ПРЕДПОСЫЛКИ ЛИЧНОЙ ГЕНИАЛЬНОСТИ

День первый

Джон: Доброе утро, приветствую вас и добро пожаловать. И у меня есть одна просьба; она согласуется с тем определенным способом рассмотрения контекста, с той определенного рода мудростью, на которых мы сосредоточимся в течение следующих пяти дней. С самого начала я хочу запросить от вас полного внимания. И говоря о полном внимании, я имею в виду, как минимум, два типа внимания. Есть то, что мы обычно называем сознанием. Это – динамический процесс выбора, какие фрагменты мира мы собираемся внести в осознание. Кастанеда называет это первым вниманием. И есть вторая, менее доступная нам часть, и она содержит, по крайней мере, потенциально, определенную мудрость, которую я хочу выявить. Такая мудрость – часть того, что мы называем вторым вниманием.

Джуди: ...или бессознательным...

Джон: ...и в течение следующих пяти дней нам потребуется преданность обоих типов внимания. Этот семинар отличается от всех других семинаров, которые вы прошли с нами – он ориентирован не на техники.

Это как банкет. Мы все пришли на банкет. Мы с Джудит отвечаем за угощение, и, могу вас заверить – на столе есть все, что только можно себе представить (смех). Ваша задача – выбирать; не обязательно есть все подряд. Одни кушанья вы уже знаете, другие захотите отведать, потому что любите их. Есть и такие, которых вы никогда не пробовали. Можете попробовать кусочек и посмотреть, понравится ли вам. Так что ваша роль – роль гостей на банкете. Не нужно объедаться. Но, конечно же, я хочу, чтобы вы попробовали все.

В целом, цель этого семинара – провести внутри каждого из нас внутренние преобразования, как структурные, так и динамические. Эти преобразования – необходимая предпосылка расцвета личной гениальности.

Джуди: Мы собираемся заняться проблемой артистизма. Любой художественный акт требует некоторого уровня владения навыками. Если вы овладели навыками, техникой, то вы знаете правила. А если вы знаете правила, то можете гармонично их обходить. Это и есть артистизм. Итак, овладевая техникой, вы двигаетесь к искусству – двигаетесь к экологии. К более глубоким и многоуровневым репрезентациям. Вот что мы будем здесь делать.

Джон: Дети, особенно в период овладения языком, часто создают вербальные репрезентации, которые кажутся нам поэтичными. В синтаксической структуре предложения они соединяют то, чего мы бы никогда не соединили, по крайней мере, став взрослыми. Они приписывают миру одушевленность, которая, кажется, отсутствует в сознании взрослых. Это чувство полной вовлеченности, отождествления себя с миром напоминает нам о возможностях, которые мы, возможно, утратили, став взрослыми. Соединяя в синтаксических построениях последовательности слов, которые мы, взрослые, никогда не признали бы связанными, ребенок создает своеобразную поэзию. Часто причина его высказываний – различия в восприятии, и эти различия более глубокие, чем просто недостаток лингвистической компетентности, которую ребенок все еще приобретает. И иногда случайное сочетание слов запускает у взрослого слушателя репрезентации, недоступные ему в состоянии нормального восприятия.

Джуди: Что бы мы ни делали, важно полностью учитывать оба внимания. Мы собираемся развернуть обсуждение, пройти вместе с вами через определенные переживания, предлагающие некоторые виды взаимоотношений между первым и вторым вниманием. Взаимоотношения уважения, связи, контакта, понимания того, какие функции соответствуют первому вниманию, а какие лучше всего выполнять с помощью второго внимания. Второе внимание скрывает богатства, которых мы обычно не замечаем в мире первого внимания – эти возможности огромны, и они остаются всего лишь намеками в обычном состоянии сознания. Первое внимание очень целенаправленно, очень целеустремленно, очень ориентировано на результат, и при этом не слишком мудро. Мы ищем модели, которые могут служить примером сложных отношений между первым и вторым вниманием. Одна из областей, богатых такими примерами – традиционные культуры.

Джон: Что происходит, когда вступают в контакт две культуры, техническая и традиционная? Как правило, представители техногенного общества ведут себя очень и очень целенаправленно, они очень ориентированы на первое внимание. И на культурном уровне в короткой схватке между первым и вторым вниманием первое внимание, скорее всего, будет доминировать, скорее всего, победит. И чувство потери, ощущение страдания, когда разрушается различие, доступное традиционным народам – в демонстрации очевидного, с точки зрения второго внимания, недостатка мудрости первого внимания. Если вы работаете в психотерапии, образовании или занимаетесь бизнес-консультированием, то наверняка знаете, как важно для личного здоровья и благосостояния любого человека равновесие между первым и вторым вниманием. И в группе, и на индивидуальном уровне возникают серьезные последствия того, каким образом происходит взаимодействие первого и второго внимания.

