Глава 8. Мальчики в социуме


...

Когда заканчивается мальчишество?

Я услыхал, как мама и папа говорили о том, кем я буду, когда вырасту и стану взрослым мужчиной. А я вовсе не хочу становиться взрослым мужчиной. Я хочу всегда быть маленьким и играть.

Джеймс Барри

Не претендуя на научность, можно сказать, что все особи мужского пола сначала бывают мальчиками (очень разными мальчиками!), а потом взрослеют (мужают) и становятся мужчинами. В своей сугубо домашней, кухонной философии я подразделяю их на три больших типа: мужиков, вечных мальчиков и мужчин.

Самая многочисленная категория, мужики,  – это бывшие мальчики, которые успешно справились с задачей формирования маскулинности, реализовались сексуально и в какой-то предметной деятельности, добились определенного общественного положения, чувствуют себя достаточно ответственными и сильными, избавились от страха самозванства и имеют основания считать себя состоявшимися, «настоящими». Но ценой этого успеха часто бывает эмоциональная и эстетическая приземленность и грубость (другой смысловой оттенок слова «мужик»), от которых страдают их близкие и дети, а порой, особенно в кризисных ситуациях, и они сами.

Вечные мальчики сохраняют мальчишескую живость, поисковую активность, открытость новому опыту, авантюрность и некоторые другие качества, которые делают их привлекательными в общении. Но для долгосрочного социального успеха им недостает настойчивости и ответственности, что негативно сказывается на их деловой карьере и особенно на семейной жизни. Среди них много холостяков. Хотя многие им симпатизируют, мало кто принимает их всерьез. Их общественное положение и субъективное благополучие зависят главным образом от того, удастся ли им после ухода из родительской семьи найти себе новых покровителей или покровительниц. Так или иначе это сказывается на их самоуважении.

Наконец, мужчинами я называю довольно редкую породу мягких мужчин, которые становятся таковыми не вследствие слабости, а благодаря своей силе. Рано обретя внутреннюю самостоятельность, эти люди не нуждаются в демонстрации силы, чем постоянно занимаются мальчики, не чувствуют себя самозванцами, могут быть в разных ролях и ситуациях разными, позволять себе доброту и великодушие и чувствовать себя выше стереотипов массового сознания.

Разумеется, это типология ненаучна. На самом деле вариантов и вариаций взросления и взрослости значительно больше, они зависят и от природных задатков, и от характера социализации, и от особенностей индивидуального жизненного пути. Иногда будущий тип мужчины отчетливо виден уже в детстве, а порой оказывается приятной (или неприятной) неожиданностью.

Лонгитюдные исследования давно уже показали, что личностные черты, как и сами индивиды, обладают неодинаковой степенью изменчивости, так что лучше спрашивать, не «остаются ли люди неизменными?», а «какие люди изменяются, какие – нет и почему?» (См. Кон, 1984, 1987). Например, исследование 116 детей (59 мальчиков и 57 девочек), тестированных в 3, 4, 5, 7 и 11 лет, показало, что 4-летние мальчики, проявившие в краткосрочном лабораторном эксперименте сильный самоконтроль (способность отсрочить удовлетворение непосредственных желаний, противостоять соблазну и т. п.), и семь лет спустя описывались экспертами как способные контролировать свои эмоциональные импульсы, внимательные, умеющие сосредоточиться, рефлексивные, надежные и т. д. Напротив, мальчики, у которых эта способность была наименее развита, и в старших возрастах отличались слабым самоконтролем, были беспокойны, суетливы, эмоционально экспрессивны, агрессивны, раздражительны и неустойчивы, а в стрессовых ситуациях проявляли незрелость.

По данным Калифорнийского лонгитюда, проследившего психическое развитие группы мужчин и женщин с 13–14 до 45 лет, у мужчин самыми устойчивыми оказались такие черты, как пораженчество, готовность смириться с неудачей, высокий уровень притязаний, интеллектуальные интересы и изменчивость настроений, а у женщин – эстетическая чувствительность, жизнерадостность, настойчивость, желание дойти до пределов возможного. Но эти черты существуют не сами по себе. Сравнивая взрослых людей с теми, какими они были в 13–14 лет, Джек Блок статистически выделил пять мужских и шесть женских типов развития личности.

