Глава 5. Мальчик в семье


...

Порка по данным массовых российских опросов

В советское время профессиональных опросов на эту тему не было, но когда Н. Н. Филиппов с помощью педагогической общественности провел журналистское анонимное анкетирование 7,5 тысяч детей от 9 до 15 лет в 15 городах страны (Филиппов, 1988), оказалось, что 60 % родителей использовали в воспитании своих детей телесные наказания; 86 % среди этих наказаний занимала порка, 9 % – стояние в углу (на коленях – на горохе, соли, кирпичах), 5 % – удары по лицу и по голове. Иногда наказание за проступки трудно отличить просто от битья и сексуального насилия (унизительно оголяют, бьют по половым органам и т. п.).

Многие дети, как поротые, так и непоротые, считали этот стиль воспитания нормальным и собирались в будущем, когда вырастут, бить собственных детей. «Какое наказание без ремня?» – спрашивает 10-летний мальчик. -

Воспитывать детей надо строго, а не сюсюкать с ними, как с маленькими». Девятилетняя Аня, лукаво улыбнувшись, прощебетала: «Конечно буду бить, как меня мама, что они, лучше, что ли?» 11-летний Вова: «Меня наказывают ремнем ради профилактики по понедельникам, средам и пятницам. Своего же ребенка я буду бить каждый день». Рассудительный 14-летний Роман говорит: «Меня бьют очень редко. Но если бьют, то по-настоящему-"опускают почки". Обязательно буду бить свою дочь или сына, только наказывать нужно ремнем, чтоб не сломать позвоночник ребенку». Это ли не эстафета поколений?

После крушения советской власти проведено несколько больших репрезентативных опросов (всесоюзный опрос ВЦИОМ в 1992 г., национальные опросы Левада-Центра в 2000 и 2004 гг., опросы ФОМ в 2004 и 2008 гг., национальный опрос Исследовательского центра портала SuperJob.ru в 2008 г.) плюс ряд локальных опросов. Их выборки и вопросы не вполне сопоставимы. В одном случае спрашивают о детях вообще, в другом – о школьниках, в третьем – о подростках старше 13–14 лет. «Физически наказывать» и «пороть» не совсем одно и то же. В одних анкетах речь идет о семье, в других – о школе. Не различаются виды телесных наказаний и их социально-педагогический контекст, кто имеет право и должен их осуществлять. В одних анкетах спрашивают об установках респондентов, в других – об их собственном опыте. Тем не менее, пища для ума тут есть.

На вопрос всесоюзной анкеты ВЦИОМ (апрель 1992 г.) «Допустимо ли наказывать детей физически?» утвердительно ответили только 16 % россиян, против высказались 58 % опрошенных. Россияне оказались гораздо гуманнее других народов бывшего СССР: телесные наказания детей считали нормальными, допустимыми 24 % эстонцев, 29 % литовцев и 39 % узбеков.

При опросе ФОМ в 2004 г. телесные наказания детей сочли допустимыми свыше половины – 54 % россиян, против высказались 47 %. Наиболее либеральны москвичи – 48 %, молодежь от 18 до 24 лет – 50 % и те, кого в детстве физически не наказывали, – 52 % (Преснякова, 2004).

При опросе ФОМ в 2008 г. с мнением, что телесные наказания детей школьного возраста «иногда необходимы», согласились 67 %.

На вопрос Левада-Центра (2004 г.) «Имеют ли право родители подростка 13–14 лет наказывать его физически?» утвердительно ответили 37 % (в 2000 г. было 27 %), отрицательно – 61 % (Зоркая, Леонова, 2004).