Несколько лет назад нам, Джудит и мне, посчастливилось прожить около двух лет на одном участке земли вместе с двумя замечательными людьми. Таких личностей действительно очень мало. Одним из этих удивительных людей, с которыми пересеклись наши пути, был высокий, сутулый англичанин по имени Грегори Бейтсон. Обыкновенно он бродил по окрестностям, тщательно исследуя мир, делая какие-то собственные наблюдения, один из гениев, контактом с которым я действительно дорожу. И хотя за содержание этого семинара полную ответственность несем мы, Джудит Делозье и я, в то же время, мы очень и очень тесно связаны с работой Грегори...

Джуди: ...И мы хотим расширить ее... Заполнить некоторые пробелы. Я хочу кое-что прочесть из статьи Грегори Бейтсона «Стиль, благодать , и информация в примитивном искусстве [1]».

Олдос Хаксли часто говорил, что центральная проблема человечества – поиски благодати. Он использовал это слово в том смысле, в каком оно, по его мнению, использовалось в Новом Завете. Однако объяснял его в собственных терминах. Он утверждал, как и Уолт Уитмен, что общению и поведению животных присущи наивность, бесхитростность, простота, которые утратил человек. Поведение человека развращено обманом – и даже самообманом – цели и самосознания. По мнению Олдоса, человек утратил благодать, которая все еще есть у животных.

В терминах этого противоречия, Олдос утверждал, что Бог больше подобен животному, чем человеку: Он совершенно не способен лгать и не имеет внутренних конфликтов.

Поэтому, среди всех живых существ, человек как будто бы оттеснен в сторону и лишен благодати, свойственной животным и Богу.

Я утверждаю, что искусство – часть человеческих поисков благодати; иногда оно отражает восторг частичного успеха, иногда – гнев и страдания неудач.

Я утверждаю также, что большой талант отмечен множеством видов благодати; и что есть множество типов неудач, провалов и отчужденности от благодати. Без сомнения, каждая культура несет в себе характерные типы благодати, к которым стремятся ее художники, и характерные типы неудач.

Некоторые культуры могут способствовать негативным подходам к этой непростой интеграции, избегая сложности посредством тупого предпочтения абсолютной сознательности или абсолютной неосознанности. Их искусство вряд ли станет «великим».

И я утверждаю, что вопрос благодати – фундаментальная проблема интеграции. И то, что должно быть интегрировано – это разные части разума. Особенно те, множество уровней одного потока которых называются «сознанием», а другого – «бессознательным». Чтобы достичь благодати, доводы сердца должны объединиться с доводами рассудка.

Джон: В частности мы считаем, что здоровье, в позитивном смысле, – это состояние, указывающее на то, что организм был очень и очень осторожен и не расчленил собственные непрерывные внутренние петли обратной связи. Ключевой момент здесь – целостность. Например, алкоголики – это люди, которые расчленили свои внутренние петли. И у них появилась диссоциированная часть, так называемая «алкогольная» часть. Находясь в первом внимании, они не осознают этой своей части. И они провели границу, рассекающую петли, которые должны оставаться неповрежденными, чтобы эти люди оставались целостными – и чтобы могло возникнуть целостное, экологичное решение по поводу их зависимости. Если мы проводим границы, определяющие наше «я», без учета целостности петель, необходимых, например, для обратной связи, это значит, что формально мы сами оказываемся в положении алкоголика. Мы хотим придать некоторую точность теме разделения реального опыта, с учетом и уважением к целостности ваших собственных петель и петель людей, с которыми вы объединяетесь для совместных действий и приобретения общего опыта.

Джон: У Бейтсона есть очень простое, проясняющее эту ситуацию описание: где находится «я» слепого. Слепой, двигаясь сквозь мир, обычно использует трость. И Грегори спрашивает: Где у слепого границы своего «я»? Где вы проведете эту границу? Будет ли она находиться в месте контакта руки с тростью?

Джуди: Или посередине трости? Или на конце трости?

Джон: Если вы водите мотоцикл, автомобиль или самолет, то прекрасно знаете, что при вождении ваше «я» расширяется и включает в себя средство передвижения, которым вы управляете или в котором перемещаетесь до того самого места, где шины соприкасаются с дорогой.

Джуди: И границы «я» изменяются. Например, верховая езда. Есть Джуди, есть лошадь – и вот, есть Джуди плюс лошадь, и у каждой из этих единиц разные границы. Мы вызываем ваше второе внимание, просим его пробудиться и стать нашим проводником в течение этих пяти дней. Каждый из нас обладает личной экологией и внутренней мудростью, которые, если их уважать и учитывать, как гласит название семинара, позаботятся о предпосылках личной гениальности... Что может быть примером сужения «я»? В каком контексте это может быть полезно?

Мужчина: Боль.

