Глава 1 «Мужчины в юбках»


...

Елена Блаватская

Есть путь крутой и тернистый, полный всевозможных опасностей, – но все же путь; и ведет он к Сердцу Вселенной. Я могу рассказать, как найти Тех, кто покажет вам тайный путь, ведущий только вовнутрь… Того, кто неустанно пробивается вперед, ждет награда несказуемая: сила даровать человечеству благословение и спасение. Того же, кто терпит неудачу, ждут другие жизни, в которых может прийти успех.

Елена Блаватская, запись, найденная в ящике письменного стола после смерти

Меня не заботит общественное мнение.

Елена Блаватская

12 августа 1831 года – 8 мая 1891 года

Символ женской философской и интеллектуальной свободы XIX века

Елена Блаватская являет собой необычный и крайне специфический для восприятия образ женщины-отступницы, колоритность которого в значительной степени предопределена фантастическими психическими возможностями, величественной духовностью и изумляющей силой интеллекта. Ее влияние на развитие человечества при всей противоречивости и сложности «Тайной доктрины» настолько ощутимо, что можно с полным основанием утверждать: эта неистовая женщина шла параллельным путем с самой цивилизацией, не без успеха пытаясь внушить Человеку, что развитие его собственного внутреннего мира гораздо важнее достижений науки и техники. Не отвергая и не противопоставляя гулкий бой часов цивилизации тихому тиканью внутреннего духовного хронометра каждого жителя планеты, она предлагала путь развития личности, верховенство духовных ценностей и объединение различных культур под эгидой всеобщей духовной гармонии и совершенства.

Вполне естественно, что попытки создания некоего духовного сообщества планетарного масштаба, чувствительного к высшим формам знаний и принимающего наличие таких форм существования человеческой энергии, которые кажутся сверхъестественными, неизменно наталкивалось на возводимые обществом преграды. То, что делала Блаватская в восприятии современников, казалось многократным нарушением устоев. Во-первых, она презрела отводимую женщинам роль, с легкостью разорвав такие общественные цепи, как брак, зависимость женщины от родительского благословения, запреты на свободу передвижения. Во-вторых, продемонстрировала уникальную стратегию достижения успеха, противопоставив свой пылкий и беспокойный дух общественному мнению. Это был гигантский вызов обществу XIX века. Наконец, небывалая одержимость этой женщины привела ее к созданию собственного движения, лучезарной целью которого было «достижение божественного озарения» и обретение силы, кажущейся сверхчеловеческой. Этого общество простить ей не могло. Организовывая травлю и пытаясь трактовать созданное Еленой Блаватской движение как обычную школу психологии, оно вело борьбу с отступницей, одновременно страшась тех феноменальных способностей, которыми, безусловно, обладала эта неординарная женщина. Но она самостоятельно наделила себя мессианской функцией и в меру физических сил и отведенного Природой срока выполнила свою задачу, расширив, среди прочего, представления общества о возможностях женщины, ее роли и праве на самоопределение.

Нет смысла сводить изучение деятельности Елены Блаватской к попыткам выяснить уровень ее психических сил и найти подтверждение ее общественно-культурного влияния лишь в оккультном и мистическом контексте деятельности. Ее способности на самом деле были только опорной точкой движения, базисом, на котором сформирована мощь нетрадиционной философии. Психические силы в ее понимании служили дополнением развития духовного начала личности, а настойчивое убеждение людей в существовании «иных уровней бытия» связано с неослабевающим желанием обратить взор Человека вовнутрь себя, а не только на плоды цивилизации, которые всегда лишь разлагали обывателя. Не стоит также полагать, что деятельность этой в высшей степени противоречивой натуры может быть поставлена в рамки некой последовательности – в этом еще одна, возможно самая удивительная, загадка женщины, сумевшей оставить после себя такой заметный и впечатляющий след.