В опросе Исследовательского центра портала SuperJob.ru (март 2008 г.) телесные наказания сочли необходимым методом воспитания лишь 9 % россиян. Некоторые считают, что такая мера допустима только в отношении мальчиков. Другие апеллируют к собственному опыту: «Нас же тоже шлепали, и ничего… Выросли нормальными». «На себе испытала – полезно». Что физическое воздействие на детей с воспитательными целями крайне нежелательно и допустимо только в исключительных случаях, считают 61 % россиян. Но лишь 30 % считают телесное наказание детей в принципе недопустимым, полагая, что применение ремня или подзатыльников порождает лишь «негативную реакцию, страх, подавляет самостоятельность», «способствует развитию у ребенка различных комплексов».

Мужчин, считающих телесные наказания неотъемлемой частью воспитательного процесса, вдвое больше, чем женщин (12 % против 6 %), а неприемлемыми их считают 34 % женщин и 25 % мужчин. Чаще других о пользе шлепка и подзатыльника говорили люди старше 50 лет, а наибольшее число их противников – среди молодежи до 20 лет. Категорически против телесных наказаний 25 % россиян, имеющих детей, и каждый третий (33 %) среди бездетных. Личный опыт опрошенных тесно связан с их возрастом. Из респондентов ФОМ (2004 г.) не испытали физических наказаний 27 %, испытали – 40 %. «Били тем, что было под рукой», «веревкой, палкой», «крапивой или прутиком», «офицерским ремнем». О реальном смягчении нравов ясно говорят возрастные показатели: среди 18-24-летних непоротых оказалось 33 %, а среди 55-64-летних – лишь 18 %.

В опросе ФОМ 2008 г. телесные наказания пережил каждый второй респондент, в том числе 16 % – часто и 33 % – редко. Мальчиков наказывали значительно чаще, чем девочек: совсем не наказывали 40 % мужчин и 55 % женщин, часто – 20 и 12 %, редко – 37 и 29 %. При этом 52 % мужчин и 32 % женщин считают, что их пороли заслуженно.

Лишь 2 % участников опроса высказали мнение, что сегодня в России нет родителей, которые бы физически наказывали своих детей. Сравнивая сегодняшнюю ситуацию с периодом своего школьного детства, 26 % опрошенных высказали предположение, что сейчас детей физически наказывать стали реже, 17 % – что чаще, еще столько же – думают, что в этом отношении мало что изменилось (остальные затруднились ответить). Некоторые (5 %) считают, что «раньше строже относились к детям», а сейчас их «больше жалеют, балуют». Другие – что «изменились подходы к воспитанию сейчас»; «сейчас как-то не принято бить детей»; «нецивилизованные методы – так все считают»; «больше уговаривают». Некоторые видят в этом признак возросшего уровня педагогической и общей культуры родителей («более грамотные родители»; «более педагогически грамотные»; «люди стали цивилизованнее»; «повышается культурный уровень» – 3 %), другие – свидетельство родительского невнимания, наплевательского отношения к детям («безразличия больше со стороны родителей: чем бы дитя ни тешилось…»; «взрослым не до детей, работают»; «вообще не заботятся о детях»; «их не воспитывают, они брошены по улицам, бегают по помойкам»; «наплевать на детей» – 3 %). Отдельные респонденты полагают, что причиной перемен в методах воспитания являются не столько родители, сколько сами дети: «дети сами не позволяют так с ними поступать»; «дети стали знать свои права»; «дети стали умнее, лишний раз их не тронешь»; «дети ранимы, очень грамотные сейчас, могут и отпор сделать» (2 %).

Своих собственных детей или детей, в воспитании которых они принимают или принимали участие, физически наказывали 25 % участников опроса (примерно треть от числа имеющих опыт воспитания детей); причем 10 % сожалеют об этом, а 14 % не сожалеют.

Из опрошенных в 2001 г. московских старшеклассников (7-11-й классы) только 3,1 % мальчиков и 2,8 % девочек признали, что родители применяют к ним в качестве наказания физическую силу (Проблемы толерантности…, 2003. С. 168). Но надо учитывать, что это а) Москва, б) старшеклассники и в) речь идет только о наказании, а не об избиении.