Джон: Боль, совершенно верно. У нас есть естественная склонность идентифицировать, отождествлять себя с другими организмами и видами. Например, когда я смотрю на Ларри, мне нетрудно идентифицировать себя с ним как с другим человеком, действующим в той же ситуации, что и я. Я легко могу с ним отождествиться – даже расширить свое ощущение «я» и включить в него Ларри. Теперь, если бы с Ларри что-то случилось, и я мог бы ему помочь – например, произошла автомобильная авария, и Ларри пострадал, для меня чрезвычайно важно уметь временно прервать эту идентификацию, чтобы не попасть в то же самое нересурсное состояние, что и Ларри, который получил физическую травму. Если я вовлекусь в такое состояние, то, скорее всего, не смогу действовать с эффективностью, необходимой, чтобы подойти и сделать для моего брата все возможное, проявляя заботу о его состоянии. Это профессиональное требование для работников «скорой помощи» – способность одновременно расширять свое «я», демонстрируя человеку, что он попал в хорошие руки, и в то же время сужать его, чтобы процесс идентификации не зашел слишком далеко и не снизил ресурсности, необходимой для оказания соответствующей медицинской помощи.

Джуди: Словосочетание «определение „я“» опасно обманчиво – «я» – это не что-то фиксированное, оно постоянно меняется. И мы будем говорить о «я» как о динамической функции в противоположность раз и на всегда заданной идентичности.

Джон: В последние шесть месяцев меня по очереди посетили близкие друзья и знакомые, прекрасно тренированные, высококвалифицированные, творческие личности, настоящие мастера в технологии, которую разработали мы с Джудит и еще некоторыми людьми. Как очень точно выразился один из них, стоило им пошевелить пальцем, и мир начинал вращаться в другую сторону. Они были успешны и талантливы в достижении любых краткосрочных целей, получая именно то, чего хотели. Но в более долгосрочных целях и планах им как будто недоставало какой-то мудрости. В некотором смысле, технология дала им способность преуспеть там, где без нее они не смогли бы так быстро выбирать подходящие цели, выбирать конкретные пути. Но когда я работал с этими талантливыми людьми, меня поразило полное отсутствие эстетики, артистизма в их действиях и особенно излишняя приверженность первому вниманию. Во многом то, что мы хотим предложить здесь, предполагает переструктурирование, а также создание эстетической рамки вокруг уже известных вам инструментов, вокруг технологии, Нейро-лингвистического программирования (НЛП).

Джуди: Этот семинар разработан для того, чтобы внести эту технологию, НЛП, в более широкий исторический контекст – в историю эпистемологии. Каково реальное место НЛП в терминах истории мышления и смежных дисциплин, и как НЛП развивает эти знания? Для меня это не значит просто взять и заняться экспериментами – «А правда ли, что успешные люди смотрят вверх и вправо, каждый раз, когда достигают успеха?» Я не знаю. Может быть, да, может быть, нет, но это не та мудрость, которая меня интересует.

Джон: По каким причинам человек становится антропологом? Уже тогда, когда я был маленьким ребенком и жил в семье с очень сильными культурными традициями, эти причины казались мне очевидными. Каждый раз, когда я шел в школу или вместе с новым другом возвращался домой, у моей нервной системы был праздник: нахождение различий между реальностью восприятия и тем, чего я ожидал.

Джуди: Так что согласно Грегори Бейтсону, различие – это различие, которое создает различие. Когда я говорю, что ничего не приходит из ничего... Когда вы общаетесь с людьми из других культур или читаете книги о других культурах, происходит что– то совершенно замечательное. Что же это? Это различие. Грегори говорит, что ничего не приходит из ничего. Просто подумайте о нашей нервной организации – на самом деле мы говорим о двойных описаниях; мы спрашиваем: «Откуда приходит новая информация?» Возьмем в качестве примера бинокулярное зрение: различие между информацией, поступающей от одной сетчатки и от другой сетчатки, создает новую информацию – информацию о глубине. Итак, даже на базе неврологии, ничего не приходит из ничего. Двойное описание – носитель новой информации.

Джон: Вы можете это сделать? Закрыть один глаз и увидеть плоский мир? Давайте! Мне любопытно. Закрывайте оба глаза по очереди, потому что, скорее всего, закрывая разные глаза, вы получите разный эффект. Со своего места, закрыв один глаз, я могу увидеть, что вы все сидите на одинаковом расстоянии от меня. Кто еще может это сделать? У кого есть этот сдвиг восприятия? Понимаете ли вы, в каком смысле те, кто может восстановить этот опыт восприятия, видят «более истинно», чем остальные?

