Глава 2. Из чего сделаны мальчики?


...

«Мальчики не плачут». Культурологический экскурс

Плакать хотел ты и не знал, можно ли? Ты плакать боялся, ибо много людей на тебя смотрело. Можно ли плакать на людях?

Николай Рерих

Согласно привычным стереотипам, мужчина должен быть выдержанным, уравновешенным, беспристрастным; в отличие от женщины, он не может позволить себе покапризничать или поплакать. Поэтому развитие эмоциональных реакций, не соответствующих данным установкам, активно подавляется в процессе социализации ребенка. Как показал И. А. Морозов, особенно жестко табуируются мужские слезы (Морозов, 2007).

Во многих культурах распространено представление, что для мужчины прослезиться, а тем более заплакать означает нарушить нормы мужественности, воздержание от слез даже под угрозой пыток или мученической смерти – наивысшая доблесть и проявление мужской силы. Это представление можно считать кросскультурной универсалией, проявляющейся как в архаической мифологии, так и в современной масскулыуре.

Согласно мифу хантов, верховный бог Торум, разгневавшись на нарушившего его запрет сына, приказывает сжечь его заживо: «Сложите дрова в костер и сожгите его на костре! Пусть он сгорит, пусть пропадет! Такой человек недостоин жить!» Народ так и сделал. Разожгли большой костер, бросили юношу в середину пламени. Он не сказал ни слова, не пролил ни слезинки, а огонь горел день и ночь.

В большинстве культур, как современных, так и древних, плач жестко регламентируется возрастными (рыдающему или хнычущему ребенку внушают: «Не плачь, ты уже взрослый/ая!») и гендерными ролями (над мальчиком или мужчиной насмехаются: «Что ты плачешь как девчонка/женщина/баба!»).

Эти предписания и в настоящее время широко распространены, в том числе у русских: «Пока дети маленькие, большого различия [между девочками и мальчиками] нет. Ну, может быть, лет до восьми, до десяти. А вот уже, скажем, постарше дети, тут уже начинается. Ну, скажем, мальчику там: "Ты не должен плакать, все равно должен держаться… <… > Терпи, казак, атаманом будешь! – Вот в этом смысле. – Только девочки плачут, мальчики должны терпеть в подобных ситуациях…" <… > Как говорится, если все по женскому подобию начнут нюни распускать, это уже будет слишком!.. <… > Ну, вот, скажем, если бывают какие-то трудные ситуации, кто-то, скорее всего мужчина, должен взять на себя какие-то обязательства, все взять под контроль и не дать всему пойти на самотек…» (Цит. по: Морозов, 2007).

Плач со слезами допускается только в определенных ситуациях, которые маркируются как экстремальные (оплакивание умерших, прощание, мольба), и только для лиц определенного статуса и пола (родственники, чаще всего женщины и дети). В этих случаях по этикету могут плакать и мужчины.

Слезы табуируются не сами по себе, а как проявление слабости. В древности и в Средние века выражение сильных чувств для мужчин считалось нормальным (Кон, 2005. С. 60–92). Персонажи героического эпоса не только «гомерически хохочут» и легко приходят в ярость, но и публично, при всех, рыдают:

Сдержать не может слез великий Карл,
С ним плачет вся стотысячная рать…
Рвет бороду, сдержать не может гнев,
Рыдает он, и с ним бароны все…
Нет рыцаря и нет барона там,
Чтоб в грудь себя не бил и не рыдал…
Без чувств от горя многие лежат…
Над нею, сострадая, он заплакал.


(Песнь о Роланде)


Это не буквальное описание (эпос имеет свою стилистику), но такое поведение не противоречило правилам рыцарского этикета. Более нежные чувства в то время были слабо отрефлексированы в культуре, а в дальнейшем стали считаться женскими.

Впрочем, так было не всегда. В последней трети XVIII в., в эпоху сентиментализма и романтизма, сострадание и слезы стали главными символами сердечных отношений образованных юношей. Они плачут, созерцая природу, плачут, встречаясь и прощаясь друг с другом, от разделенной и от безответной любви, от прочитанной книги и т. п. «Слеза сближает друзей» – написал юный Фридрих Шиллер в дневник своему другу Фердинанду Мозеру. А вот как описывается встреча друзей в культовом романе Жан Поля (Ф. Рихтера) «Зибенкэз»: «И когда Фирмиан вошел в их общую комнату, освещенную лишь угасающей алой зарей, его Генрих обернулся, и они молча, с поникшей головой, упали друг другу в объятия и пролили все горевшие в их душах слезы. Но то были и слезы радости, и они положили конец объятиям, но не прервали молчания» (Цит. по: Кон, 2005).