Некоторые из них отличаются высоким постоянством. Например, мужчины, обладающие жизнестойким, самовосстанавливающимся «Я», в 13–14 лет отличались от сверстников повышенной надежностью, продуктивностью, честолюбием, хорошими способностями, широтой интересов, самообладанием, прямотой, дружелюбием, философскими интересами и сравнительной удовлетворенностью собой. Эти черты они сохранили и в 45 лет, утратив лишь часть былого эмоционального тепла и отзывчивости. Такие мужчины высоко ценят независимость и объективность и имеют высокие показатели по шкалам доминантности, принятия себя, субъективного благополучия, интеллектуальной эффективности и психологической настроенности.

Весьма устойчивы и черты неуравновешенных, импульсивных мужчин со слабым самоконтролем. Подростками они отличались бунтарством, болтливостью, любовью к рискованным поступкам и отступлениям от принятого образа мышления, раздражительностью, негативизмом, агрессивностью, слабой контролируемостью. Пониженный самоконтроль, склонность драматизировать свои жизненные ситуации, непредсказуемость и экспрессивность типичны для них и в зрелом возрасте. Они чаще, чем остальные мужчины, меняли свою работу.

Представители третьего мужского типа, с гипертрофированным самоконтролем, в подростковом возрасте отличались повышенной эмоциональной чувствительностью, самоуглубленностью, склонностью к рефлексии. Эти мальчики плохо чувствовали себя в неопределенных ситуациях, не умели быстро менять роли, легко отчаивались в успехе, были зависимы и недоверчивы. Перевалив за сорок, они остались уязвимыми, склонными уходить от возможных фрустраций, испытывать жалость к себе, напряженными, зависимыми и т. п. Среди них самый высокий процент холостяков.

С другой стороны, существует категория мужчин, у которых бурная, напряженная юность сменяется в зрелые, взрослые годы спокойной и размеренной жизнью Ретроспективно (например, психоаналитически) объяснить эти вариации легко, но большой предсказательной силой подобные объяснения не обладают.

Гендерно-возрастные и личностные особенности сказываются и на наших представлениях о самом счастливом времени жизни. Левада-Центр дважды, в 1991 и 2006 гг., спрашивал россиян: «Какой, на ваш взгляд, лучший период в жизни человека?» Предлагались варианты на выбор: детство, подростковый возраст, юность, зрелый возраст, старость. Резких изменений за эти годы не произошло (Левинсон, 2008). В 1991 г. детство признали счастливым 31 %, а в 2006-м – 29 %, подростковый возраст – соответственно 3 и 7 %. Самым экзистенциально привилегированным возрастом оказалась юность, которую выбрали 35 и 40 %. Период 15–19 лет особенно популярен среди 18-24-летних респондентов, респонденты постарше называют лучшими более зрелые годы, прожитые ими недавно. Зрелый возраст и тем более старость оцениваются в целом неблагоприятно.

Любые возрастные самооценки выстраиваются ретроспективно, в свете нашего сегодняшнего представляемого «Я». Большинство опрошенных в 1970-х годах американцев хотели бы быть моложе, чем они есть, но лица младше 35 лет называли лучшими годами жизни 20-летие, старше 35 лет – возраст около 30, а четверть 65-летних отнесли счастливый возраст к периоду между 40 и 50 годами. Не приходится удивляться и отрицательной оценке подросткового возраста, его недаром часто называют «трудным». Две пятых опрошенных 17-летних, 23-25-летних, 48-52-летних и 58-61-летних американцев назвали отрочество и юность самым тяжелым возрастом (Lowenthal et al., 1977).

Ретроспективные оценки в высшей степени индивидуальны. В психологии давно уже высказана мысль, что люди по-разному переживают и оценивают одни и те же фазы жизненного цикла.

Некоторые мужчины (например, Марсель Пруст или Жан Кокто), по выражению Андре Моруа, навсегда «отмечены печатью детства»: они не могут сбросить с себя мягкие оковы детской зависимости от матери, суровый и деятельный мир взрослых остается им внутренне чужд.