Джуди: Некоторые из вас уже знают, что в качестве тренировки гибкости при исследовании стратегий восприятия реальности мы часто предлагаем осуществлять определенные визуальные выборы до тех пор, пока вы не начнете видеть галлюцинации. Например, что здесь сидит ваша собака или кошка, и кажется настолько же реальной, как и я. И как только вы до такой степени развили способность создавать репрезентации, встает вопрос о способности отличать общепринятую реальность от реальности, созданной лично вами. Как правило, в такой ситуации человек инстинктивно начинает использовать двойное описание. При этом он распознает галлюцинации и отличает их от реальных объектов при помощи осязания, сравнивая свой визуальный опыт с информацией, поступающей от другого канала восприятия. Шекспир очень точно описывает это в «Макбете»[2]:

Что пред собой я вижу, ты, кинжал,

Клинком вперед, а рукоять сподручно

Схватить, и не даешься? Но я вижу,

Пусть сжать нельзя. Иль пагубный ты призрак,

Доступный только взгляду? Или ты

Кинжал, лишь мысль, подложное созданье,

Горячкою охлестанного мозга?

Но вижу я тебя столь явственно,

Как свой, что вот я вынул.

Указуешь мне способ и орудие,

Которые я сам уже избрал.

Глаза ль дурачат против чувств других,

Лгут ли они: ты здесь, я вижу...

Джон: Знаете, что произошло в тринадцатом веке в Италии? У-у, сколько всего произошло в тринадцатом веке... (смех) Но вот одно событие, которое произошло в тринадцатом веке в Италии, и которое меня интересует – если вы вспомните изобразительное искусство, существовавшее до этого...

Марна: (перебивает) У меня не очень хорошо с линиями времени и все такое, но, по-моему, тогда возникло восприятие глубины в живописи.

Джон: Перспектива. Они нашли способ, и сейчас слушайте очень внимательно, механически искажая пропорции, и они ведь знали, каковы реальные пропорции в трехмерном мире, потому что измеряли их. Так вот, они нашли способ переносить эти пропорции на двухмерную поверхность. Цель этих механических искажений – так приспособить их к визуальной нервной системе человека, чтобы их конечный результат, нанесенный на двухмерную плоскость, казался трехмерным. Перевод трехмерного мира в двухмерную карту – хороший пример того, как уменьшается влияние первого внимания, когда оно пытается понять процесс работы второго внимания. Что же они сделали? Вы слышали, что я сказал? Оба внимания.

Однажды я стоял на невысоком холме в окрестностях Афин, на Филопапюсе, и смотрел издалека на большой холм, в этой области два основных холма, и второй холм называется Акрополь, и, когда я смотрел на Акрополь с Филопапюса, мои глаза притягивала одна структура. Это был Парфенон. Сейчас это просто ряд колонн с фрагментами крыши и фундамента, потому что у греков хватило ума хранить там боеприпасы во время одной из войн с турками, и турки его взорвали. И я поднялся на вершину Филопапюса и посмотрел на Парфенон с расстояния примерно в километр... И вдруг мое тело как будто запело. В моем визуальном опыте было что-то настолько конгруэнтное, гармоничное, что была запущена моя петля вижу-чувствую. Как будто мое тело обнаружило глубокую естественную песню, которая могла возникнуть только в этом месте и только в это время. И вот, самое интересное, если вы теперь проделаете этот путь, спуститесь с Филопапюса, пойдете к Акрополю, подниметесь на него, возьмете рулетку и станете измерять расстояние между колоннами и их окружность – колонны сужаются кверху (пока не прибегут охранники и не выставят вас вон), – делая эти измерения, вы обнаружите, что, как и в Италии в тринадцатом веке, у греков было достаточно мудрости, которая потом куда-то подевалась. Они так исказили объективную реальность Парфенона, что она стала соответствовать визуальным искажениям нервной системы человека.

Джуди: Эти колонны – разного размера, и расстояния между ними тоже разные. И все же, когда вы смотрите на Парфенон, тело сообщает вам, что эта объективная информация ложна. Греки сделали что-то очень правильное с Парфеноном. Эти ребята выполнили свое домашнее задание по эпистемологии. Бейтсон снова и снова подчеркивает важность мыслить кибернетически, то есть, при разделении (на части) целостного реального опыта учитывать всю петлю, учитывать ее полностью, взаимоотношения в целом, а не только ее дуги. То, как мы разделяем и структурируем опыт, может приводить к эпистемологическим ошибкам в мышлении, к огромным ошибкам. Грегори говорит, что, если мы не научимся мыслить кибернетически, за это может поплатиться вся планета.

