Глава 7. Мальчики в школе


...

Куда исчез мужчина-воспитатель? Материал к размышлению

Подойди ко мне, мальчик, не бойся.

Николай Рерих

Одной из самых сложных проблем школы всегда была сексуальность. Европейская школа первоначально была религиозной, учились в ней одни мальчики, а преподавали исключительно мужчины, причем молча предполагалось, что ни те, ни другие пола не имеют. Нередкие гомосексуальные скандалы считались чем-то исключительным и замалчивались как «неназываемый порок». Как только школа стала светской и в ней наряду с учителями появились учительницы, возникло много новых проблем.

Пол учителя – чрезвычайно важный фактор школьной жизни. Поскольку школьная учительница символизирует не материнскую любовь, как няня или гувернантка, а отцовскую власть, она проблематизирует в сознании мальчика всю систему гендерной иерархии. С одной стороны, подчиняться женщине мальчику унизительно, он обязан сопротивляться и, как минимум, проверить эту власть на прочность. С другой стороны, молодая и привлекательная учительница часто становится для мальчика-подростка объектом любви или вожделения, и сама она может испытывать к юноше такие же чувства. Мировая мифология и литература полны трагических историй о романах мальчиков с мачехами, по сравнению с которыми связь с учительницей выглядит вообще безгрешной.

Идея бесполости учителя столь же почтенна, сколь и абсурдна. Хотят они того или нет, молодые учителя всегда вызывают к себе любопытство и эротический интерес у подростков противоположного пола, создавая им (и себе) множество больших и мелких проблем. Я хорошо помню послевоенные ленинградские школы. В 206-й мужской школе молодая симпатичная учительница однажды покрасила волосы. Первый человек, которого она встретила в школе, был пожилой мужчина-директор, который сказал ей: «Вы с ума сошли!» Когда она вошла в свой 8-й класс, тот был уже перегорожен доской с надписью: «Наша слива стала сива!» Между прочим, это были хорошие, интеллигентные мальчики, и учительницу они любили. Потом в классе и в учительской, независимо друг от друга, долго спорили о том, имеет ли право учительница на личную жизнь, как ей следует одеваться и могут ли ученики навязывать ей свои вкусы. Мальчики свою ошибку осознали и покаялись. Пожилые учительницы остались при мнении, что ни моде, ни косметике в школе не место.

Молодой женщине не всегда легко правильно отреагировать на совершенно естественные мальчишеские поступки. В другой мужской школе, тоже в 8-м классе, молодая учительница заметила, как один мальчик передает другому какую-то записку, и потребовала ее отдать. Ребята всячески сопротивлялись, но учительница настояла на своем. Развернув листок, она увидела порнографический рисунок, решила, что изобразили ее (мальчишки клялись, что нет, и я им верю, хотя это не имеет никакого значения), покраснела, вышла из класса и отказалась от классного руководства. Конечно, это была грубая педагогическая ошибка: можно добиваться порядка на уроке, но никогда нельзя читать записки, адресованные кому-то другому. Опытный директор все это объяснил, мальчишки искренне каялись, учительницу они очень любили, но преодолеть шок она не смогла.

А если возникают серьезные влюбленности? Разумеется, это не положено, но сердцу не прикажешь. В конце 1960-х годов трагическая история любви 31-летней учительницы Габриэль Рюссье и 16,5-летнего лицеиста Кристиана Росси вызвала во Франции скандал национального масштаба и послужила основой для замечательного фильма Андре Кайятта «Умереть от любви?» с великой Анни Жирардо в главной роли (кто не видел – очень рекомендую).

В СССР этой теме было посвящено знаменитое стихотворение Андрея Вознесенского «Елена Сергеевна» (1958):

Борька – Любку, Чубук – двух Мил,
а он учителку полюбил!

Елена Сергеевна, ах, она…
(Ленка по уши влюблена!)

Елена Сергеевна входит в класс.
(«Милый!» – Ленка кричит из глаз.)

Елена Сергеевна ведет урок.
(Ленка, вспыхнув, крошит мелок.)