Для других лучшее время жизни – кипучая, бурная, переменчивая юность. Многие литературоведы писали о вечно-юношеских чертах миро– и самоощущения Александра Блока. Вечным подростком, который лишь однажды в стихах в авторской речи обозначил свой возраст – «Мне четырнадцать лет…», – назвал Андрей Вознесенский Бориса Пастернака. Сам Пастернак писал в «Охранной грамоте»: «А как невообразимо отрочество, каждому известно. Сколько бы нам потом ни набегало десятков, они бессильны заполнить этот ангар, в который они залетают за воспоминаниями, порознь и кучею, днем и ночью, как учебные аэропланы за бензином. Другими словами, эти годы в нашей жизни составляют часть, превосходящую целое, и Фауст, переживший их дважды, прожил сущую невообразимость, измеряемую только математическим парадоксом» (Пастернак, 1986. С. 195).

Третьи полнее всего раскрываются в конструктивном зрелом возрасте.

Любые положительные или отрицательные оценки возрастных свойств условны и личностно окрашены. Понятие взрослости, если отвлечься от формальных возрастных рамок типа «совершеннолетия» подразумевает, с одной стороны, адаптацию, освобождение от юношеского максимализма и приспособление к жизни, а с другой – творческую активность, самореализацию. Но индивиды обладают этими качествами в разной степени. Проанализировав термины, в которых люди описывали свой переход от юности к взрослости, Бьянка Заззо обнаружила два полюса. Для одних людей «взрослость» означала расширение своего «Я», обогащение сферы деятельности, повышение уровня самоконтроля и ответственности, короче – самореализацию. Другие, наоборот, подчеркивали вынужденное приспособление к обстоятельствам, утрату былой раскованности, свободы в выражении чувств и т. д. (Zazzo, 1969). Взрослость для них не приобретение, а потеря, не самоосуществление, а овеществление. В первом случае налицо активное, творческое «Я», воплощенное в своих деяниях и отношениях с другими людьми, во втором – пассивное, овеществленное «Я», сознающее себя игрушкой внешних сил и обстоятельств.

Нормативные и субъективные критерии зрелости зависят также от профессии, рода занятий, длительности обучения и многого другого. Стадиальные теории морального (Л. Колберг) или личностного (Э. Эриксон) развития постулируют нормативные критерии того, как должно протекать индивидуальное развитие, причем один полюс этой схемы является положительным (приобретения), а другой – отрицательным (потери). Но психология развития на всем протяжении жизненного пути (Life-spandevelopmentalpsychology) доказала, что траектории индивидуального развития всегда бывают разными и любая из них имеет как плюсы, так и минусы. Чем динамичнее общество, тем больше вариантов и вариаций индивидуального развития оно порождает и допускает в качестве «нормальных», хотя не считает их оптимальными.

Новые образы и стереотипы, на которые ориентируется массовое сознание, создают не академические ученые, тяжелодумы и скептики, требующие строгих доказательств и проверок – «Да был ли мальчик-то? Может, мальчика-то и не было?» – а быстрые и яркие журналисты, которые схватывают поверхность явлений, не заботясь об основательности диагноза. В наше время любая молодежная мода или течение мгновенно превращается из поведенческого феномена в новый «тип личности». Сегодня мир оказывается населенным «метросексуалами», завтра их сменяют «асексуалы», послезавтра – «вечные дети», и все эти образы воздействуют на массовое сознание как самореализующиеся прогнозы.

Левада-Центр в 1992 и 2007-м годах задавал россиянам от 18 лет и старше вопрос: «Что такое, на ваш взгляд, детство?» Ответы оказались существенно разными ((Левинсон, 2008):


ris6.jpg


Сдвиги сводятся к трем моментам: 1. Значительно ослабла идеализация детства, ассоциация его с чувством счастья и полноты жизни (снижение с 37 до 5 %). 2. Стала больше подчеркиваться свобода от обязанностей (рост с 1 до 22 %). 3. Ослабло приписываемое детям желание побыстрее вырасти (снижение с 51 до 40 %, хотя эта атрибуция остается главенствующей). Какие из этого можно сделать выводы? Первое: налицо некоторая демифологизация «счастливого детства». Второе: уставшие под бременем повседневных забот взрослые завидуют детской безответственности, «стремление стать ответственным человеком уступило место беззаботности» (Ярская-Смирнова и др., 2008). Но вторая интерпретация выглядит спорной: из того, что взрослые приписывают какие-то свойства детям, не вытекает, что они хотели бы вернуться в детский возраст.