Джон: Те же проявления эпистемологически необоснованного мышления возникают и на индивидуальном, и на социальном уровне. Мы разработаем и предложим условие корректности, позволяющее нам, как личностям и как обществам, исправлять некоторые эпистемологические ошибки мышления. Вот это условие: при разложении опыта реального мира, который мы хотим исследовать и понять, компонент, который мы желаем изучить, должен сам по себе быть действующей петлей, а не просто отдельной дугой какого-то цикла. Наука вообще и психология в частности совершили монументальные ошибки при разложении опыта, который хотели изучить. Как правило, выявляется завораживающий фрагмент реальности, а затем создается метод его изучения. Создатели метода слишком часто действуют так, как будто сложное явление, непрерывная петля, может быть расчленено на логические переменные, дуги, и каждая из них может быть изучена в изоляции от других. Как будто паттерны этого явления можно отделить друг от друга, а затем логически собрать снова. И как будто обобщения, определяющие паттерны отдельных дуг, все вместе определяют паттерны целостной петли.

Например, Бейтсон указывает, что невозможно добиться успеха в изучении сложного феномена наркомании, если расчленить его и начать исследовать наркомана, или еще хуже, саму по себе личность наркомана. И в то же время этот феномен нельзя свести к изучению наркотиков, не учитывая того, кто их употребляет.

Наркоман

(r)

Наркотик

Такое разложение феномена наркомании, без всякого сомнения, потерпит неудачу и не сможет выявить интересных и полезных паттернов. Такие попытки, в лучшем случае, будут бесполезными. В худшем случае, исследователи найдут огромное разнообразие «паттернов» – в результате изучения только одной стороны взаимоотношений – и вступят в полемику на следующем, более высоком логическом уровне. Они начнут спорить о том, чьи слова лучше – к полному смятению и ужасу тех, кому приходится иметь дело с петлей наркомании в реальном мире и страданию тех, кто видит неоправданные затраты человеческих и финансовых ресурсов. Результаты такой деятельности, в лучшем случае, сведутся к изучению патологической стороны способности представителей нашего вида к диссоциации – расчленению опыта без всякого учета естественных петель... , и последующей вере в то, что расчлененные дуги имеют какое-то отношение к реальности. Вот аналогичный пример из биологии.

Концепция адаптации подразумевает, что в начале существует мир, и в нем возникает проблема, решением которой является адаптация. Ключ адаптируют к замку, придавая ему форму замочной скважины, трансформатор адаптирует электрический прибор к разному напряжению. Хотя физический мир, без сомнения, предшествует биологическому, эволюционная теория испытывает серьезные трудности в определении того, как в этом мире происходит процесс адаптации. Одна из основных трудностей – определение «экологической ниши», полного описания окружения и образа жизни организма. Это описание включает физические факторы, такие как температура и влажность; биологические факторы, например характер и количество источников пищи и хищников, и факторы поведения самого организма, например, его социальную организацию, паттерны движения, суточные и сезонные циклы деятельности.

Первая проблема: если считать эволюцию процессом адаптации организмов к нишам, то ниши должны существовать до возникновения соответствующих им видов. То есть, должны существовать пустые ниши, которые ждут, что эволюционирует новый вид и заполнит их. Однако, если не существует организмов, уже вступивших во взаимодействие с окружающей средой, возникает бесконечное множество способов, которыми можно разбить мир на произвольные ниши. Очень просто описать незанятые «ниши». Например, не существует организма, который бы откладывал яйца, ползал по земле, питался травой и жил в течение нескольких лет. То есть, не существует змей, которые питаются травой, хотя змеи живут в траве. Точно так же, нет ни одного теплокровного, откладывающего яйца животного, которое питается зрелыми листьями деревьев, хотя птицы живут на деревьях. Отталкиваясь от любого описания экологической ниши, уже занятой реально существующим организмом, можно создать бесконечное множество описаний незанятых ниш, просто добавляя какое-то произвольное описание. И хотя есть некий предпочтительный или естественный способ деления мира на ниши, данная концепция теряет всю свою прогнозирующую и объяснительную ценность.

Вторая трудность в определении пустых ниш, к которым адаптируются организмы, состоит в том, что она не учитывает активную роль самого организма в создании ниши. Организм не просто пассивно находится в окружающей среде; он сам создает и формирует свое окружение. Деревья переделывают почву, в которой растут, сбрасывая листья и пуская корни. Животные пасутся, объедая и вытаптывая траву, удобряя землю. Это меняет видовой состав растений и физически изменяет почву. Это – постоянное взаимодействие организма и окружающей среды. И хотя естественный отбор может адаптировать организм к определенным условиям окружающей среды, развитие самого организма изменяет эти условия. Наконец, сами организмы собственными действиями определяют, какие внешние факторы станут частью их ниши. Строя гнездо, чибис превращает наличие сухой травы в важную часть своей ниши, и в то же время само гнездо становится компонентом ниши[3].

Джуди: Теперь рассмотрим другой тип эпистемологической ошибки, когда в качестве единицы изучения в эволюционной биологии была выбрана единица восприятия – человеческий подбородок. Но оказалось, что не существует никаких реальных оснований, оправдывающих выбор этого объекта для эксперимента, который сам по себе был довольно последовательным.

