические материалы, которые должны служить основанием для решения этого вопроса. Главный недостаток д-ра Шрадера заключается в том, что, будучи прежде всего филологом, он оставляет в стороне антропологические соображения, которые не менее важны, чем аргументы археологические и лингвистические. На следующих страницах мы так свободно будем пользоваться материалами, собранными д-ром Шрадером, что здесь будет достаточно вкратце изложить окончательные заключения, к которым он пришел, и которые, можем мы прибавить, являются, в сущности, и заключениями автора этой книги.

Обсуждая вопрос о происхождении арийцев, д-р Шрадер полагает, что существуют два пункта, которые можно считать установленными. В самую древнюю эпоху, до которой восходит свидетельство истории, предания или лингвистическая археология, мы находим европейских арийцев в Северной Европе, а азиатских арийцев на Яксарте. Что касается до европейских арийцев, то он думает, что никто не мог привести ни малейшего доказательства в пользу какого бы то ни было переселения их с востока к западу. В эпоху самую древнюю, о которой только мы имеем достоверные сведения, они, по-видимому, распространились скорее к югу и юго-востоку, так что, казалось бы, что область, занимаемая ими до лингвистического разделения, должна была находиться к северу от Альп. Он думает, что положение ее может быть приблизительно указано. Бук не растет к востоку от линии, проведенной от Кенигсберга до Крымского полуострова, а область его произрастания к северу в старину должна была быть еще более ограниченной. Итак, колыбель атинской, эллинской и тевтонской рас, обозначавших это дерево одинаковым именем, должна находиться к западу от прежней границы бука. Но так как славяно-литовское имя бука заимствовано у тевтонского (по-старославянски «букы», по-русски «бук», по-литовски «bukas»), то мы должны поместить колыбель литовцев и славян к востоку от этой линии. Но так как существуют основания для признания географического единения европейских арийцев до лингвистического разделения, то следует их расу поместить в эту эпоху по обе стороны границы бука: славян-литовцев в Европейской России, а кельтов, латин, эллинов и тевтонов далее к западу.

Что касается индоиранцев, то, по мнению д-ра Шрадера, нет никакого сомнения, что раса, говорящая по-санскритски, вошла в Индию с северо-запада. В ведический период они жили на берегах Инда и не имели непосредственного знакомства с Гангом. Но индусы и иранцы должны были первоначально образовать единый народ где-нибудь на севере от Гималаев. Обе ветви сохранили предания о Яксарте, большой реке этой области, и именно на ее берегах мы и должны поместить их самое древнее местопребывание.

Итак, в наших изысканиях о начале первобытных арийцев мы имеем два установленных пункта: самое древнее местопребывание европейских арийцев было в Северной Европе, а местопребывание арийцев азиатских — на Яксарте.

Единственным вопросом остается: пришли ли европейские арийцы из Азии или азиатские арийцы из Европы?

Для решения этого вопроса д-р Шрадер ставит на рассмотрение шесть пунктов.

1. Прежнее предположение, что так как индоиранский язык является более архаическим языком, чем языки европейские, то колыбель арийцев должна необходимо находиться на Востоке, должно быть оставлено, потому что наше знакомство с зендом и санскритом восходит к периоду древнейшему, чем наше знакомство с языками европейскими. Д-р Шрадер думает, кроме того, что большая грубость европейских языков указывает на более примитивное состояние, чем литературная обработка, представляемая зендом и санскритом.

2. Результаты, полученные лингвистической палеонтологией, по его мнению, не имеют решающего значения. Мы можем только заключить, что колыбель первобытных арийцев находилась на севере, потому что слова, обозначающие снег и лед, общи всем арийским языкам, и потому что эти языки вначале различали только два времени года, и самое большее три; к этому можно прибавить, что первичным типом арийской расы был, по всей вероятности, тип одной из энергичных рас Севера.

3. Мы имеем право заключить, что первобытная арийская раса в эпоху своего географического единства распространена была по очень обширной области.

Полукочевой пастушеский народ, а таковым были, без сомнения, первобытные арийцы, имеет нужду в обширном пространстве для разведения скота, необходимого для его прокормления. Татарская семья в Центральной Азии требует трехсот голов скота и занимает около двух тысяч акров. Поэтому племя, состоящее из 10 000 лиц, заняло бы от 4000 до 6000 квадратных миль. Вся Франция, целиком взятая, могла бы содержать около 50 000 человек, ведущих кочевую жизнь, а весь пастушеский пояс Северной Европы не мог бы содержать одного миллиона. Ранее, чем арийцы перешли от охотничьей эпохи к эпохе пастушеской, народонаселение должно было быть еще более рассеянным.