Здесь есть интересная проблема. На Западе много лет существует представление, что современная молодежь, особенно мужская, все чаще ориентируется на образ «вечного ребенка», воплощением которого является герой романа английского писателя Джеймса Барри (1860–1937) Питер Пэн – маленький мальчик, категорически не желавший взрослеть, предпочитая беззаботную жизнь с такими же веселыми «потерянными», выпавшими из социальной коляски возраста, мальчиками в сказочной стране Нетинебудет. Обаятельный образ Питера Пэна привлек к себе симпатии детского, и не только детского, читателя, но психиатры и психологи усмотрели в нем описание опасной болезни – инфантилизма. Под влиянием популярного бестселлера Дэна Кайли «Синдром Питера Пэна» (1983) этот термин стал неофициальным диагнозом поп-психологии, обозначающим социально незрелого взрослого. Наложившись на юнгианский архетип puer aeternus, синдром Питера Пэна обозначает желание мужчины всегда оставаться юным и не принимать на себя ответственности.

Как всегда в поп-психологии, происхождение и признаки синдрома объясняются весьма противоречиво. С одной стороны, его приписывают мальчикам, детство которых было настолько счастливым, что они не хотят и не могут с ним расстаться, с другой стороны – тем, кого матери в детстве недолюбили. Но в любом случае это патология. «Вечные мальчики» не способны к выражению любви; отказываются разделять с кем-либо свои чувства; не способны понять чувства других людей, особенно женщин; испытывают чувства вины и трудности эмоциональной разрядки; не имеют настоящих друзей; легко впадают в панику и чувствуют себя одинокими. Короче говоря, они могут благополучно существовать только в сказочной стране Нетинебудет, в реальной жизни им места нет.

По мере автономизации молодежной культуры и плюрализации мужских идентичностей псевдодиагноз стал обозначением социально-психологического, группового феномена. Английский ученый Эндрю Калькутт в книге «Задержка развития: поп-культура и эрозия взросления» (1998) предположил, что современное общество все более активно демонстрирует свое нежелание взрослеть. Введенный им термин kidult (взрослый ребенок, от английских слов kid– ребенок и adult – взрослый) обозначает людей среднего возраста, подчас вполне карьерно успешных, неплохо зарабатывающих и занимающих достаточно высокое социальное положение, но одновременно увлекающихся сказками, мультфильмами, игрушками и прочими атрибутами детства. Главная черта кидалтов – бегство в детство, уход от стрессов и проблем делового мира в мир иллюзий. Этому соответствуют такие черты и стили поведения, как беззаботность, легкое отношение к жизни, минимум обязательств перед окружающими, неспособность или нежелание рационально воспринимать реальность.

Культ незрелости активно пропагандируется многочисленными молодежными поп-группами и интернет-сайтами, типа британского «Воссоединения друзей» или российских «Одноклассников», пробуждающих у пользователей сентиментальную ностальгию и озабоченность по поводу школьных дней, что прежде было прерогативой пожилых, а сейчас стало забавой для тех, кому чуть более двадцати. Ребячливость, пролонгирование детства и молодости становятся общемировым трендом. Кидалт – это не лузер, сидящий перед компьютером, заваленный пустыми банками из-под пива. Индустрия для кидалтов рассчитана на людей с неплохим доходом – лузерам она недоступна.

Увлечение детскими играми сопровождается уходом из некоторых взрослых занятий. В ряде стран мира отмечен рост числа молодых взрослых, которые возвращаются домой после некоторого периода жизни отдельно (например, во время учебы): доля тех, кто вернулся в отчий дом, выросла с 25 % в 1950-м до 46 % в 2001-м. В Японии 70 % одиноких работающих женщин в возрасте 30–35 лет живут с родителями, в США со своими родителями живут 18 млн 20-34-летних, а это 38 % всех одиноких молодых взрослых. Появился новый термин – «дети-бумеранги». Дело даже не в том, могут ли они жить одни, а в том, что самостоятельность перестала цениться. Такие идеалы, как зрелость, ответственность, преданность, противоречат преобладающей в современной повседневной жизни культуре непостоянства.