Понимая, не понимая,
точно в церкви или в кино,
мы взирали, как над пеналами
шло таинственное
о н о…

Что им делать, таким двоим?
Мы не ведаем, что творим.
Педсоветы сидят:
«Учтите,
вы советский никак учитель!

На Смоленской вас вместе видели…»
Как возмездье, грядут родители.
Ленка-хищница, Ленка-мразь,
ты ребенка втоптала в грязь!

«О, спасибо, моя учительница,
за твою высоту лучистую,
как сквозь первый ночной снежок
я затверживал твой урок,

и сейчас, как звон выручалочки,
из жемчужных уплывших стран
окликает меня англичаночка:
«Проспишь алгебру,
мальчуган…»

Ленка, милая, Ленка – где?
Ленка где-то в Алма-Ате.
Ленку сшибли, как птицу влет…

Елена Сергеевна водку пьет.


До тех пор, пока общество пытается «заклясть» подростковую сексуальность, а в учителях видит бесполых стражей порядка либо потенциальных соблазнителей, такие трагедии неотвратимы. О них упоминает Е. А. Ямбург в книге «Педагогический декамерон» (2008).

Положение мужчины-учителя еще сложнее. Если есть в истории воспитания какой-то бесспорно установленный факт, так это то, что мальчиков всегда и всюду обучали и воспитывали не женщины, а мужчины. Где они сегодня? О феминизации школы и педагогики криком кричат во всем мире.

В России в 2002 г. мужчины составляли менее 14 % школьных учителей (Зборовский, Шуклина, 2005). Процент школьных администраторов значительно выше. Если мы начнем вспоминать знаменитых учителей, также возникнут мужские имена: Александр Тубельский, Евгений Ямбург, Владимир Караковский, Шалва Амонашвили, Владимир Католиков. Звание лучшего учителя года часто получают мужчины. Их тепло вспоминают бывшие ученики. Значит, мужчины могут быть учителями? Почему же их так мало?

Вот небольшая статистика (Drudy, 2008).

В США каждый четвертый учитель – мужчина (данные 2003–2004 гг.), но в младших классах мужчины преподают редко, эта работа считается женской. В начальной школе 88 % учителей и 60 % директоров – женщины, среди учителей младших классов 98 % женщин. Эти цифры почти не менялись 40 лет, число мужчин даже уменьшается. По другим данным, число мужчин-учителей в начальной школе за 20 лет (с 1981 г.) снизилось с 18 до 9 %. В средних классах мужчины в 1986 г. составляли половину, теперь только 35 % учителей.

В Англии в 2007 г. с ужасом обнаружили, что соотношение женщин и мужчин среди учителей 13:1.

Китай озабочен уходом воспитателей-мужчин из детских садов.

В Австралии процент мужчин-учителей в начальной школе между 1984 и 2002 гг. снизился с 30 до 21 %. В качестве причин, кроме низкой зарплаты, мужчины называют отрицательное отношение семьи и друзей, повышенный риск быть заподозренным в сексуальных отклонениях, упрощенное понимание роли «мужской модели» в образовании.

В Новой Зеландии в 1956 г. мужчины составляли 42 % учителей начальных школ, в 2005-м их доля снизилась до 18 %.

В 25 странах Евросоюза в 2003 г. в дошкольных учреждениях доля женщин составляла 96 %, в начальной школе – 80, в средних классах – 65 и в старших классах – 52 % (EducationataGlance, 2005). По данным на 8 марта 2008 г., в Евросоюзе среди учителей младших и средних классов 70 % составляют женщины, а в старших классах 60 % учителей – мужчины.

В Германии в 2006 г. в дошкольных учреждениях женщины составляли 98,3 % воспитателей, в начальной школе – 82,9 % учителей (Zerle, 2008). Годом раньше среди учителей начальных классов женщины составляли 85 %, в средних классах (Hauptschule) – 57 %, в гимназии – 52 %.

Парадоксальная ситуация сложилась в сфере социальной работы с детьми (Fendlichetal., 2006). В 1974 г. 84 % работавших в ней составляли женщины, в 2002 г. их стало 87 %. Это «женская профессия в мужском царстве». Может быть, это не так уж важно? Но мальчики и молодые мужчины бывают получателями социальной помощи значительно чаще, чем девочки и женщины (58 % против 42). В сфере консультативной помощи процентное соотношение мужчин и женщин составляет 56:44, а среди получателей амбулаторной помощи мальчиков аж 70 %. То есть в социальной помощи нуждаются мужчины, а оказывают ее преимущественно женщины. Для мальчиков-подростков это психологически неприемлемо.


