Эгоизм

– жизненный принцип и моральное качество, характеризующие человека с точки зрения его отношения к обществу и другим людям. Означает оказание предпочтения при выборе линии поведения собственным интересам перед интересами общества.

Когда-то я написал открытое письмо другу, вернее, бывшему другу:

«Ты, наверное, очень удивлен тем, что после нашего возвращения с Волги я словно бы забыл твой адрес и телефон. «Вот, – думаешь, – человеческая неблагодарность: жил в моем доме, спал на моей постели, ел за моим столом, моя мать ухаживала за ним, предупреждала каждое его желание, а вернулся в Москву – и сразу испарился, исчез... Ни слова признательности!» Думая так, ты не прав. Я уже послал твоей матери три письма!

Я поклонился ее рукам, то легким и нежным (помнишь, как она врачевала мою обгоревшую под солнцем спину?), то ловким и быстрым (помнишь, как она взбивала пену в корыте, как полола грядки за домом?). Я поклонился ее голосу, то тихому, когда она боялась разбудить нас или помешать нашей шахматной игре, то звонкому, приветливому («А у меня уж и стол накрыт!»). Ее глазам, таким добрым, искусно скрывающим душевную тревогу и грусть. Я поклонился ее сердцу, которое любит весь мир, потому что ты, ее единственный сын, живешь в этом мире.

Да, я послал твоей матери три письма! Я написал ей и за себя, и за тебя... Ведь сам ты, кажется, почти никогда не пишешь ей. В шкатулке, как самую большую драгоценность, хранит Анна Филипповна твое единственное за весь год письмо: «Я забыл дома библиотечную книгу, Она называется «Сага о Форсайтах». Лежит, кажется, в левом верхнем ящике. Пришли поскорей. Только не потеряй страницы: книга старая и вся рассыпается». Вот и все. Помнишь, оправдываясь, ты сказал, что не умеешь и не любишь писать письма? Однако же ты чуть ли не каждый день атаковал посланиями Марину. Она и читать, наверное, не успевала. Значит, все-таки умеешь?

Сказал бы уж точней: «Не люблю писать матери». Впрочем, ты ведь не только писать, ты и разговаривать-то с ней не очень любишь. Меня, помнится, обжигали твои ленивые, словно в пространство брошенные фразы: «Эх, если бы сейчас скатерть-самобранку! Да полную яств!», «Уж полночь близится... Вот бы постель сама собой расстелилась!» И постель расстилалась «сама собой», и «сам собой» накрывался стол. Тебе не нужно было скатерти-самобранки: это заменяла тебе маленькая сухонькая женщина, которая так искусно владеет волшебством материнской заботы.

Помнишь, когда ты кончил аспирантуру, твоя мать приехала в Москву? И как раз была встреча Нового года. Все сидели за столом, а она, накрывшая стол, устроившая все это торжество, была на кухне. Только в самый торжественный момент, в двенадцать часов, ты милостиво позвал ее в комнату. Ты стеснялся ее. И перед тем как позвать, долго предупреждал нас: «Всю жизнь прожила в деревне. Сами понимаете...» И виновато поглядывал на Марину.

Но ты не знал нашу Маринку!

Сейчас ты никак не можешь понять, почему Марина перестала встречаться с тобой, почему не отвечала на твои письма. Сколько раз, гуляя по лесу, мы ломали голову над этим вопросом! Сколько раз ночью, лежа в постели, перешептывались, стараясь постичь Маринино сумасбродство! А недавно, совсем на днях, она мне все рассказала.

Помнишь, тогда, после Нового года, кажется, дня через три, у твоей матери был тяжелый сердечный приступ (думаю, переутомилась, готовя наше новогоднее торжество). И в тот же день вы с Мариной должны были пойти на концерт Гилельса. Марина, стоя в коридоре, слышала, как ты на ходу крикнул матери: «Если будет очень плохо, постучи в стенку соседу. Он дома!» Марина ничего не поняла. Только позже, в консерватории, ты ей все объяснил. И в этот же вечер ты потерял ее навсегда. Ты восторгался, с какой легкостью ударял по клавишам Гилельс, а она слышала другие удары, слабые и беспомощные... Ей казалось, что вот сейчас, в эту самую минуту, стучит в стенку твоя мать, а сосед заснул и не слышит.

И еще хочу сказать: напрасно ты стесняешься своей матери. Сколько раз за это лето я часами беседовал с ней! И если бы ты только знал, как хорошо, как тонко она все чувствует и все понимает! Она каждый раз хвалила тебя, и больше всего за то, чего в тебе нет: за сыновнюю любовь, за сыновнюю заботу и ласку. Это ее мечта, быть может, самая большая и последняя мечта в жизни. И ведь как легко тебе воплотить эту мечту в жизнь! Почему же ты не хочешь? Почему?