Вполне вероятно, эта женщина была великим медиумом, призванным скорректировать направление развития цивилизации, а может быть, подобно Карлу Юнгу, она сумела виртуозно обрамить религиозные догмы в очаровывающую людей мистическую рамку; тонко чувствуя психический настрой собеседника, создавать новые таинственные и сакраментальные формы, направленные на поддержание и развитие экспрессии, сотканной из мистических нитей учения о мировом братстве. Не пытаясь исследовать слабо поддающиеся объяснению способности Блаватской и не отвергая их, сосредоточим внимание на жизненной стратегии внедрения ею своих идей в жизнь, ибо отсутствие такой стратегии предопределило бы безвестность Елены Блаватской даже при наличии феноменального и необъяснимого дара Природы, перед которым человек всегда склонял голову и даже падал ниц в ожидании великого магического знамения. В конце концов, даже современники Блаватской свидетельствуют о немалом количестве медиумов, поражавших воображение обычных людей. Но никому из них не удалось достичь такого уровня влияния на мировое сообщество, как Елене Блаватской, и никто из них не сумел оставить миру такое материализованное наследие, побуждающее к самосовершенствованию и укреплению духовного – того, чего так не хватает современному человеку, который, несмотря на достижения в компьютерной технике, космические корабли и безумные скорости, так и не постиг тайн собственного внутреннего мира, не осознал величия духовности и не проник в тайны высших психических сил.

Восемнадцать книг-биографий Елены Блаватской, многочисленные переиздания ее «Тайной доктрины» и переводы трудов на все европейские языки, а также на языки арабского и азиатского мира свидетельствуют о том, что эта женщина действительно внесла в существующий мир свое собственное зерно, наполненное новыми знаниями, сакраментальным смыслом и проникнутое великой идеей развития Человека. Это зерно проросло ныне, продолжая воздействовать на коллективный разум планеты, стремясь изменить самосознание человека и изгнать из его естества гнусное наследие цивилизации, которое развивается параллельно техническому преобразованию мира.

Юный медиум с мятежной душой

Невероятно сосредоточенная и впечатлительная девочка поражала окружающих с ранних лет. И даже не столько своеобразием чувствительности, странным пониманием устройства мироздания и необычайными способностями, сколько своим откровенно отрешенным характером. Она с детства вела себя с крайней эксцентричностью и неслыханной для девочки самостоятельностью, что в значительной степени являлось следствием тяжелой кочевой жизни с родителями.

Истоки ее ранней самостоятельности и совершенно не-женской мотивации становятся вполне объяснимыми при пристальном взгляде на внутренний мир семьи, в которой она родилась, и условия, в которых она формировалась. Ее отец, Петр фон Ган, был артиллерийским офицером, полностью зависимым от Фортуны, которая диктовала назначения и приказы, подчиняла своей воле передвижения армий и военных частей. Под военную трубу, зовущую его в очередной поход, была вынуждена подстраиваться и вся семья, кочуя от гарнизона к гарнизону.

Наиболее важным для формирования характера девочки стал тот факт, что ее мать, Елена фон Ган, сумела продемонстрировать тихий, но достаточно ярко выраженный протест против своей жестокой и мизерной роли, отведенной судьбой. Жизнь этой интеллигентной привлекательной женщины, обладавшей редкой и тонкой чувствительностью, получившей аристократическое воспитание и великолепное образование, омрачалась не столько жестокой необходимостью быть тенью своего мужа, сколько подавлением избранным мужчиной ее возвышенного восприятия мира. Как большинство военных, фон Ган, в котором текла немецкая кровь, а принципы традиционного немецкого порядка казались незыблемыми, был неисправимым прагматиком, для которого внутренний мир и чувства близкого человека были так же далеки, как проблемы обитания белых медведей за Полярным кругом. Там, где от него ожидалось сопереживание и участие, были лишь ирония и удивительное отсутствие такта, перерастающие порой в насмешки или, еще хуже, в грубые сардонические выпады, ранящие сердце, словно шпага фехтовальщика. Поэтому радость от ощущения себя женщиной-подругой и женщиной-матерью постепенно умерла в Елене фон Ган после множества бессмысленных переездов и осознания неудачного брака. Обманутые ожидания семейной жизни, может быть, не сыграли бы такой решающей роли, если бы с ними не оказалась тесно связана смерть новорожденного сына. Это потрясло молодую женщину, окончательно подорвав ее веру в необходимость покорного продолжения такого унылого жизненного сюжета. Самой Елене Блаватской в то время было меньше трех лет, но это событие оставило в ее психике такой же неизгладимый рубец, как и детские наблюдения за исступленной внутренней борьбой матери. Беспокойство и фатализм материнской судьбы, конечно, отпечатались на сознании маленькой девочки. По всей видимости, уже тогда формирующийся детский рассудок фиксировал неприятие такой судьбы, получая от изобретательной матери целительные инъекции чувствительности, приобретающие после синтеза контуры вожделенной свободы и активности. Девочке передалась и повышенная чувствительность матери к восприятию окружающего мира, и непреодолимое желание самовыражаться. Ответом перевозбужденной психики стали ранние истерические состояния, а по некоторым свидетельствам, с девочкой случались даже припадки, судороги и галлюцинации.