Однако упоение собственной чувствительностью было достоянием лишь небольшого слоя образованной мужской молодежи и не меняло традиционного канона маскулинности.


Мальчишеская культура всегда старается копировать культуру взрослых мужчин. За табуированием слез в ней скрывается табуирование слабости и страха. В фильме Звягинцева «Возвращение» мать находит своего младшего сына Ивана сидящим на вышке, куда его привели приятели, чтобы испытать, сможет ли он прыгнуть оттуда в воду. В отличие от старшего брата, Иван прыгнуть не решился и остался наверху, боясь, что если он спустится по лестнице, то ребята поднимут его на смех. Он плачет, и это слезы обиды и страха.

«"Мамочка!" – "Я же запретила вам сюда ходить!" – "Мамочка!" – "Ну-ка, одевайся! Ну-ка, одевайся…" – "Я не могу!" – "Почему?" – "Я должен прыгнуть, я не могу спуститься по лестнице". – "Почему?" – "Если я спущусь… Если я спущусь, они будут называть меня трусом и козлом". – "Да об этом никто не узнает! Ты что?!.. " – "Но ведь ты будешь знать! Ты будешь знать, что я… не прыгнул. Что я… Что я спустился по лестнице". – "Да глупости, сынок! Я об этом никому не скажу! А ты прыгнешь в другой раз, когда ты сможешь". – "Правда?" – "Конечно!" – "Мам, я тут сидел, мне было так страшно!.. Если бы ты не пришла, я бы умер!" – "Ну что ты, миленький, ну что ты говоришь! Я же здесь, с тобой!.."»
Отрицая собственную слабость, не признаваясь в ней даже самому себе, мальчик тем самым преодолевает ее, и это хорошо. Но гипертрофия подавления способствует развитию алекситимии, от которой, по данным известного американского психолога Роналда Леванта, в большей или меньшей степени страдают четыре пятых американских мужчин (Levant, Richmond, 2007). Если спросить мужчину, что он чувствует, он, скорее всего, расскажет, что он думает, многие мальчики даже не замечают разницы между этими вопросами. Это затрудняет мужчинам эмоциональное самораскрытие и обедняет их человеческие взаимоотношения, в том числе любовные и отцовские.

Но снова на первый план выходят индивидуальные различия: одни мальчики страдают от избыточного самоконтроля, а другие – от недостатка самоконтроля и повышенной импульсивности, причем и то и другое связано с типом личности.

Новейшие исследования показывают, что эмоциональность связана с интеллектом гораздо теснее, чем думали раньше. Помимо всем известного IQ, существует так называемый эмоциональный интеллект (ЭИ), от которого во многом зависит жизненная успешность человека, включая его профессиональный и карьерный рост. Первая и наиболее известная модель ЭИ была предложена в 1990 г. Питером Сэловеем и Джоном Мэйером, которые определили ЭИ как «способность отслеживать собственные и чужие чувства и эмоции, различать их и использовать эту информацию для направления мышления и действий». Теория ЭИ быстро приобрела популярность и существует в нескольких вариантах. Московский психолог Д. Б. Люсин определяет ЭИ как способность к пониманию своих и чужих эмоций и способность к управлению ими (Люсин, 2004; Роберте и др., 2004).

Первая способность состоит в том, что человек может распознать эмоцию (то есть установить факт наличия эмоционального переживания у себя или у другого человека), идентифицировать ее (установить, какую именно эмоцию испытывает он сам или другой человек) и найти для нее словесное выражение, а также понимает причины, вызвавшие данную эмоцию, и следствия, к которым она приведет. Вторая способность состоит в том, что человек может контролировать интенсивность эмоций, прежде всего – приглушать чрезмерно сильные эмоции, контролировать внешнее выражение эмоций и при необходимости произвольно вызвать ту или иную эмоцию.