Всякий раз как я заговаривал с тобой об этом, ты отшучивался. И шутки твои были глупы, как все неуместные шутки.

Анна Филипповна постоянно горевала о твоем пошатнувшемся здоровье, о твоих нервах. Я знаю, почему именно о нервах: боялась, что ты сорвешься, нагрубишь, надерзишь ей в моем присутствии, и вот заранее оправдывала тебя, заранее извинялась. Не знала она, что мы с тобой вместе участвовали весной в спартакиаде, что вместе проходили медосмотр и что при мне врач, похлопав тебя по плечу, сказал: «Моему бы сыну такое здоровье!»

Впрочем, напрасно волновалась твоя мать: ты за все лето ни разу не сорвался, ни разу не нагрубил – и это уже считал подвигом, этим аргументировал, отвечая на мои упреки. Ты не кричал на мать, но ведь и на чужих, совсем незнакомых людей ты тоже не кричишь. Они, однако, не называют тебя за это своим сыном!

Может быть, еще там, в Варенцах, нужно было решительней нападать на тебя, горячей спорить, доказывать. Но, пойми, есть вещи, о которых нельзя говорить громко. Есть вещи, которые трудно доказывать, – они и так ясны всякому, в ком есть человеческое сердце. Трудно объяснить человеку, что он не должен разрушать стены дома, спасающего его от непогоды, что он не должен сжигать поле, которое принесет ему хлеб, что он не должен убивать сердце, вернее и преданнее которого не найдет никогда на свете.

Да, все лето ты был гостеприимным и очень внимательным. Но что это меняет? Могу ли я ценить человека лишь за то, что он хорошо относится ко мне? Разве это не будет с моей стороны самым отвратительным проявлением человеческого эгоизма?

Вот я, кажется, и объяснил тебе причины своего охлаждения. Может быть, мое письмо убедит тебя в чем-нибудь, а может быть, и нет. Но я-то, во всяком случае, буду по-прежнему часто писать твоей матери.

Желаю тебе всего, чего желает Анна Филипповна. Большего пожелать невозможно. И вот странно: я зол на тебя, а хочу, чтобы сбылись все твои мечты, потому что это так обрадует добрую и милую старую женщину.

И помни, мой бывший друг, что матерью люди издавна называют свою Родину...»

* * *

Это открытое письмо написал писатель Анатолий Алексин человеку, который был беспощаден в своем эгоизме по отношению к матери.

Вполне возможно, что этот же человек, женившись, мог совершать и какие-то отнюдь не эгоистические, добрые поступки, причем руководствовался он как раз эгоизмом.

Эгоизм в той или иной степени свойствен каждому живому существу. Говорят даже, что без него человек бы не мог добиться чего-то большого, не смог бы защищать себя в биологической среде. Ученый Ганс Селье считает даже: если ты хочешь, чтоб тебя любили (а это нужно!), то ты из своих же эгоистических соображений должен добиваться этого, то есть делать что-то хорошее для других, порой отказываясь от того, что нравится тебе. Вот почему даже самые большие эгоисты способны отказываться от своего эгоизма во имя своего «я», во имя того, кто их любит, оберегает, заботится, чтобы не потерять этого человека.. Парадокс? Нет, еще одна сложность человеческой психики, в которой все так неоднозначно.

Есть понятие, противоположное эгоизму – альтруизм. Альтруизм предполагает постоянную способность человека поделиться чем-то с другим, даже неблизким тебе человеком, способность делать добрые дела всегда и везде, где требуется твоя помощь.

«Литературная газета» как-то рассказала о женщине по фамилии Деревская и о ее муже. В 1942 году, когда осиротели сотни и тысячи детей, она взяла на воспитание 17 человек, а потом еще, и всего за время войны она воспитала 48 детей. Она награждена была орденом Трудового Красного Знамени. Около трех десятилетий муж и жена Деревские несли нелегкое бремя большой семьи. Жили они дружно, оба были работящие, на все руки мастера, оба уважали друг друга (конечно, только в такой обстановке это и могло быть). Летом у них организовывался семейный трудовой лагерь. «Огородная бригада» работала весело, с шутками. Мать говорила: «Не умеешь – научись, не можешь – не берись, пообещал – сделай».

Психология bookap

А. Н. Деревская и ее муж, конечно, совершили настоящий подвиг, их альтруизм безграничен. Подобный альтруизм является порождением нашего общества. Ведь коммунизм предполагает заботу о других, об обществе в целом. Поэтому альтруизм входит в понятие коммунистической нравственности.

В. И. Ленин говорил: «Коммунизм начинается там, где появляется самоотверженная, преодолевающая тяжелый труд, забота рядовых рабочих об увеличении производительности труда, об охране каждого пуда хлеба, угля, железа и других продуктов, достающихся не работающим лично и не их «ближним», а «дальним», т. е. всему обществу в целом...» Способность человека думать об этих «дальних» – это способность человека коммунистического общества.