Глава 1 «Мужчины в юбках»

Екатерина Вторая (София Фредерика Августа)


...

Царствование. Трансфер личности

В чем, однако, причина такой строгой и последовательной мотивации Екатерины Второй к знаковым преобразованиям и власти вообще? В действительности ее жажда властвования, как и у большинства других властвующих женщин, проистекала из самозащиты, и даже имея план переворота и захвата власти, Екатерина, возможно, никогда не решилась бы на его исполнение при отсутствии прямой угрозы для жизни. Но были и другие причины мотивации, резко отличавшие ее от всех окружающих. Она определенно жаждала оставить о себе память – в этом причина многих действий императрицы: в демонстрации заботы о народе, формировании общественного мнения о себе в Европе, в проведении военных кампаний, посвященных расширению территории России. Как всякое живое существо, она боролась за расширение собственного влияния в среде обитания – ровно настолько, насколько ей хватало понимания имеющихся угроз и преимуществ от их нейтрализации. За долгие годы, посвященные банальной борьбе за выживание, а затем укреплению своего почти всегда шаткого положения, она научилась обитать в напряженном состоянии экстремальных условий, невольно приобретя множество мужских качеств. Ведь, будучи женщиной, она была вынуждена бороться преимущественно с мужчинами во времена расцвета патриархата. После своей оглушительной победы и неожиданного воцарения она уже не могла в дальнейшем отказаться от применения проверенного арсенала средств для распространения своей власти. Это стало логичным продолжением отработанной в течение многих лет стратегии, основанной на привычке бороться и достигать результата. Дальнейшая борьба, уже на новом уровне, подстегивалась не раз испытанным восторгом от наполненного пламенным азартом процесса достижения своих целей. Все вокруг Екатерины было окутано непостижимым духом непрерывно продолжающейся авантюры. «Кто когда сидит на коне, тогда сойдет ли с оного, чтоб держаться за хвост», – заметила императрица в письме к своему фавориту Григорию Потемкину, раскрыв вместе с тем особенности собственного положения и определяемого им поведения. Вся последующая идеология Екатерины после прихода к власти коротко уложилась бы в тезис: «Изменение мира для себя». И она продолжала изменять мир, не стесняясь использовать ВСЕ и ВСЕХ вокруг себя. Так, она постепенно, по мере поступательного роста своего влияния, снимала с себя маски, одну за другой, пока, наконец, не обнажила свое истинное лицо. Пленяющее откровенностью лицо человека, напрочь лишенное гримас, чистый лик женщины, не опасающейся своих желаний и живущей в почти полном согласии с собственным «Я». Это было то, к чему она стремилась, хотя состояние абсолютного душевного спокойствия так и осталось вожделенной и недостижимой мечтой…

Путь Екатерины был долгим и непростым. После восемнадцати лет терпеливой борьбы за трон началась другая борьба – за достижение всестороннего влияния в мире. Как и раньше, она не могла успокоиться. Современники Екатерины Второй утверждали, что она всегда опасалась свержения, и ей самой положение на вершине власти казалось шатким и непрочным. Это смутное беспокойство непрерывно подталкивало ее к поиску опоры. Сначала Екатерина жила иллюзией, что может существовать универсальная сила, служащая зонтиком для ее спокойствия даже в самую дождливую погоду. Как всякая женщина, полная противоречивых эмоций и желаний, она начала поиск с любви. Ей казалось, что сильный и страстный мужчина, пусть с ограниченным некими рамками мышлением, может успокоить ее и помочь ей исполнить избранную миссию. Екатерина все же засомневалась после того, как один из ее немногих чрезвычайно откровенных помощников – граф Панин – сумел открыть ей глаза. Когда она, поддавшись собственной страсти, покоренная бесконечной преданностью и страстной любовью Григория Орлова, необычайно возвышенного ею фаворита, пожелала организовать полноценную семью, Панин открыто заявил императрице, что замужество лишит ее власти. Проницательный сановник напомнил Екатерине, что она женщина и исполняет мужскую функцию лишь по воле исторических обстоятельств, утверждающих монархию. Это вмиг отрезвило властную императрицу и эмоциональную женщину – властвование для нее уже означало гораздо больше, чем семья. Царствование означало полную свободу, возвращение же к традиционной семейной ячейке угрожало ей оковами. И она смирилась с тем, что удел властительницы – меняющиеся и кружащиеся вокруг нее фавориты. Даже искренне впуская кого-нибудь в собственное сердце (потому что страстно сама этого желала и осознавала, что на истинную любовь можно рассчитывать, лишь любя), Екатерина научилась вытеснять из него ВСЕ, что составляло потенциальную угрозу ее социальному положению или причиняло длительную душевную боль.