Соотношение ЭИ с другими психологическими категориями пока неясно. Например, изучение связи ЭИ и учебной успеваемости 246 австралийских первокурсников показало, что, хотя высокий ЭИ коррелирует с более высокой удовлетворенностью жизнью, лучшим решением проблемных ситуаций, способностью преодолевать трудности и с меньшей тревожностью, после выравнивания личностных черт и когнитивных способностей ковариации между ЭИ и жизненными навыками не превышают 6 % (Bastianetal., 2005). Тем не менее, ЭИ имеет гендерный аспект. При обследовании большой группы австралийских подростков девочки обнаружили значительное превосходство над мальчиками как по распознанию, выражению («Я могу сказать другим, что я чувствую») и пониманию эмоций («Я понимаю, что чувствуют другие»), так и по ЭИ в целом (Downeyetal., 2007). При сравнении ЭИ, типа личности, удовлетворенности жизнью и некоторых показателей здоровья 500 канадских и 200 шотландских студентов выяснилось, что ЭИ отрицательно коррелирует с алекситимией и пьянством и положительно – с удовлетворенностью жизнью и качеством социального общения (Austinetal., 2005).


Общий вывод современной психологии сводится к тому, что эмоциональная закрытость мальчиков – фактор скорее неблагоприятный, способствующий накоплению психологических трудностей. Острее всего эти проблемы стоят у подростков, которым эмоциональная немота затрудняет самораскрытие и общение со сверстниками. Стремление всегда и всюду выступать с позиции силы – одна из причин культуры насилия, наркозависимости и немотивированной подростковой жестокости. О необходимости повышения эмоциональной грамотности и культуры мальчиков пишут видные американские психологи Уильям Поллак, Джеймс Гарбарино и другие.

Показателен в этом смысле бестселлер Дэна Киндлона и Майкла Томпсона «Воспитывая Каина» (Kindlon, Thompson, 1999). Обращаясь к американским отцам, психологи говорят:

«Позвольте мальчикам иметь внутреннюю жизнь и испытывать весь спектр человеческих эмоций, чтобы они могли лучше понять себя и общаться с другими.

Признайте и примите высокий уровень активности мальчиков и дайте им безопасные мальчишеские места, где они могли бы эту активность проявлять.

Говорите с мальчиками на их языке, уважая их гордость и маскулинность. Будьте откровенны с ними, используйте их в качестве консультантов и помощников при решении проблем.

Учите мальчиков тому, что эмоциональная смелость – это действительно смелость и что смелость и эмпатия – источники настоящей силы в жизни.

Используйте дисциплину для того, чтобы формировать у мальчиков характер и совесть, а не выращивать из них врагов.

Учите мальчиков тому, что есть много путей стать мужчиной».


Это не просто призывы. Разработаны специальные программы обучения мальчиков эмоциональной грамотности. Вопреки догмам маскулинной идеологии, мальчики здоровее и счастливее, если у них есть прочный эмоциональный ресурс и доступ ко всем аспектам собственного «Я». Учить мальчика эмоциональной культуре – значит, прежде всего, обогащать его эмоциональный словарь. Маленького ребенка нужно учить распознавать и выражать свои чувства, например сказать сыну: «Ты выглядишь печальным» или «Мне кажется, ты чем-то разочарован?» Простая фраза «Я испугался, а ты?» может облегчить мальчику выражение собственных чувств. Нужно больше слушать ребенка и развивать его эмоциональный словарь, особенно в том, что касается таких отрицательных и табуируемых эмоций, как страх и тревога. Это не формальные уроки, а всего лишь повышение собственной открытости с сыном.

Больше рассказывайте сыну о своих собственных чувствах.

Описывайте чувства других людей. Объясняйте, что могут чувствовать другие люди.

Обсуждайте чувства других мужчин.

Используйте для исследования чувств музыку, литературу и кино.

Учите мальчиков эмоциональной смелости.

Давайте мальчикам возможность проявлять заботу, помогать дома и соседям, стимулируйте старших братьев помогать младшим.

Не забывайте положительно оценивать чувствительность мальчика.

Самое главное – не жалейте времени!


О том, что «важно научить мальчиков плакать», говорит автор самого успешного американского бестселлера о воспитании мальчиков гарвардский профессор Уильям Поллак.


Подведем итоги.