Между тем последняя грань весьма подвижна. Насилие над детьми часто просто прикидывается «наказанием». По данным комитета Государственной думы по делам женщин, семьи и молодежи, по заказу которого в 2001 г. было проведено масштабное исследование, в России около 2 миллионов детей в возрасте до 14 лет ежегодно подвергаются избиению в семье. Более 50 тысяч таких ребят убегают из дома. При этом мальчиков бьют в три раза чаще, чем девочек. Две трети избитых – дошкольники. 10 % зверски избитых и помещенных в стационар детей умирают. Число избиваемых детей ежегодно растет. По данным опросов правозащитных организаций, около 60 % детей сталкиваются с насилием в семье, а 30 % – в школах. Уголовная статистика отражает лишь 5-10 % реального количества избиений (Гетманский, Коныгина, 2004).

По данным президента Д. А. Медведева, в 2008 г. жертвами насилия в России стали 126 тыс. детей, из которых 1 914 погибли, 12,5 тыс. числятся в розыске. Потенциальными жертвами насилия считаются еще 760 тыс. детей, которые живут в социально опасных условиях. Проблема, по мнению президента, «выходит за рамки собственно правоохранительной деятельности» (газета «Коммерсант». 17 марта 2009 г.).


Экскурс в проблему телесных наказаний кажется уходом от главной темы, но в этом вопросе сфокусировано главное противоречие современной семейной, да и не только семейной, педагогики: воспитание как принуждение или как диалог? Особенно остро этот вопрос стоит перед мужчинами.

Институт отцовства – звено вертикали власти, но в современном мире эта модель плохо работает. Не имея реальной власти над сыном, отец будет гораздо более успешным его воспитателем, если сумеет стать не начальником, а собеседником. Конечно, социально успешный отец, стоящий на красивом пьедестале, импонирует мальчишескому воображению, если такого отца нет – мальчик может его даже придумать. Известно множество случаев, когда мальчик, лишенный отца, «сочинял» его и заставлял своих приятелей завидовать этому героическому образу. Но не меньше примеров того, как гипертрофированно-жесткое властное отцовское начало подавляет и отравляет существование мальчика. Никто не описал этого ярче, чем Франц Кафка в своем знаменитом «Письме отцу».

«Ты недавно спросил меня, почему я говорю, что боюсь Тебя. Как обычно, я ничего не смог Тебе ответить, отчасти именно из страха перед Тобой, отчасти потому, что для объяснения этого страха требуется слишком много подробностей, которые трудно было бы привести в разговоре. И если я сейчас пытаюсь ответить Тебе письменно, то ответ все равно будет очень неполным, потому что и теперь, когда я пишу, мне мешает страх перед Тобой и его последствия и потому что материал намного превосходит возможности моей памяти и моего рассудка <…>.

…Именно как отец Ты был слишком сильным для меня, в особенности потому, что мои братья умерли маленькими, сестры родились намного позже меня, и потому мне пришлось выдержать первый натиск одному, а для этого я был слишком слабым <…>.

Я был робким ребенком, тем не менее я, конечно, был и упрямым, как всякий ребенок; конечно, мать меня баловала, но я не могу поверить, что был особенно неподатливым, не могу поверить, что приветливым словом, ласковым прикосновением, добрым взглядом нельзя было бы добиться от меня всего, что угодно. По сути своей Ты добрый и мягкий человек (последующее этому не противоречит, я ведь говорю лишь о форме, в какой Ты воздействовал на ребенка), но не каждый ребенок способен терпеливо и безбоязненно доискиваться скрытой доброты. Ты воспитываешь ребенка только в соответствии со своим собственным характером – силой, криком, вспыльчивостью, а в данном случае все это представлялось Тебе еще и потому как нельзя более подходящим, что Ты стремился воспитать во мне сильного и смелого юношу. <…>

