V. Поверженная воля


...

2

Воля — это разумно управляемая мотивация. В нашу голову приходят многочисленные порывы и сильные желания, часто они противоречат друг другу. Я хочу отправиться в отпуск, но не хочу потерять работу. Хочу закончить книгу и одновременно хочу пойти в кино. Хочу есть, но хочу быть стройным. То, что я называю „я исполнительным“, должно навести определенный порядок в этом беспорядочном хоре. Его функция весьма проста. Чтобы разъяснить, в чем она состоит, незачем воображать, будто гомункул, который сидит внутри нашего черепа, будет отвечать за управление. Не существует никакого возницы (вспомним Платона), управляющего мыслительной колесницей. Не станем говорить и о душе, властвующей над телом. Воля — средоточие свободы, то есть немеханического поведения, — была частью стройной психологической мифологии. На самом деле все гораздо проще. „Новая“ воля эффективна, но роль ее скромнее.

Желания, которые появляются в моем сознании, проистекают из нашего потаенного, вычислительного разума, который есть постоянный источник идей и планов. Несколько месяцев тому назад, в то время когда я писал книгу, озаглавленную „Пособие по взращиванию мыслей“, которую я пообещал Хорхе Эрральде44, мне пришла в голову мысль написать „Поверженный разум“. Почему именно в тот момент? Почему я так этого захотел? Не знаю. Существует период вызревания идей. Как и дельфины, они рождаются и питаются в воде, а потом вдруг выныривают из-под воды в солнечное пространство сознания.


44 Хорхе Эрральде — современный испанский писатель и издатель, основатель издательства „Анаграмма“.


Пойдем дальше. „Я исполнительное“ не порождает никаких идей. Это всего лишь великий таможенник. Когда оно спит, все мысли переходят в поступки. Так бывает, например, в состоянии опьянения или при неконтролируемом поведении. В этом случае нет посредника между желанием и действием. Но когда „я исполнительное“ стоит на посту, оно осознанно фиксирует идеи „я вычислительного“ и оценивает их, с тем чтобы понять, можно ли позволить им пройти через таможню. „Я исполнительное“ нуждается для выполнения этой миссии в как минимум двух вещах. В методах контроля над движением и в критериях оценки. Если бы я был фрейдистом — каковым я не являюсь, — я говорил бы о супер-эго. Но я говорю о простом умении управлять, о программе, которую любой программист может распознать на своем компьютере. В ситуации, когда существует множество доступных программ, необходима одна, но более высокого уровня, которая определила бы, какую из них необходимо задействовать. В человеческой жизни происходит то же самое. Когда звучит множество голосов — в области глубоко личного так же, как и в области общественного, — необходима некая инстанция, которая упорядочит эту разноголосицу.

Достаточно легко различить два аспекта „я исполнительного“: его способ контроля и способ оценки. Таможенник либо бодрствует, либо спит, он порядочен или берет взятки, строг или уступчив. Кроме того, таможенник действует в согласии со своими критериями того, что пропускать, а что нет, можно сказать, согласно своему собственному своду правил. Сообразно этим критериям — адекватным или неадекватным, хорошим или плохим, умным или глупым — „я исполнительное“ станет применять свои способности тем или иным образом. Мастерство водителя ничего не стоит, если автомобиль движется в неверном направлении.

Для иллюстрации действия этого механизма можно привести примеры, связанные с описанием процесса творчества в искусстве. К примеру, у художника внезапно в голове мелькнула мысль. Поль Валери рассказывает, что при создании поэмы „Кладбище у моря“ у него в сознании возник „ритмический образ, пустой или наполненный бессмысленными слогами, который преследовал меня в течение некоторого времени“. „Добрый Бог — Муза — нам дарит первый стих“. Луи Арагон начинал писать роман, после того как у него в голове непроизвольно рождалась первая фраза. Он рассказывает об этом в своей книге „Я никогда не учился писать, или Первые слова“. Гарсиа Маркесу однажды пришла в голову фраза: „Много лет спустя, перед самым расстрелом, полковник Аурелиано Буэндия припомнит тот далекий день, когда отец повел его поглядеть на лед“45. Несколькими годами позже он вспоминал: „И тогда я подумал: а что же будет дальше?“ То, что получилось дальше, было романом „Сто лет одиночества“. Гарсиа Маркес придает большое значение первой фразе. „Это может стать лабораторией для определения многих элементов стиля, структуры и даже длины книги“. Достоевский рассказывает, как Раскольникову, главному герою „Преступления и наказания“, пришла в голову мысль совершить убийство, в то время пока он пил чай в трактире. „Странная мысль проклевывалась в его мозгу, подобно цыпленку сквозь скорлупу“. Достоевский находит удачную метафрору. Это всегда неожиданность — видеть голову цыпленка, высовывающуюся из яйца. Или чувствовать, как мысль появляется в сознании.