На феномене отношений Екатерины Второй с мужчинами стоит остановиться детальнее, хотя бы потому, что со временем она научилась использовать партнеров гораздо больше, чем они ее. Любовь и радость интимных отношений всегда тесно переплетались с внутренней борьбой. Правда, безусловно, заключается в том, что еще с юности она неизменно испытывала трудность в борьбе с собственным влечением, которое оставалось в ней на протяжении всей жизни. Подавление неистовой чувственности лишь на первых порах приводило к душевным терзаниям. Действительно, чувства, испытываемые к Сергею Салтыкову и Станиславу Понятовскому, были даже не любовью – ее охватил какой-то пламенный восторг упоения, такая сильная страсть, что она то и дело теряла осторожность, не страшась потерять вместе с нею и голову. Григорий Орлов и Григорий Потемкин были для нее оазисами, где душа и тело не опасались собственной изнывающей чувственности и обратного превращения в женщину после длительных периодов жизни в мужской шкуре. Но, в отличие от первых, она уже искусно использовала вторых, манипулируя их чувствами, амбициями и инстинктами. Действительно, однажды отодвинув от себя Орлова, какое-то время Екатерина Вторая панически боялась гнева и мести своего необузданного отставного фаворита, но она не была бы императрицей, если бы не умела доводить дело до конца. В критических ситуациях она пленяла воинственных мужчин повергающей хитростью, изумляющим коварством и исключительным холодным расчетом.

А по достижении неограниченной власти она смирилась с ноющей потребностью тела, позволив себе жить без каких-либо ограничений. «Хотя в голове запечатлены самые правила нравственности, но как скоро примешивается и является чувствительность, то непременно очутишься неизмеримо дальше, нежели думаешь», – откровенно записала Екатерина в своих записках, очевидно относительно периода первых грехопадений. В то же время небезынтересно, что, уместив в рамки своей прагматичной идеологии достижений вожделенные и простые желания самки, в отличие от любвеобильных монархов европейских дворов, она не позволяла своим фаворитам слишком явно внедряться в управление государством. Да, она смотрела сквозь пальцы на обогащение и тихое воровство своих любовников, но вершила политические акты сама. Особенно те, что касались внешних отношений России. Во-первых, благодаря постоянно обновляемым знаниям и упорству ума она чувствовала себя в сфере дипломатии довольно уверенно, а во-вторых, отношения с Европой – это было той сферой, которая могла благодаря лидерству европейской культуры оставить более отчетливый отпечаток ее деятельности, нежели царствование в России. Поэтому, позволяя себе слабости и излишние эмоции на внутреннем фронте, Екатерина не расслаблялась, когда речь шла о транснациональном имидже российской императрицы. Тогда она не жалела ни сил, ни средств, поскольку должна была выглядеть не просто лучше западных монархов, но мощнее, стабильнее и увереннее, чем все ее современники. Например, испытывая неподдельный трепет перед бунтовщиками во времена Пугачевщины или Крымской войны, она использовала для решения проблемы все внутренние резервы, однако общение с внешним миром неизменно строила сама. Причем, с легкостью искажая информацию о ситуации в России, она рассказывала о мнимых победах Вольтеру и монархам наиболее влиятельных дворов с изысканностью и непринужденностью царицы, не сомневающейся в успехе. Находясь во власти смятения и безысходности, она еще больше преувеличивала значение России, заставляя европейцев задумываться над непостижимостью этой страны.

Переписка с Вольтером – отдельное направление деятельности императрицы. Прочитав несколько произведений выдающегося француза, она затеяла ненавязчивое общение посредством писем. Конечно, тут была несомненная обоюдная выгода: писателю льстило внимание императрицы великого государства, тогда как Екатерина рассматривала Вольтера как универсальный механизм распространения своих идей и приукрашивания собственного образа в истории. Примечательно, что ее письма, почти всегда с грамматическими ошибками, тщательно правились, превращаясь в стройный ряд письменных доказательств изысканности ее ума. Она была уверена, что через Вольтера донесет некоторые важные послания неофициального формата до монархов-современников, что, присоединяясь к великому реформатору от литературы, она замечательным образом возвысится и сама. И Екатерина Вторая не ошиблась – это было попадание в десятку.