1. Гендерно-возрастные различия в эмоциональности – не только психофизиологическая данность, но и социокультурный норматив, на который дети ориентируются.

2. Мальчики и девочки различаются не столько по степени своей эмоциональности, сколько по тому, какие именно эмоции у них поощряются, а какие табуируются.

3. Традиционная маскулинная идеология и основанная на ней эмоциональная социализация поощряют и культивируют у мальчиков сильные эмоции, связанные с отношениями господства и власти (гнев, любовь к острым ощущениям) и блокируют проявление и осознание слабости, будь то страх, нежность или стыд. Эти установки имеют биоэволюционные предпосылки, но приносят психологические издержки.

4. Разные мальчики от природы и в силу особенностей развития в раннем детстве неодинаково восприимчивы к той или иной эмоциональной культуре. Это заставляет их притворяться, преувеличивать одни и отрицать другие чувства. Отсюда – трудности эмоционального самоконтроля, эмоциональная заторможенность, бедный эмоциональный словарь.

5. В современных условиях, когда гендерные границы стали более подвижными и проницаемыми, это сопряжено с социальными и психологическими издержками как для общества, так и для самих мальчиков. Гегемонная маскулинность нередко формирует у мальчиков такие черты, от которых многие взрослые мужчины хотели бы избавиться.

6. Социально-педагогическая стратегия не может равняться на один-единственный образец. В зависимости от индивидуальности конкретного ребенка ему нужно помогать восполнить то, чего ему недостает. Воспитание чувств должно быть ориентировано не только на самоконтроль, но и на свободное индивидуальное самовыражение. Интересы общества и личности в этом вопросе совпадают.

Агрессивность и принятие риска

Недостаток котенка в том,
Что однажды он станет котом.

Огден Нэш

Понятие агрессии многозначно (Берковиц, 2002; Реан, 2002, 2003а). В общем виде, агрессивными называются действия, умышленно направленные на причинение вреда кому-либо другому (или самому себе). По способу действия различают агрессию физическую и вербальную, активную и пассивную, прямую и косвенную, а по мотивации – враждебную (когда главной целью является причинение вреда жертве) и инструментальную (когда агрессия является не самоцелью, а только средством достижения каких-то других целей, например приобретения господства, власти и т. п.). В рамках косвенной агрессии выделяют вербальную агрессию (словесные оскорбления и причинение душевной травмы), социальную агрессию, направленную на причинение вреда социальному статусу и самоуважению жертвы, и реляционную (от англ. relation– отношение) агрессию – причинение вреда другому путем умышленного манипулирования и ухудшения его взаимоотношений с третьими лицами (например, сплетни). Кроме того, нужно различать агрессивность как индивидуальное свойство (одни люди агрессивнее других) и агрессию как специфический способ достижения целей и разрешения конфликтов.

Частота и типичные формы проявления агрессии у детей меняются с возрастом (Dodge, Coie, Lynam, 2006; Farrington, 2004). У младенцев преобладают выражения гнева и зачатки физической агрессии. На втором году жизни физическая агрессия становится одним из способов разрешения межличностных конфликтов (например, средством отнять чужую игрушку). Лонгитюдные исследования больших выборок детей от младенчества до зрелости показывают, что пик физической агрессии приходится на возраст между 2 и 4 годами. К счастью, возможности ребенка причинить серьезный вред другому невелики. С появлением речи физическая агрессия дополняется и частично вытесняется вербальной, в связи с чем возникают гендерные различия; у младенцев и ползунков их еще мало, зато у дошкольников и в любых естественных детских группах они становятся заметными.

С возрастом частота физической агр ессии уменьшается. Например, в отчетах обследованных Национальным Институтом детского здоровья США матерей 1 195 детей самая распространенная форма ранней детской агрессии – ребенок кого-то бьет – присутствует в описаниях 70 % 2-3-годовалых детей, в 20 % описаний 4-5-летних и в 12 % описаний третьеклассников. Ослабление физической агрессивности объясняется не столько внешним контролем, сколько усилением эмоционального самоконтроля. Этот процесс имеет свои психофизиологические предпосылки: созревание центров мозга, ответственных за самоконтроль, ослабляет спонтанную агрессию. Одновременно ребенок обретает способность отсрочить получение ожидаемого удовольствия, что делает его поведение более рациональным. Агрессивное поведение от этого не исчезает, но становится более дифференцированным и мотивационно сложным.