Эти тенденции присутствуют и в России, несмотря на ее социальную неустроенность и сравнительную бедность. «Хотя, по большому счету, бедных у нас не убавилось, но тех, кто раньше был готов идти на баррикады, и их детей уже перестала заботить такая "патетическая муть", как отношения режима и оппозиции, свобода слова, социальные проблемы и неравенство. Настало время веселых, непонимающих и бессердечных…» (Ярская-Смирнова и др., 2008).

Самая яркая книга в этом ключе – недавний бестселлер Майкла Киммела «Гайленд: Опасный мир, где мальчики становятся мужчинами» (Kimmel, 2008). Киммел пишет, что переход от подросткового возраста (adolescence) к взрослости (adulthood), который раньше был ясным, последовательным и относительно надежным и завершался в двадцать с небольшим лет, когда молодые мужчины оставляли «детские забавы» и становились отвественными взрослыми, теперь стал более проблематичным и запутанным. Эту новую территорию и одновременно фазу развития, лежащую между 16 и 26 годами, Киммел называет Гайлендом (от слова guys– ребята, парни). Проинтервьюировав около 4 000 старшеклассников, членов студенческих «братств», военных училищ и посетителей молодежных баров, Киммел нашел, что эти молодые люди, называющие себя и друг друга «ребятами» (от отличие от «мальчиков» и «мужчин»), живут в особом игровом мире, независимом от требований родителей и в то же время свободном от «взрослой» ответственности. Они общаются друг с другом без особых обязательств, занимаются сексом, накачивают мускулы, развлекаются техническими играми, посещают спортивные зрелища и т. п. На первый взгляд это всего лишь продление мальчишества, но за ним скрывается рождение нового, более опасного социального мира, со своими собственными увлечениями и занятиями, начиная с обычных видеоигр, спорта и музыки и кончая такими экстремальными вещами, как хейзинг и сексуальное насилие. Обитатели этого перевернутого мира (число мужчин от 16 до 26 лет составляет свыше 22 миллионов, больше 15 % всего мужского населения США) уклоняются от принятия социальной ответственности, откладывают вступление в брак и рождение детей, концентрируют усилия на развлечениях и в то же время чувствуют себя крайне неуверенно. Оставаясь, по сути дела, мальчиками, они прилагают героические усилия, чтобы вопреки очевидности доказать себе и другим, что они «настоящие мужчины», причем эти «доказательства» становятся все более опасными как для окружающих людей, так и для них самих. Сегодняшние «ребята» вынуждены соперничать не только друг с другом, но и с женщинами. Их социально-профессиональное будущее выглядит все более проблематичным. Они сами не знают, когда они «вырастут». Многие социальные переходы, которые раньше осуществлялись в двадцать с небольшим лет, сегодня откладывают до тридцати с лишним лет. Особенно заметна отсрочка такого критерия взрослости, как вступление в брак и рождение детей. По данным американских переписей населения, в 1960 г. к 30 годам состояли в браке и имели детей 77 % женщин и 65 % мужчин, в 2000 г. эти цифры снизились до 46 и 31 %. В отличие от консерваторов Киммел видит в этих сдвигах и положительные моменты, однако новые проблемы нельзя замалчивать и игнорировать.

Прежде всего, возрастные категории и критерии взрослости никогда и нигде не были однозначными (Кон, 2003в), а об их «размывании» говорят уже не первое столетие (см. выше, гл. 1).

Повышение ценности развлекательного, игрового начала жизни – закономерный и положительный результат роста свободы и благосостояния. То, что мужчина больше не желает воспринимать себя только как «производительную силу», «защитника отечества» и «кормильца семьи», не порок, а социальное достижение. Установка на сохранение каких-то детских черт всегда была, есть и будет установкой на креативность.