Словно выражая несогласие с положением жены, преданно следующей по жизни за мужем, заботливо и безропотно взращивающей потомство, мать Елены Блаватской обратилась к интеллектуальному оружию как к немой, но очень яркой форме протеста. Обладая многими способностями, среди которых наиболее важными оказались энергичность и воля к жизни, одухотворенная женщина начала сосредоточенно писать, демонстрируя окружающим оборотную сторону женской натуры, широту мышления и творческого полета. Ее произведения, наполненные духом женственности и скорбью за отводимую роль, успешно печатались в столичных изданиях и были достаточно высоко оценены в мире литературной критики. Некоторые труды аналитики оценивали как крик души, повествования о своей горькой судьбе. Ее собственные чувства выражались через страдания героинь-женщин в несчастливом браке… Так оно и было, а писательская деятельность порой больше была психоаналитическим снадобьем, разговором с невидимым врачевателем, нежели методом самовыражения. Она также была способом тихого протеста против традиционной женской роли. «Все, чему с детства поклонялась я, было осмеяно его холодным рассудком; все, что я чтила как святость, представили мне в жалком и пошлом виде», – исповедовалась Елна фон Ган через образ героини в одном из своих произведений. Хотя, среди прочего, писательница, скитавшаяся по дальним гарнизонам, получала гонорары, что само по себе было не меньшим вызовом окружающим, чем литературные пробы. Примечателен, кстати, факт, что гонорары за ее произведения тотчас тратились на образование девочек. Фактически, она ненавязчиво указала двум дочерям – Елене и родившейся после смерти брата Александра Вере, что существует путь к самостоятельному выбору. Но она все же была слишком слаба духовно и физически, чтобы попытаться открыто пойти наперекор обществу. Путы традиции и власть общественного мнения были невероятно могучими, приковывали женщин тяжелыми невидимыми цепями к жизненным устоям мужа, необходимости воспитания детей. И наконец, элементарная финансовая зависимость от мужчин, а также боязнь оказаться изгоем общества заставляли даже сильных духом женщин склонять голову перед требованиями эпохи.

Материнские уроки не прошли даром для старших детей – позже не только Елена Блаватская, но и Вера Желиховская станет писательницей, повторив путь своей матери, хотя и совмещая его с традиционной женской ролью хранительницы очага и воспитательницы потомства. Главным потрясением детства и окончательной вехой взросления для десятилетней Елены оказалась неожиданная смерть матери в возрасте двадцати восьми лет. Ранняя утрата резко обострила восприимчивость девочки, ускорила процесс взросления, разбудив в душе трогательный симбиоз безрассудной смелости и резкой нетерпимости к людям. Эта форма протеста чаще всего выражалась в высказываниях в лицо собеседнику всего, что она о нем думала. Ее душу переполняли бунтарские мотивы, неосознанная месть живому миру за неоправданную смерть любимого человека, переросшая со временем в неукротимость и игнорирование общественно значимых табу. В маленьком сердце на долгие годы поселилась нелюбовь к людям и Богу, взращивающая зерно небывалого эгоизма и сардонического отношения к окружающему миру. Как никогда ранее, она принялась за поиски иного мира, существующего параллельно с реальным. Ее тонкая, еще детская чувствительность и необычайная впечатлительность привели к тому, что девочка стала выдавать воображаемые образы за реальные знания потустороннего и неведомого…