Меня подавляла сама Твоя телесность. Я вспоминаю, например, как мы иногда раздевались в одной кабине. Я – худой, слабый, узкогрудый, Ты – сильный, большой, широкоплечий. Уже в кабине я казался себе жалким, причем не только в сравнении с Тобой, но в сравнении со всем миром, ибо Ты был для меня мерой всех вещей. Когда же мы выходили из кабины к людям, я, держась за Твою руку, маленький скелет, неуверенный, стоял босиком на досках, боясь воды, неспособный перенять Твои приемы плавания, которые Ты с добрым намерением, но в действительности к моему глубокому посрамлению все время показывал мне, – тогда я впадал в полное отчаяние, и весь мой горький опыт великолепно подтверждался этими минутами. <…>

…Все мои мысли находились под Твоим тяжелым гнетом, в том числе и мысли, не совпадающие с Твоими, и в первую очередь именно они. Над всеми этими мнимо независимыми от Тебя мыслями с самого начала тяготело Твое неодобрение; выдержать его до полного и последовательного осуществления замысла было почти невозможно. Я говорю здесь не о каких-то высоких мыслях, а о любой маленькой детской затее. Стоило только увлечься каким-нибудь делом, загореться им, прийти домой и сказать о нем – и ответом были иронический вздох, покачивание головой, постукивание пальцами по столу: «А получше ты ничего не мог придумать?», «Мне бы твои заботы», «Не до того мне», «Ломаного гроша не стоит», «Тоже мне событие!». <…>

Это касалось как мыслей, так и людей. Достаточно было мне проявить хоть сколько-нибудь интереса к человеку – а из-за моего характера это случалось не очень часто, – как Ты, нисколько не щадя моих чувств и не уважая моих суждений, тотчас вмешивался и начинал поносить, чернить, унижать этого человека… Ты не имел представления о своей власти надо мной… Я был перед Тобой беззащитен… <…>

Невозможность спокойного общения имела еще и другое, в сущности, совершенно естественное последствие: я разучился разговаривать. Я бы, конечно, и без того не стал великим оратором, однако обычным беглым человеческим разговором я все же овладел бы. Но ты очень рано запретил мне слово. Твоя угроза: «Не возражать!» – и поднятая при этом рука сопровождают меня с незапамятных времен. <…>

Особенно Ты полагался на воспитание иронией, она и соответствовала больше всего Твоему превосходству надо мною. Наставление носило у Тебя обычно такую форму: «Иначе ты, конечно, не можешь это сделать? Тебе это, конечно, не под силу? На это у тебя, конечно, нет времени?» – и тому подобное. Причем каждый такой вопрос сопровождался злой усмешкой на злом лице <… >

Моя самооценка больше зависела от Тебя, чем от чего бы то ни было другого, например от внешнего успеха. Последний мог подбодрить меня на миг, не более. Ты же всегда перетягивал чашу весов. Никогда, казалось, мне не закончить первый класс народной школы, однако это удалось, я даже получил награду; но вступительные экзамены в гимназию мне, конечно, не выдержать, однако и это удалось; ну, уж теперь я непременно провалюсь в первом классе гимназии – однако нет, я не провалился, и дальше все удавалось и удавалось. Но это не порождало уверенности, напротив, я всегда был убежден – и недовольное выражение Твоего лица служило мне прямым подтверждением, – что чем больше мне удается сейчас, тем хуже все кончится» (Кафка, 1988. С. 197–204, 208, 230–231).


Конечно, здесь все неоднозначно. Авторитарный по характеру мужчина не может не подавлять сына, это не вина его, а беда. Слабый сын нужен ему для самоутверждения, а сильный от него рано или поздно уйдет. Итог такого конфликта тоже неоднозначен. Может быть, именно отцовская тирания помогла Кафке осознать себя и стать тем уникальным писателем, которого мы ценим? Но мы говорим не об истоках таланта, а о стиле воспитания.