Кстати, использование переписки – далеко не единственный способ Екатерины Второй оставить след в российской и мировой истории. Механизмы напоминания о себе потомкам со стороны правителей развивались вместе с самим государством, и если чеканка монеты с собственным изображением и создание монументальных сооружений давно стало вековой традицией, то Екатерина забралась гораздо дальше в своем неуемном желании запечатлеть в памяти планеты свое пребывание на вершине власти. Она распорядилась выпускать медали по всяким знаменательным случаям, как, например, в ознаменование своего путешествия в Крым – землП, появившейся в Российской империи благодаря ее усилиям. А бесчисленная гвардия отборных художников по заданию ее сановников запечатлевала для потомков ключевые моменты ее деятельности на различных гравюрах и аллегорических полотнах. На одной из них «Екатерина Вторая у гроба императрицы Елизаветы Петровны», на второй – «Екатерина Вторая на балконе Зимнего дворца, приветствуемая войсками», на третьей – величественное «Коронование Екатерины Второй», на четвертой – «Суворов докладывает Екатерине Второй о планах боевых действий». Все они были предназначены для формирования образа великой, могущественной и непримиримой императрицы, вовлеченной во все государственные дела, осознающей свою историческую миссию. Среди прочего, обожествление образа предназначалось и для маскировки истинных эмоций и переживаний слабой женщины, которую даже произнесение вслух имя Пугачева приводило в неимоверный трепет и которая до лихорадочной дрожи боялась гнева своего же возлюбленного Григория Орлова, порой позволявшего себе обращаться с нею, как со служанкой.

Подобно Цезарю или Агриппине Младшей, Екатерина Вторая взялась за написание «Записок». Она вполне осознавала, что неординарные и откровенные размышления со временем приобретут форму уникальной летописи ее времени, которое и впрямь было не самым худшим периодом правления. Стоит ли упоминать о том, что, как и в письмах к высокопоставленным друзьям из Европы, она неизменно приукрашивала ситуацию, с особой тщательностью выпячивая любой мало-мальский успех и еще более ловко маскируя неудачи и просчеты. Это, бесспорно, были элементы ее стратегического расчета, сознательной работы над собственным историческим образом, которому предстояло войти в Историю.

Российская императрица умело пользовалась всеми доступными технологиями манипулирования того времени. Например, она успешно запускала слухи, чтобы прозондировать почву того или иного готовящегося решения, и с не меньшим успехом через преданных ей людей узнавала истинные настроения народа или определенных групп людей. Правда и то, что, позволяя себе многое, преступая через общественные нормы и каноны, Екатерина Вторая никогда не позволяла себе полностью расслабиться и забыть об окружающих угрозах и проблемах. Само царствование было для нее приятным крестом, который она не согласилась передать даже сыну. Кстати, по все той же причине страха перед неопределенностью и боязни утраты влияния.