О гендерном разрыве и сегрегации в сфере образования говорят в ООН и в ЮНЕСКО. В мае 2008 г. в Гонолулу прошел первый Всемирный рабочий форум о роли мужчин в раннем образовании детей (Working Forum on Men in Early Childhood Education); представители 12 стран серьезно обсуждали вопрос о гендерном равенстве и о том, что препятствует мужчинам реализовать свой педагогический потенциал. В 2009 г. встреча повторится.

Теме, почему мужчины не идут работать с детьми, посвящено много специальных, в том числе экономических, исследований. Называются разные причины: низкая зарплата, ограниченные возможности профессионального роста, стереотип, что это «немужская работа», и связанные с ним «неформальные ограничения». В связи с этим возникают и психолого-педагогические вопросы. Нуждаются ли мальчики в учителях-мужчинах для улучшения успеваемости? Нуждаются ли мальчики в учителях-мужчинах как в ролевых моделях, и, простите, что это, собственно, значит? Являются ли учительницы менее компетентными, чем учителя? Как сказывается феминизация образования на престиже учительской профессии? На эти вопросы нет однозначных ответов, в разных странах ситуация неодинакова, но всюду есть проблемы (Drudy, 2008).

Культурно-психологические проблемы даже сложнее экономических. В условиях растущей безотцовщины никто не сомневается в том, что учителя-мужчины нужны школе не только как профессионалы-предметники, но и как ролевые модели. Однако в школе, как и в обществе, мужскую роль часто понимают крайне упрощенно. При опросе 169 директоров новозеландских начальных школ 94 % директоров-мужчин и 87 % директоров-женщин сказали, что школы нуждаются в мужских ролевых моделях. Но маскулинность сплошь и рядом понимается лишь как физическая сила, умение играть в футбол и водить мальчиков в походы. Каждому второму мужчине-учителю отказывают в приеме на работу, потому что у них вялые рукопожатия или во время интервью они показались слишком эмоциональными. Директора школ определенно предпочитают в качестве ролевых моделей для мальчиков «качков» и «мачо» (Cushman, 2008). Неужели это всё, на что способны мужчины и в чем нуждаются мальчики? А как насчет любви и ласки?

В 2008 г. в Англии профессионально опросили 800 взрослых мужчин, что они думают о роли мужчин-наставников в развитии мальчиков. 35 % опрошенных сказали, что мужчина-учитель в начальной школе побудил их лучше учиться. 50 % сказали, что в случаях травли со стороны одноклассников им было легче обратиться к мужчине-учителю. 49 % опрошенных было легче обсуждать с мужчиной социальные проблемы (SkyNews. September 2008). Но мужчины не идут работать в начальную школу. Как выразился министр просвещения теневого кабинета консервативной партии Борис Джонсон, «истерический страх перед педофилами мешает мужчинам становиться учителями» (Education Guardian. March 20. 2007).

Мальчику-подростку, особенно если у него нет отца или прохладные отношения с ним, очень нужен доброжелательный наставник-мужчина, с которым он мог бы по душам поговорить или хотя бы помечтать о такой возможности. О своих любимых учителях мальчики помнят всю жизнь. «Я никогда не поверял ему сердечных тайн, не имел даже надлежащей свободы в разговоре с ним, но при всем том одна мысль – быть с ним, говорить с ним – делала меня счастливым, и после свидания с ним, и особенно после вечера, проведенного с ним наедине, я долго-долго наслаждался воспоминанием и долго был под влиянием обаятельного голоса и обращения… Для него я готов был сделать все, не рассуждая о последствиях», – писал Н. А. Добролюбов о своем семинарском учителе И. М. Сладкопевцеве (Добролюбов, 1964. Т. 8. С. 441). Эта привязанность сохранилась и после отъезда Сладкопевцева из города.