Далеко не все мужчины грубы и авторитарны. Мужская духовная и нравственная сила нередко проявляется как раз в повышенной совестливости и рефлексивности. Со стороны это выглядит слабостью, чтобы рассказать о ней сыну, нужно мужество. Но если это делается в нужное время и в нужной форме, мальчик вполне в состоянии оценить оказанное ему доверие.

На меня произвели большое впечатление «Письма к сыну» Евгения Леонова (Леонов, 1992). Великий артист не только много общался с сыном, насколько это позволяла непоседливая актерская жизнь, но и часто писал ему. Вот несколько выдержек из его книги.

«Андрюша, ты люби меня, как я люблю тебя. Ты знаешь, это какое богатство – любовь. Правда, некоторые считают, что моя любовь какая-то не такая и от нее, мол, один вред. А может, на самом деле моя любовь помешала тебе быть примерным школьником? Ведь я ни разу так и не выпорол тебя за все девять школьных лет».

«Я оттого и пишу эти письма, чтобы исправить что-то неправильное, и выгляжу, наверное, смешным и нелепым, как некоторые мои персонажи. Но ведь это я! В сущности, дружочек, ничего нет проще живой тревоги отцовского сердца.

Когда я один, вне дома, тоскуя, вспоминаю каждое твое слово и каждый вопрос, мне хочется бесконечно с тобой разговаривать, кажется, и жизни не хватит обо всем поговорить. Но знаешь, что самое главное, я это понял после смерти своей мамы, нашей бабушки. Эх, Андрюша, есть ли в твоей жизни человек, перед которым ты не боишься быть маленьким, глупым, безоружным, во всей наготе своего откровения? Этот человек и есть твоя защита».

«А стеснительным я был всю жизнь. До сих пор, когда меня приглашают на радио, я сомневаюсь, надо ли, имею ли я право».

«С детства в моей памяти вкус одиночества».

«Говорят, что в детях надо воспитывать доверие к жизни. А ко встрече со злом, если ты уверен, что в жизни ему это придется испытать, тоже надо готовить? Вот чего не знаю, того не знаю. И все же специально готовиться ко встрече со злом, по-моему, неверно. Я так никогда не делал, никого к этому не готовил, тем более тебя. Я учил тебя не озлобляться, быть добрым».

«Сынок, вот я и решился на мужской разговор, не знаю, что получится, но чувствую, что сказать надо все. Я знаю твою болезнь. Твое имя не Андрей Леонов, а Сын Леонова».


Формула «Мальчик – отец мужчины» означает, что свойства взрослого мужчины производим от свойств мальчика. Столь же циничные, сколь и наивные отцы (и примкнувшие к ним матери) отечества воображают, что парадом социализации детей командуют они, нужно лишь погромче хором произносить «правильные» заклинания, даром что на их неэффективность во все времена дружно жаловались наши (и не наши) славные (и не очень) предки. Но мальчики (и девочки) всегда переигрывают своих наставников, и благодаря этому мир меняется. Если бы все мальчики были похожи на своих отцов, люди до сих пор сидели бы в каменной пещере и даже языка, чтобы жаловаться на непутевую молодежь – любимая тема советов старейшин всех времен и народов! – у них бы не было.

Психология bookap

В основе процесса социализации лежит власть, которой у мальчика по определению нет. Он выстраивает свою маскулинность по заданным ему, часто очень жестким, образцам. Тем не менее, используя зазоры и расхождения в системе социализации, мальчик вносит – не может не вносить! – в эти нормативы свои поправки. И от того, какими они будут, во многом зависит не только его собственное будущее, но и будущее его воспитателей.

Чему нужно учить детей – знают господа начальники, а как это делать – знают профессора педагогики, хотя некоторые ее классики, вроде Януша Корчака, в этом сомневались. Социологи, исходя из состояния мира, в котором современным мальчикам предстоит жить, лучше знают, как мальчиков воспитывать не следует. Поэтому я осмеливаюсь предложить родителям несколько вредных советов.