Кроме того, дети начинают предвидеть и принимать во внимание реакцию окружающих – родителей, учителей и сверстников.

Психологи первой половины XX в. были склонны считать повышенную агрессивность всеобщим свойством мальчиков. Современная картина выглядит более нюансированной. При тестировании в школах США 491 ребенка с 3-го по 6-й класс подавляющее большинство детей (почти 80 % мальчиков и девочек) оказались неагрессивными, а у агрессивных детей различие между мальчиками и девочками обнаружилось не столько в уровне агрессивности, сколько в способах ее проявления: мальчики, желающие кому-то навредить, чаще прибегают к физической агрессии, стараются ударить, причинить боль, а девочки – к агрессии реляционной, пытаясь испортить своим врагам отношения с другими детьми (Crick, Grotpeter, 1995). Это соответствует старой теории, утверждающей, что у женщин, в отличие от открытой мужской агрессии, проявлением которой является гнев, чаще наблюдается скрытая враждебность. А поскольку реляционная агрессия менее заметна, чем физическая, девочки выглядят менее агрессивными, чем мальчики.

Более высокая агрессивность мальчиков может объясняться не только свойствами их эмоциональной реактивности, но и тем, что они отстают от девочек по способности выражать свои чувства и по умению улаживать конфликты путем переговоров. При сравнении агрессивных и неагрессивных 9-11-летних школьников выяснилось, что девочки знают больше конструктивных способов разрешения конфликтов, чем мальчики, причем разница между агрессивными и неагрессивными девочками в этом отношении была больше, чем между мальчиками (Keltikangas-Jarvinen, Kangas, 1988. Цит. по: Реан, 2002. С. 310). Наиболее важные различия между агрессивными и неагрессивными детьми, независимо от их пола, не столько в силе агрессивной мотивации, сколько в умении находить конструктивные решения. Это очень важно с социально-педагогической точки зрения: если вы хотите ослабить мальчишескую агрессивность, нужно не столько осуждать и подавлять ее, сколько помочь детям находить более эффективные способы разрешения конфликтных ситуаций.

Типичные формы проявления агрессии имеют свои гендерно-возрастные особенности. В младшем подростковом возрасте у мальчиков преобладает физическая агрессия, тогда как девочки отдают предпочтение вербальной агрессии. В 12–13 лет самой выраженной формой агрессии у детей обоего пола становится негативизм, оппозиционная манера поведения, направленная против любого авторитета; второе место по частоте у мальчиков занимает физическая, а у девочек вербальная агрессия. У14-15-летних мальчиков лидируют негативизм и физическая агрессия, а у девочек – вербальная агрессия (Семенюк, 1996; Реан, 2003а. С. 286).

Исследования мальчишеской агрессивности высвечивают взаимосвязь психофизиологических и социокультурных аспектов маскулинности. На биологическом уровне агрессивность тесно связана с секрецией тестостерона, который стимулирует агрессивное поведение как у животных, так и у человека, причем у подростков и юношей от 13 до 20 лет уровень тестостерона и агрессия связаны значительно теснее, чем у мужчин старше 35 лет (Archer, 2004). О наличии такой связи говорит и пальцевый индекс: мужчины, у которых второй палец намного короче четвертого, имеют больше спортивных достижений и воспринимаются женщинами как более доминантные и маскулинные, в то же время эти мужчины подвержены повышенному риску аутизма и иммунодефицита. Но этот показатель относителен: низкий пальцевый индекс коррелирует у мужчин (только у мужчин!) с физической агрессией, другие формы агрессивного поведения (вербальная агрессия, гнев, общая враждебность) с ним не связаны (Bailey, Hurd, 2005).