В мужской жизни игровые практики всегда имели важное значение (женщинам этого не позволяло домашнее рабство). Социально успешные богатые английские джентльмены находили время на какие-то мужские игры, будь то футбол или, в старших возрастах, вист, и относились к ним вполне серьезно. То же и в народной культуре. Если из-за важного футбольного матча премьер может отложить деловую встречу, избиратели его поймут и не сочтут политически незрелым. Ослабление табуирования игрового начала не порок современного общества, а его достижение. Почему социально успешным мужчинам в вист играть можно, а в железную дорогу или в солдатики нельзя? Только потому, что эти занятия – детские? Это то же самое, что осуждать мужчин, которым нравится вышивать гладью, или женщин, играющих в компьютерные игры.

Критерии взрослости и субъективной удовлетворенности жизнью многообразны и многомерны. Разные формы жизнедеятельности могут иметь для личности неодинаковое значение. Для одного главная сфера самореализации – профессиональный труд, для другого – семья, для третьего – общественно-политическая активность, для четвертого – какие-то непрофессиональные увлечения, «хобби». Говоря словами А. Н. Леонтьева, мотивационная сфера личности всегда является многовершинной. В социологическом исследовании под руководством В. А. Ядова (1977), объектом которого были 1 100 инженеров проектно-конструкторских организаций (средний возраст 35 лет), выяснилось, что для примерно 30 % из них главной сферой самореализации является профессиональная деятельность, досуг же сравнительно второстепенен, хотя, если есть время, они «находят, чем заняться». Противоположный полюс составили те, кто главное удовлетворение находит в досуге, и те, для кого «жизнь только и начинается после работы» (таковых оказалось 16 %). Оптимальный, с точки зрения исследователей, вариант, когда люди находят глубокое удовлетворение и в труде, и в досуге, составил около 30 % выборки. Наконец, часть опрошенных, в основном женщины, не нашли себя ни в труде, ни в досуге. Соотношение этих практик и их оценка общественным мнением могут меняться, право выбора остается за личностью. Все согласны с пословицей «Делу время, потехе час», но однозначного разграничения этих понятий нет и быть не может.

Возвращение выросших детей под родительский кров чаще всего объясняется трудностями материального порядка, когда даже успешно работающие представители средних слоев не в состоянии купить себе приличное жилье и создать семейный очаг.

Более позднее вступление в брак или даже отказ от него – следствие не столько социального инфантилизма, сколько расширения сферы сознательного личного выбора. То же нужно сказать и о деторождении.

Психология развития однозначно свидетельствует, что развитие личности происходит гетерохронно, разные мальчики созревают в разных аспектах неодновременно, и это накладывает отпечаток на характер их личности.

Разговоры о «социальном инфантилизме» – сплошь и рядом завуалированные средства властного манипулирования, воздействующие на ребенка так же, как необоснованный психиатрический диагноз. Ушел из нелюбимой школы – «инфантил», сменил работу – «инфантил», не вступил в законный брак – «инфантил». Ключевой пункт здесь не тип решения, а готовность принять за него ответственность.

Массовые социологические опросы не доказывают, что это явление массово.

Международный телевизионный канал Discovery провел большой социологический опрос 12 000 молодых (от 25 до 39 лет) мужчин из 15 европейских стран, включая Россию (Species, a user's guide to young men, 2008). Хотя их жизнь достаточна сложна и напряженна, а установки и ценности разнообразны, социальный инфантилизм и синдром Питера Пэна среди них не преобладают. Самая многочисленная категория молодых мужчин, «современные и на шаг впереди» (34 %), жестко ориентирована на успех и социальные достижения. Вторая, «обремененные обязательствами» (26 %), – это традиционные ответственные кормильцы, носители и защитники семейных ценностей. Третья группа, «эгоцентрики» (26 %), – молодые мужчины, для которых собственное «Я» важнее, чем отношения с другими людьми, которые не особенно стремятся к семейной жизни, но, тем не менее, тоже живут весьма активно, имеют долгосрочные планы и т. д. Лишь последняя группа, «ноль обязательств» (14 %), живет сегодняшним днем, избегает обязательств и ответственности, не хочет работать слишком много, совершенно неамбициозна, редко имеет хобби или интересы, предпочитая просто развлекаться, откладывает брак и появление детей на максимально поздний срок, предпочитает ленивый отдых активному, не чувствует необходимости разбираться в разных вопросах и т. д. Но кто доказал, что раньше таких мужчин не было или было меньше?