Один и тот же язык, с различиями в диалектах, может быть в употреблении в обширной стране, занимаемой кочевыми пастухами; примером этого может служить турко-татарская раса, которая во время своего наибольшего распространения занимала область немного меньшую по пространству той, которую гипотетически приписывают первобытным арийцам, между Яксартом и Атлантическим океаном, то есть длиной в 4800 километров.

В шестнадцатом веке тюркские расы населяли все пространство между устьем Лены и Адриатическим морем, и все эти племена взаимно понимали друг друга, так как говорили диалектами одного и того же языка. В настоящее время туркоман из Анатолии может понимать якута с берегов Ледовитого океана.

4. Никакой точной линии разделения не может быть проведено между европейской и азиатской ветвями арийской семьи. Некоторые расы и никоторые наречия Европы имеют более тесное сходство с азиатскими, чем другие. Специально можно отметить сродство индоиранцев с греками, очевидно проявляющееся в названиях оружия и в словах, относящихся к земледелию и религии.

5. Степень цивилизации, достигнутая арийцами до их разделения, какую нам показывают заключения лингвистической палеонтологии, весьма близко согласуется с указаниями древних озерных построек Швейцарии, восходящих к каменному веку. А это указывало бы на существование арийцев в Европе в эпоху, лишь немного позднейшую лингвистического разделения.

6. Движения арийских рас, по самым старинным сведениям и историческим преданиям, направлялись к югу и до известной степени к востоку. Если бы мы могли в этом поверить древнему преданию, то часть Азии получила из Европы свое арийское население, именно фригийцев и армян. Это предание показывает близкое сродство армянского языка с европейскими. С другой стороны, не существует неоспоримого доказательства о каком бы то ни было переселении арийцев с востока на запад.

Таковы, по исследованиям д-ра Шрадера, материалы, от которых зависит решение задачи. Вопрос о том, была ли Азия или Европа наидревнейшей резиденцией арийцев, не допускает, по его мнению, положительного ответа. Но он отрекается от раньше высказанного мнения, что арийцы возникли в Азии, и не может, по его словам, скрыть в настоящее время своего мнения, что европейская гипотеза (то есть мнение, что возникновение арийской расы надо искать скорее на западе, чем на востоке) кажется гораздо ближе согласующейся с фактами.

Одновременное появление в свет сочинений Пенка и Шрадера, из которых один рассматривал вопрос главным образом с антропологической точки зрения, а другой — с точки зрения филологии, привлекло снова внимание к спорному вопросу об арийцах.

Первым результатом этого было оставление старой гипотезы многими учеными, которые, как и сам д-р Шрадер, поддерживали ее в предшествующее годы. Первый, кто заявил о своем обращении к новым взглядам, был профессор Сейс, человек{30}, отличающийся тем достойным уважения качеством, что он никогда не колебался заявить, что считает разумным по представлении новых доказательств изменить мнения, раньше им поддерживаемые. Европейская гипотеза получила также публичное одобрение профессора Райса, который искусно изложил новую доктрину в Princeton Review. На континенте ее приняли: Томашек, объявивший себя за Восточную Европу; фон Логер, предпочитающий Германию; Вильче, который вообще следует мнениям Пенка, и Фридрих Мюллер, согласный с мнением Куно, избравшего Центральную Европу. Уйфальви, Гоммель, Фессль, профессор Макс Мюллер и два американских писателя, гг. Голь и Моррис, принимают еще под разнообразными формами азиатскую гипотезу.

Профессор Макс Мюллер, единственный из живущих партизанов прежней школы, дал недавно окончательное объяснение по этому предмету. Он писал в 1889 году{31}: «Если приходится отвечать на вопрос относительно места, где жили наши предки арийцы до их разделения… я повторю как сорок лет назад: „где-нибудь в Азии“ и ничего больше». Во всяком случае, «где-нибудь в Азии» гораздо неопределеннее, а следовательно, и вероятнее, чем в Бактриане, которую он избрал сперва более специально. Но хотя он и говорит, что сохранил прежнее мнение, он, кажется, ничего не прибавил к прежнему доказательству, которое было, в сущности, лишь теорией Гримма о неудержимом влечении и предположением Потта, что переселения всегда следовали ходу солнца с востока на запад.