Увы, в современных детских учреждениях мужчина-учитель изначально подозревается в том, что он потенциальный насильник или совратитель. Он не смеет ни трогать детей, ни возиться с ними, ни, тем более, проявлять к ним нежность (Sargent, 2000). Это заставляет его держаться настороже, выглядеть суше и строже, чем это ему свойственно.

Школьник для учителя вроде животного в клетке с надписью: «Не дразнить, не кормить и руками не трогать!».

Особенно нелепы и патогенны запреты на прикосновение (Piper, Powell, Smith, 2006). Прикосновение – важнейшая, а порой и единственная форма передачи эмоционального тепла, тем более для мальчиков, у которых вербальные контакты затруднены. В 1959 г. я участвовал в горном походе по Карпатам с большой группой школьников, которым руководил мой старый приятель. Осенью мы все собрались в Доме пионера и школьника. Ребята пришли нарядные, мальчики в костюмах и при галстуках. И вдруг ко мне подходит девятиклассник и вместо приветствия нагибает голову и шутливо бодает меня в грудь. В контексте официальной встречи это выглядело странно. А как иначе мальчик мог выразить свои чувства? Сказать, что он рад меня видеть? Таких слов нет в мальчишеском словаре. Обнять? Еще более неуместно. Поэтому он просто ласково боднул меня, как теленок. Языком прикосновений в общении с детьми любого пола широко пользуются и взрослые, когда хотят продемонстрировать поддержку и покровительство. Если все подобные жесты трактовать как проявления сексуальности, дети недобирают необходимой им ласки, а мягкие, внимательные мужчины, в которых больше всего нуждается школа, из нее уходят.

Нормативный «Мужчина с Большой Буквы» не только Воин, но и Пророк, Наставник, Учитель, всё это – разные ипостаси отцовства в широком понимании этого слова. Символическое отцовство, когда мужчина воспитывает «чужих» детей, существует везде и всюду. Социальная потребность общества в мужчине-воспитателе материализуется в психологической потребности взрослого мужчины быть наставником, духовным гуру, вождем или мастером, передающим свой жизненный опыт следующим поколениям мальчиков. В традиционных обществах эти отношения так или иначе институционализировались, имели свою законную и даже сакральную нишу. В современные формально-бюрократические образовательные институты они не вписываются. Попытки вернуть в школу мужчину-учителя блокируются:

а) низкой оплатой педагогического труда, с которой мужчина не может согласиться (для женщин эта роль традиционна и потому хотя бы неунизительна),

б) гендерными стереотипами и идеологической подозрительностью («Чего ради этот человек занимается немужской работой? Не научит ли он наших детей плохому?»),

в) родительской ревностью («Почему чужой мужчина значит для моего ребенка больше, чем я?»),

г) сексофобией и гомофобией, из-за которых интерес мужчины к детям автоматически вызывает подозрения в педофилии или гомосексуальности.

Для многих мужчин общение и работа с детьми психологически компенсаторны. Сорок с лишним лет назад, потратив неделю на изучение биобиблиографических справочников, я нашел, что среди великих педагогов прошлого (все они были мужчинами – ни философия воспитания, ни практическая педагогика до XX в. нигде не считались женской работой) было непропорционально много холостяков и людей с несложившейся семейной жизнью. Но любовь к детям не синоним педо– или эфебофилии; она может удовлетворять самые разные личностные потребности, даже если выразить их не в «высоких», вроде желания распространять истинную веру или научную истину, а в эгоистических терминах.

Один мужчина, сознательно или бессознательно, ищет и находит у детей недостающее ему эмоциональное тепло.

Другой удовлетворяет свои властные амбиции: стать вождем и кумиром подростков проще, чем приобрести власть над ровесниками.

Третий получает удовольствие от самого процесса обучения и воспитания.

Четвертый сам остается вечным подростком, которому в детском обществе уютнее, чем среди взрослых.

Психология bookap

У пятого гипертрофированы отцовские чувства, собственных детей ему мало, или с ними что-то не получается.

Отлучение этих, совершенно разных, мужчин от воспитания и обучения детей не приносит пользы ни им, ни детям, ни обществу. Однако люди, одержимые страхом перед гомосексуальностью, верят любому слуху.