Еще проблематичнее поведенческие корреляты тестостерона. У животных уровень тестостерона обычно повышается вместе со статусом или успехом в разрешении конфликтной ситуации. У людей все сложнее. Сравнение уровней тестостерона, агрессии и социального статуса 13-летних мальчиков, которых систематически обследовали на протяжении семи лет, показало, что он теснее связан с социальным статусом, чем с агрессией (Schaal et al., 1996). Психологи предлагали незнакомым сверстникам оценить по первому впечатлению степень «крутизны» и лидерских качеств мальчиков. Мальчики, которых их новые знакомые сочли «крутыми» и лидерами, действительно имели более высокий уровень тестостерона, но постоянные сверстники и учителя этих мальчиков не считали их физически агрессивными. Напротив, у мальчиков, которые выглядели «крутыми», но не лидерами, уровень тестостерона был не выше среднего, даже если соученики и учителя считали этих «крутых нелидеров» очень агрессивными. Это значит, что лидерство, агрессивность и те внешние признаки, по которым мальчики определяют то и другое, не совпадают, а их корреляции с уровнем тестостерона неоднозначны. Не вполне ясны и возрастные тенденции. Например, мальчики, которые были очень агрессивными между 6 и 12 годами, в 13 лет, вопреки ожиданиям, обнаружили более низкий уровень тестостерона, чем мальчики, которые в начальной школе дрались редко.

У 106 английских подростков, которые были объектом лонгитюдного исследования с 1983 по 1987 г., в период полового созревания все формы агрессивного поведения, кроме агрессивных импульсов, ослабели. Если в начале пубертата мальчики были агрессивнее девочек, то к концу его различия исчезли, и это привело ученых к заключению, что ни гендерный, ни пубертатный статус, ни гормоны сами по себе, по отдельности, подростковую агрессию не объясняют.

В большом 10-летнем лонгитюде в Северной Каролине (GreatSmokyMountainsStudy – GSMS), где 1 073 ребенка и их родители обследовались с 1992 по 2002 г., увеличение числа поведенческих расстройств у мальчиков с 9 до 15 лет проявилось прежде всего в усилении нефизического агрессивного поведения, которое коррелировало с увеличением свободного тестостерона и дружбой с девиантными сверстниками, тогда как связи тестостерона с физической агрессией не обнаружено. Хотя, в целом, высокий тестостерон связан с социальной доминантностью, у мальчиков, имеющих девиантных друзей, он коррелирует с симптомами неагрессивных поведенческих расстройств, а у мальчиков с недевиантными друзьями – с лидерством. Иначе говоря, важен социальный контекст: с кем обследуемые мальчики дружат (Roweetal., 2004).

Другой лонгитюд (179 мальчиков обследовали с 12 до 22 лет) показал, что высокий тестостерон положительно коррелирует с социальным влиянием и с одобрением агрессивного/антисоциального поведения, причем это связь опосредствована темпом полового созревания, но ключевым фактором и здесь является наличие в подростковом возрасте контактов с девиантными сверстниками (Reynoldsetal., 2007).

В рамках большого нидерландского лонгитюда (1 160 подростков) у 96 мальчиков с 12 лет до 21 года регулярно брали пробы тестостерона и оценивали социальное поведение. Результаты оказались противоречивыми: мальчики с криминальным опытом имели в 16 лет более высокий уровень тестостерона, чем остальные, подтверждая наличие связи между тестостероном, агрессией и правонарушениями, но в целом по выборке период драматического роста тестостерона сопровождался снижением агрессивного и противоправного поведения (VanBokhovenetal., 2006).


Короче говоря, связь между тестостероном, агрессией и доминантностью неоднозначна. Повышение тестостерона чаще коррелирует у мальчиков не с агрессивностью, а с одержанной победой и связанным с нею ростом уверенности в себе (то же самое установлено в экспериментах с животными). После соревнований по дзюдо и по некоторым чисто интеллектуальным соревнованиям тестостерон заметно повышался у победителей, а у проигравших оставался таким же, что и до соревнования. В серии из двух экспериментов (McCaul et al., 1992) юноши-студенты колледжа в зависимости от успеха в игре, результаты которой были чисто случайными (подбрасывание монеты), могли выиграть или проиграть по пять долларов. В обоих экспериментах настроение у победителей становилось лучше, чем у проигравших и у тех, кто в соревновании не участвовал. Уровень тестостерона у победителей также был существенно выше, чем у проигравших, однако уровень кортизола (гормон, связанный со стрессом и возбуждением) у обеих групп оставался одинаковым. Это доказывает, что выигрыш может повышать уровень тестостерона у мужчин, причем посредствующим звеном здесь служит настроение, но никаких жестких прогнозов и заключений о соотношении тестостерона и агрессивности, тем более на длительные сроки, ученые не делают. Это верно и относительно принятия риска.