... Проблемы в определении понятия экологической ниши при отсутствии организма возникают при попытках описать сам организм. Действительно ли нога является единицей эволюции, и можно ли вывести адаптивную функцию ноги? Если это так, то как быть с частью ноги, например, со ступней или отдельным пальцем, или одной костью пальца? Поучительный пример такой ситуации – эволюция человеческого подбородка. Морфологическое развитие человека в целом можно описать как «неотеническую» прогрессию. То есть и младенцы и взрослые люди больше похожи на эмбрионов и на детенышей обезьян, чем на взрослых обезьян. Как будто люди рождаются на более ранней стадии физического развития, чем обезьяны, и затем останавливаются на ранней стадии развития обезьян. Например, относительные пропорции размеров черепа и тела почти одинаковы у новорожденных обезьян и у людей. При этом тело взрослой обезьяны намного больше по сравнению с головой, чем у людей; в действительности их тело «развивается дальше».

Исключение из правила человеческой неотении – подбородок, который у человека увеличивается, потому что ни у новорожденных, ни у взрослых обезьян подбородка нет. Попытки объяснить возникновение человеческого подбородка как определенную адаптацию, состоящую в увеличении этого органа, оказались неудачными. В конце концов, оказалось, что в эволюционном смысле подбородка не существует! В нижней челюсти есть две растущие области: дентарная область, это костная структура челюсти, и альвеолярная область, в которой находятся зубы. И дентарная, и альвеолярная области демонстрируют неотению. В процессе эволюции человека обе эти области уменьшились. Альвеолярная область сжалась несколько быстрее, чем дентарная, и в результате появление «подбородка» оказалось простым следствием относительного регресса областей роста. С пониманием того, что подбородок является скорее ментальной конструкцией, чем единицей эволюции, проблема его рассмотрения как единицы адаптации исчезает.[4]

Джон: Да, по крайней мере, такие ошибки демонстрируют гибкость нашего вида: кто еще мог бы расчленить естественные петли – естественные паттерны – на неуклюжие и несвязные компоненты, полностью в них запутаться, а потом объединить несвязанные части опыта, действуя так, как будто для такой сборки есть какие-то естественные основания? Между прочим, если вы, как дети эры науки, хотите о чем-то подумать, рассмотрите, с одной стороны, мудрость множественных описаний мира, а с другой – упорную приверженность ученых и исследователей единственной репрезентации под названием Наука. Значит ли это, что научное познание – фундаментально порочная деятельность, потому что она предполагает, что существует единственно верное описание?

НЛП с самого начала было задумано как эпистемология. И как сказала Джуди, заявления, которые мы собираемся сделать в течение этих пяти дней, и те переживания, в которые мы хотели бы вместе с вами отправиться – несколько запоздавшие усилия для объединения НЛП с эпистемологическими традициями, доступными западной цивилизации.

Джуди: Я хочу сказать о диапазоне личных альтернатив и широте возможностей человека. Ну ладно, может быть, многое предопределено генетически. Я не уверена, что знаю, что именно, и на каком логическом уровне это определено, и как сильно это на нас влияет. Но давайте просто допустим, что у нас есть некоторые ограничения.

Джон: На этом семинаре мы будем исходить из того, что генетическая структура, генетический код, устанавливает абсолютные границы того диапазона вариаций, в пределах которого может действовать любой организм, обладающий таким генетическим кодом. Я не знаю, так ли это. В оправдание этого упрощающего предположения я сказал бы, что мы еще даже не начали исследовать ни диапазон личных альтернатив, ни диапазон человеческих возможностей в пределах этих генетических ограничений. К понятию ограничений, наложенных генетическим кодом и определяющих диапазон, в пределах которого я могу изменять свои соматические проявления, я отношусь так же, как и к понятию так называемых экстрасенсорных способностей. Чёрта с два я знаю, что это такое – ведь я еще даже не полностью очистил и развил свой сенсорный аппарат, те пять каналов, о существовании которых знаю точно. В границах известного мне еще предстоит исследовать и открыть множество миров, доставшихся мне в наследство от всего человечества.

Однажды мы с друзьями вчетвером отправились на верховую прогулку. Одна из девушек отпустила поводья – и её лошадь так и продолжала идти, между двумя другими лошадьми, в том же темпе и в том же направлении. Спустя некоторое время девушка воскликнула: «О, да моя лошадь – настоящий телепат!», уверовав в то, что она управляет лошадью только с помощью мысли. В этот момент меня больше интересовал болотный ястреб, который кружил неподалеку и высматривал добычу. Поэтому я не сказал ей, что её мысли действительно блуждают сами по себе, и совершенно оторваны от её тела, от её лошади, от трех других наездников и трех других лошадей, которые двигаются в том же направлении и в том же темпе. А что до этих генетических ограничений... то и Бог с ними. Есть много, много миров, сквозь которые я могу протанцевать, прежде чем наткнусь на какие-то ограничения. Это единственный смысл, в котором мы принимаем понятие генетических ограничений.