Подведем итоги

1. Как и раньше, значительную часть своего времени мальчики-подростки проводят вне семьи и школы, чаще всего – в различных мальчишеских сообществах. Эта часть их жизни слабо подконтрольна или вовсе неподконтрольна взрослым и потому рассматривается ими как сфера социально-педагогического риска.

2. По своему составу, структуре, функциям, характеру деятельности и идеологии подростковые сообщества, субкультуры, тусовки и группировки чрезвычайно разнообразны. Многие из них являются преимущественно или исключительно мужскими, основаны на жестких принципах доминантной маскулинности и способствуют воспитанию у мальчиков чувства групповой принадлежности и дисциплины и одновременно – автономии и противостояния взрослому обществу. Некоторые субкультуры и сообщества связаны с криминальными элементами, но это не всеобщее правило. Любое более или менее серьезное подростково-молодежное сообщество можно понять лишь в конкретно-историческом контексте, в единстве его символических, социально-экономических и социализационных компонентов.

3. Одним из важнейших знаковых гендерно-возрастных моментов молодежной субкультуры являются музыкальные стили, вкусы и пристрастия, вокруг которых выстраиваются другие свойства соответствующих сообществ. Между музыкальными пристрастиями, индивидуальными психологическими свойствами и групповым поведением подросткового сообщества часто существует связь, но интерпретация этой связи остается спорной.

4. Попытки взрослого общества расправляться с неугодными ему молодежными вкусами и пристрастиями путем административных запретов, как правило, безуспешны и даже вызывают эффект бумеранга.

5. Важная групповая особенность мальчиков-подростков – тяготение к экстремизму, склонность разрешать сложные социальные проблемы упрощенно, радикально и силовыми методами. Это связано как с имманентной мальчишеской агрессивностью, так и с внутригрупповой борьбой за статус, когда следует выглядеть крутым. С возрастом эта тенденция, по-видимому, ослабевает.

6. Громадную роль в жизни мальчиков играют физкультура и спорт. Важнейший стимул заниматься спортом для мальчиков – обретение силы, уверенности в себе и утверждение собственной маскулинности. Однако многое зависит от природных различий, порождая на одном полюсе мускуломанию, а на другом – спортофобию. Неоднозначен и эффект силового спорта. С одной стороны, он благотворно влияет на развитие мальчиков и помогает увести их с улицы, а с другой – коррелирует с повышенной агрессивностью за пределами спортзала. Это зависит не столько от вида спорта, сколько от стоящей за ним философии, работы тренера и микросоциальной среды.

7. Возраст «превращения мальчика в мужчину» не имеет однозначного определения. Помимо множества нормативных социально-исторических и культурных вариаций, существуют огромные индивидуально-типологические различия, в том числе – переживает ли индивид свое взросление как овеществление, приспособление к заданным обстоятельствам или как воплощение и самореализацию.

8. Популярные теории о распространении у современных молодых людей социального инфантилизма, желания остаться «вечным ребенком» («синдром Питера Пэна», «кидалты» и т. д.) кажутся мне эвристически ценными, но психологически проблематичными (даже идеальный возраст берется разный – от 8-летнего мальчика до 20-летнего молодого человека) и социологически не доказанными.

Мой главный вывод вызывающе тривиален: из разных мальчиков вырастают разные мужчины. Единого, приемлемого для всех канона маскулинности, к которому обязан стремиться мальчик, нет и быть не должно. Все мальчики, как и мужчины, – «настоящие»: и тот, который мечтает стать воином или покорителем горных вершин, и тот, кто пишет лирические стихи, и тот, кто готов часами корпеть над книгой или микроскопом, и тот, кто хочет быть мирным отцом семейства или спасать детей «над пропастью во ржи», и тот, который ни к чему особенному не стремится и хочет просто жить в свое удовольствие. Каждый вариант развития имеет свои плюсы и минусы, то, что подходит одному, неприемлемо для другого.

Мамы всякие важны… Полагаю, что это относится и к папам, и к сыновьям. А как оптимизировать взаимодействие разных индивидов – забота психологии и общественных наук.