45 Г. Гарсиа Маркес, „Сто лет одиночества“. Перевод М. Былинкиной.


При появлении таких идей — а они рождаются тысячами — „я исполнительное“ действует по очень простому шаблону. Оно сопоставляет идеи со своей шкалой ценностей и впоследствии препятствует или разрешает им развиваться дальше. Это и есть то, что мы называем „решением“. Часто решение не исчерпывает проблему, если только оно не сопровождается планом действий: продолжить роман или совершить убийство. В этом случае вычислительный разум должен производить все новые и новые идеи, пока не будет достигнута цель. „Я исполнительное“ примется классифицировать их, деля на хорошие и плохие. Это и есть его главная функция. Дильтей46 написал: „Когда нам удается заглянуть во внутреннюю жизнь поэта, мы видим, что там происходят беспрестанные пробы и прикидки, и совсем малая часть всего этого воплощается во что-то реальное“.


46 Вильгельм Дильтей (1833—1911) — немецкий историк культуры и философ-идеалист, представитель философии жизни, основатель философской герменевтики, духовно-исторической школы в литературоведении.


Согласно Т.С. Элиоту, „возможно, большая часть авторского труда при создании произведения является трудом критика: ему приходится строить, отвергать, исправлять и доказывать“. Валери был с этим согласен: „На три четверти хорошо сделанная работа состоит в том, чтобы отвергать“. Чайковский также придавал наибольшее значение фазе оценки, когда „то, что было написано в минуту озарения, должно быть критически выверено, улучшено, расширено или сжато“. В науке происходит нечто похожее. Гордон Гоулд, изобретатель лазера, утверждает, что „нужно быть способным критически оценить то, о чем думалось, и выделить то малое, в чем есть толк. Нужно быть способным отвергнуть девяносто процентов мыслей, которые нас озаряют, не подавляя при этом прогресс нашей мыслительной деятельности“. Великий математик Анри Пуанкаре изрек: „Изобретать означает прежде всего не создавать бесполезные конструкции и строить только те, что могут быть востребованы, — хотя таких на самом деле лишь ничтожная часть. Изобретать — значит распознавать, выбирать“.

Тот же самый процесс постоянно происходит в нашей повседневной жизни. Базовые черты „я исполнительного“ всегда одинаковы: оно не порождает идеи, у него есть критерий оценки, и оно может осуществлять только три действия:

1) позволить мысли развиваться дальше;

2) решительно блокировать ее;

3) возвратить мысль обратно к „я вычислительному“, для того чтобы оно отшлифовало, заменило, доработало или окончательно аннулировало ее.

Если говорить о творческой деятельности, то автор сортирует собственные мысли и находки в соответствии со своим собственным критерием, со своим эстетическим вкусом. Если вкус плох, произведение будет плохим. Опираясь на вкус, автор должен решить, например, в какой момент его произведение будет завершено. Пикассо очень хорошо осознавал важность такого момента. В 1912 году, когда он пришел к соглашению с Канвейлером47 о продаже тому всех своих картин по цене, установленной в соответствии с размерами каждой, он поставил единственное условие: только он, Пикассо, будет решать, закончено ли произведение: „Вы обращаетесь ко мне с тем, чтобы услышать, закончена ли работа“. Когда художник не обладает хорошими критериями, чтобы разработать и реализовать свои замыслы, ничего выдающегося у него не получится. Многие художники XIX века, работавшие в историческом жанре, были так же хороши, как Моне, но у него был более интересный замысел: вместо того чтобы писать портреты исторических личностей, он писал причудливую игру света.


47 Даниэль-Анри Канвейлер (1884—1979) — французский галерист, торговец живописью.


То же самое происходит в совместной жизни. Если один выбирает ложный критерий, если он не способен заблокировать действие или вычислительный разум не считается с его решением, то „я исполнительное“, то есть воля, терпит поражение.