Джуди: Думая о других культурах, я думаю о том, чем они являются с точки зрения человеческих возможностей: это целый набор способов видеть, слышать и чувствовать мир, который может потенциально входить в резонанс с моей нервной системой, это место, где таятся новые различия. Здесь есть целый диапазон возможностей. Как мне научиться двигаться сквозь эти миры, поближе узнать их, и исследовать – каков мой потенциал, как человека? Какие личные альтернативы я могу обнаружить и как мне научиться учитывать их полностью, с точки зрения петли, в терминах экологии, не рассекая целостности петель?

Джон: Предположим, мы возьмем ребенка, который родился в любом генетическом контексте – у любых родителей где угодно в мире, и поместим этого ребенка в другое культурное и языковое окружение. Этот ребенок овладеет культурой и языком, в которые был помещен, с той же скоростью, что и дети родителей, выросших в этой культуре и языке, и в течение столетий имеющих в ней непрерывную родословную. Мало того, что ребенок с той же скоростью усвоит язык и культурные традиции этого народа. Он будет делать те же «ошибки», овладевая языком, те же «ошибки», овладевая культурными образцами, что и дети, имеющие непрерывную родословную в этой культуре и языке. Вопреки почтенным британским традициям эмпиризма, человек – не чистая доска («tabula rasa»).

Может быть, некоторые из вас встречали информацию о креольском языке и пиджине. Для меня это – потрясающий пример адекватного реальности лингвистического исследования (смеётся). Думаю, меня это поразило так же, как и сама информация. Пару лет назад человек по имени Бликертон, изучающий пиджин и креольский язык, напечатал в Scientific American[5] статью, отчет о своих исследованиях. Несколько определений: пиджин – это не язык, это – устный вербальный код. Он возникает, когда вступают в контакт две разные лингвистические и этнические группы, обычно в условиях принудительного труда. Когда они вынуждены сотрудничать, чтобы выполнить какую-то работу. К примеру, получить какую-то продукцию, которая обеспечивает им продовольствие и защиту, необходимые для длительного выживания. В мире много мест, где есть такие ситуации. Гавайи, например, Луизиана, или Гаити. Что же происходит, когда вы берете взрослых носителей языка А и взрослых носителей языка Б, и помещаете их в условия принудительного труда? Они создают лингвистический код, который не является языком, потому что не имеет времен, не имеет родов – не имеет синтаксиса. Это просто устный код, необходимый для совместной работы. А теперь, какой устный код используют дети носителей пиджина? Очевидный технический ответ: они говорят на креольском. Что же такое креольский? А он оказывается полноценным разговорным языком, в нем есть синтаксис, времена, роды... И тут наконец самый захватывающий вопрос – как возникает креольский язык, на котором говорят дети носителей пиджина? Мы говорим здесь об эпистемологии, и поэтому давайте определимся, как мы узнаем, откуда возник креольский. Что решим? Какие свидетельства будем использовать? Один возможный выбор – синтаксис. То есть, если мы исследуем синтаксическую структуру креольского языка и сравним ее с синтаксической структурой кандидатов – языков, которые могли послужить моделью креольского, то сможем прийти к разумному предположению о его происхождении. Итак, каковы кандидаты? Пиджин отбрасываем сразу – ведь пиджин не является полноценным языком, как креольский. Есть полноценные языки родителей – неважно, что это за языки, и, конечно, есть язык доминирующего класса, эксплуатирующего труд носителей пиджина. И Бликертон, исследуя синтаксис креольского языка, обнаружил, что он не связан ни с синтаксисом языков родителей, ни с синтаксисом языка эксплуататоров. Итак, откуда же возникает эта языковая система, система настолько сложная, что ни один лингвист, ни одна команда лингвистов так и не смогли описать правила, управляющие этой структурой? Откуда она берется? Во внешнем мире никаких подходящих моделей нет. Следовательно, источник ее происхождения – ни что иное, как удивительная часть нашего человеческого наследия, человеческая нервная система. В течение нескольких десятилетий лингвист из M. I.T. по имени Хомский приводил доказательства того, что люди – это такие организмы, которые приходят в мир, уже приняв множество решений, какой именно опыт они приобретут в реальном мире. И далее, если мы рассмотрим набор синтаксических форм известных человеческих языков, особенно кибернетически, окажется, что из всех логических возможностей развития языка и особенно синтаксиса, отбираются только немногие. Как же это происходит? И мы приходим к выводу, что существуют какие-то очень мощные фильтры. И эти фильтры находятся в том же месте, где возникает креольский. Более определенно, Хомский считает, что есть определенный набор петель, Механизм Овладения Языком или МОЯ. И они входят в определение того, что значит быть представителем нашего вида. Бликертон доказывает, что креольский – самая полная и наглядная демонстрация действия этого набора петель, МОЯ. При отсутствии устойчивой модели языка в непосредственном окружении, дети носителей пиджина актуализируют заранее заданные петли, определяющие лингвистическую часть человеческого наследия. Синтаксически их речь близка к глубинной структуре.