Вступив в беспримерную борьбу с мужским миром за власть, Екатерина Вторая была вынуждена чередовать мужскую роль с женской, причем нет никаких оснований полагать, что такой симбиоз был чужд и неприятен ее внутреннему естеству. Более того, ей все больше нравилось играть по мужским правилам: мир, созданный для удовлетворения патриархата, подходил ее страстной и эгоцентричной натуре. Семья, близкие, друзья, народное благополучие – все это слишком мало значило для женщины, которая заставила мир вращаться вокруг нее самой. Порой кажется, что два неугасимых и равновеликих чувства боролись в ней с невероятной силой: желание оставить после себя благоприятную информацию и жажда восполнить с лихвой все те радости, которых на протяжении трех десятков лет ее лишал окружающий мир: родители с их пуританскими ценностями; ненавистная традиция продавать высокородных женщин в замаскированное политическое рабство; вздорная императрица с ее вычурными дворцовыми правилами и полоумными маскарадами; не любящий ее супруг; атмосфера интриг и сплетен; наконец, вечно бунтующий мятежный народ и шаткое международное положение. Ей порой хотелось сбросить маску и побыть собой, и, достигнув высшей власти и укрепившись в международном пространстве, императрица не желала отказываться от радостей, которые отныне были безнаказанными. Поиск простого, незамысловатого счастья, внимания и любви – то, чего она была всегда лишена, – нашел выражение в целом движении «фаворитизма», создании, по меткому выражению историка, «министерства любви». А. Кизеветтер так описывает хронологию поисков Екатерины: «С 1752 по 1758 г., пока была жива Елизавета, это – Салтыков и Понятовский. Екатерине было тогда двадцать три – двадцать семь лет. Затем следует ее одиннадцатилетнее сожительство с Григорием Орловым (1761–1772), попадающее на 30-е годы ее возраста. От сорока– до пятидесятилетнего возраста (1772–1780) Екатерина сменяет не менее девяти фаворитов. То были Васильчиков, Потемкин, Завадовский, Зорич, Корсаков, Стахиев, Страхов, Левашов, Ранцов. От пятидесяти– до шестидесятилетнего возраста Екатерины у нее сменилось не менее пяти фаворитов – Высотский, Мордвинов, Ланской, Ермолов, Мамонтов. Говорю: не менее, ибо остаются еще трое – Стоянов, Милорадович и Миклашевский, время связи которых с Екатериной не поддается определению. И наконец, последнее десятилетие жизни Екатерины – с 1786 по 1796 г. – в ее уже престарелом сердце царил Платон Зубов».

Но вряд ли будет прав тот, кто полагает, что эти многочисленные мужчины серьезно влияли на поступки Екатерины Второй. Напротив, это она их безапелляционно использовала, исповедуя принцип, который позже найдет выражение в словах самовлюбленного Пабло Пикассо: «Я не даю, я – беру!» Она поддавалась лишь в тех нечастых случаях, когда ее эмоциональное женское начало не могло справиться с наплывом безумно чередующихся событий, грозящих опасностью для трона и самой жизни царицы. Война, Пугачевщина, необходимость отдания приказов о насилии и подобные неприятные ситуации она вытесняла из своей головы, перекладывая груз и равномерно распределяя его между своими фаворитами или преданными мужчинами, которыми она располагала.

Психология bookap

Так же, как эти мужчины не были допущены в глубину ее сердца и легко сменялись в ее жизни, возможно как раз из боязни их власти над нею, она не впускала в свой внутренний мир даже собственного сына. Павел мог бы рассчитывать на материнскую любовь, если бы она была императрицей при императоре, но в существующей ситуации он попадал в разряд ее прямых соперников, которых, к тому же, нельзя устранить. Сначала раздваиваясь между идеей и сыном, Екатерина решительно выбрала идею – исключительно мужской поступок, символизирующий мужскую мотивацию власти. Что же касается других мужчин, классическим примером может служить Станислав Понятовский: сделав его королем Польши и управляя этим государством по своему усмотрению, она легко вытеснила его из числа тех, с кем готова была делиться мыслями. Возможно, наиболее сильным характером в ее окружении был Григорий Орлов, и возможно, она сделалась бы его покорной женой и рабыней, если бы это было допустимо; но она была властительницей если не половины цивилизованного мира, то его четверти, и не могла позволить себе подпасть под чье бы то ни было влияние. Она слишком хорошо знала: те женщины, которые правили по-женски, как, например, Елизавета, вошли в историю как никчемные политики или вовсе лишились власти. Это поддерживало в Екатерине желание пройти свой путь до конца, без истинной любви, с глубокой, никогда не заживающей раной в пустеющем сердце и мыслями воителя и преобразователя карты мира.

И она прошла этот путь, нередко проявляя слабость, спотыкаясь и совершая непростительные ошибки. Однако она действовала всегда живо, очень увлеченно, почти мгновенно вникая в суть происходящего, никогда не страшась корректировок и признания своих промахов. В довершение всего Екатерина Вторая проявляла себя правительницей с невероятно твердой волей и последовательной стратегической линией – именно эти качества вкупе с многочисленными элементами искусного представления себя в несоизмеримо лучшем свете в глазах всех прослоек населения России и Европы обеспечили ей признание потомков и выполнение исторической миссии, как и щедрое прощение всех ее грехов.