Не менее важной в формировании Елены оказалась роль бабушки по материнской линии, чье социальное положение позволяло дать внучкам фундаментальное образование. Изучение языков, литературы, географии и истории было основательным и многогранным, а в высшей степени эмоциональное восприятие Еленой услышанного, увиденного или прочитанного говорит не только об уникальной впечатлительности, но и о растущей сосредоточенности. Прекрасно и без видимых шероховатостей сходясь с другими детьми, девочка все чаще предпочитала одиночество и самостоятельное созерцание мироздания: ассоциативное мышление и невероятное по размаху воображение вполне заменяли ей живое общение со сверстниками. В то время окружающие отметили просто фантастическую память Елены, ее необычное влечение к тайному и мистическому, а также некоторые происшествия, полуреальные и мало объяснимые для обычного человека. Взрослея, она все больше углублялась в чтение, и даже самый близкий ей человек – сестра Вера – признавалась, что особой дружбы между ними не существовало. Сосредоточенность на себе и своих ощущениях способствовала развитию фанатической любви к книгам, которые Елена поглощала сотнями: вымышленный мир, где царили воинственные и благородные образы и чарующими вспышками мелькали фрагменты цивилизации, был колоритнее и изысканнее напыщенной и лицемерной реальности. Грани ее чувствительности были такими нечеткими; они то возникали, то исчезали, переплетая вымысел с реальными образами, давая пищу для шокирующей окружающих необъяснимой информации…

Мятежная, свободолюбивая и крайне своевольная натура стремительно взрослеющей Елены полностью проявилась после переезда всей семьи в Грузию, когда она сама неожиданно спровоцировала стареющего чиновника Никифора Блаватского сделать ей предложение. Ее поступок обескуражил родных, но еще больше они были шокированы событиями, последовавшими за официальным замужеством Елены, которой еще не было восемнадцати. Тогда стало ясно, что она явно не собиралась опутывать себя теми же цепями, что когда-то покорно приняла ее мать. Скорее, в действиях девушки легче усмотреть изощренную месть обществу, поставившему мужское начало выше женского. Это странное доказательство собственной самодостаточности имело особую важность для самой Елены: она силой воли уравняла себя в правах с мужским миром. После такого эксцентричного шага она могла безропотно двигаться дальше по жизни – одинокой и одухотворенной, как бы паря над сотворенными обществом идеалами и моральными принципами. В какой-то степени история с замужеством явилась более экспрессивным продолжением девичьего самоутверждения Елены, странного по сути, выражавшегося в оскорблении достойных представителей светского общества и в открыто демонстрируемом презрении к самим устоям морали и общественным правилам. Но эти действия вполне понятны с точки зрения внутренней психологической борьбы, результатом которой должна была стать самоидентификация, самооценка психически самодостаточного человека – в пику общественным нормам ущемленной и зависимой женщины в консервативной России. Небезынтересно, что Блаватская с отвращением относилась даже к внешним формам существования светского общества: наряды, балы и украшения казались ей губительными эрзацами духовной гармонии, попытками упрятать под бутафорией нелепость и примитивность существования человека.

Елена в свои семнадцать точно знала, что не повторит судьбу своей матери!

По свидетельству сестры Веры, уже после свадьбы молодая жена высокопоставленного чиновника Кавказа собиралась бежать в Иран, но была выдана мужу. Автор детальной биографии Блаватской Сильвия Крэнстон утверждает, что в течение почти трех месяцев, которые после этого Елена провела с мужем под одной крышей, она не позволила ему прикоснуться к себе. Затем она организовала умопомрачительный побег, после чего, обманув законного супруга и всю родню, получила то, к чему вожделенно стремилась: оказалась единовластным владельцем собственной судьбы. Без средств, без покровителей, без особенной четко сформулированной цели. Но это ее не смущало, она совершила главный шаг в своей жизни – бегство от уготованной обществом роли, достигнув нулевого рубежа – полной свободы действий.