Джон: Кстати, если вы слушаете все это, и по ходу дела у вас возникает какой-то вопрос, было бы очень неплохо подать некий минимальный знак, чтобы запросить информацию...

Женщина: Каково определение синтаксиса?

Джон: (пишет на классной доске)

Кошка гонится за крысой.

это – хорошо сформулированное предложение английского языка.

Крыса гонится за кошкой.

Это – другое предложение английского языка, тоже хорошо сформулированное. Вы, как носители английского языка знаете, что эти два предложения описывают совершенно разные события, если предположить, что они оба истинны. Я написал на доске два эти предложения, и прошу вас указать, чем они отличаются. Каждый, кто владеет английским языком, согласится, что значения этих двух предложений совершенно различны. И я прошу вас указать на эти различия. И вот, вы – в недоумении. В этих предложениях нет никакого определенного места, на которое можно указать, которому можно приписать разницу значений этих двух предложений. Да, Марна.

Марна: Разный порядок слов.

Джон: Правильно, порядок слов – единственное, чем отличаются друг от друга эти предложения. То есть, если бы предложения языка были неупорядоченными наборами понятий, эти два предложения означали бы одно и то же. Но это не так. На смысл предложения влияют не только значения слов, но и последовательность, в которой эти слова употребляются. Все это не так-то просто, потому что в предложениях

Кошка гонится за крысой

и

Крысу преследует кошка

та же последовательность существительных, что и в двух предыдущих предложениях. Но эти предложения обозначают примерно одно и то же, а предложения, с которых я начал, имеют очень разные значения. Так что, в какой-то мере, синтаксис – это изучение влияния последовательности на значение. Мы – единственный известный вид, коммуникативный код которого основан на синтаксисе. Кстати, тут должны возникнуть серьезные возражения, вроде того: Откуда, черт возьми, мы это знаем? Эй, когда в последний раз вы общались с муравьем? Важно понять эти возражения в терминах наших чрезвычайно сильных фильтров восприятия. Когда я был ребенком, были такие небольшие колоды карт, и на каждой карте, обычно в правом нижнем углу, если держать ее как положено, были такие маленькие черточки. И вы смотрели на эту карту, смотрели на эти черточки и думали: «Черт возьми, я не знаю, что это такое», и вы смотрели на карту n, смотрели на карту p, смотрели на карту s. Но если вы быстро пролистывали всю колоду, то видели какой-то узор из черточек, которого не замечали раньше. Потому что действие разных черточек на вашу центральную нервную систему, на вашу визуальную систему, должно происходить в пределах некоторого временного интервала, чтобы в затылочной области коры вашего мозга успели ассимилироваться соответствующие образы, и вы смогли бы их воспринять. Если в качестве квантификатора взять время, то есть события, которые произошли между двумя последними буквами последнего слова, которое я только что сказал, и это важные события в физическом мире, и мы никогда о них не узнаем. Они происходят в интервалах наносекунд. Это не значит, что они не влияют на наш опыт. Это значит, что мы просто о них не знаем.

Мужчина: Примером скорости коммуникации может быть закон, принятый в пятидесятых годах. Он запрещал использовать для подсознательного внушения двадцать пятый кадр, которого человек сознательно не воспринимает, когда смотрит кино или рекламные ролики.

Джон: Если посмотреть на электромагнитный спектр, разложить его прямо перед собой (жестикулирует)...

Джон: ...Наши глаза настроены на одну часть спектра, уши – на другую, кожа – на третью, и кто знает, на что реагируют другие органы нашего тела... Но возьмем только эти три. И если вы посмотрите на этот спектр, то увидите огромные промежутки, пустые места, и у нас нет никакого сенсорного аппарата, который может сообщать о происходящих там событиях.

Женщина: А почему НЛП никогда не занималось этими промежутками?

Джон: Не знаю, как насчет НЛП, но мы с вами занимались. Помните о четырех каналах восприятия? Вы о них знаете?

Джуди: Помните эту четверку? Кто сказал: «Да»?

Джон: Да? О, прекрасно.

Джуди: Да, кажется, я это помню, да.

Джон: Отлично.

Джуди: Отлично.

Джон: (пишет на доске) Вот они, тут как тут.

Четыре канала восприятия

Ад }

Джуди: Оп-ля!

Джон: «О» – значит «обоняние».

Женщина: Когда я это проходила, его не было.

Джуди: (с притворным отвращением): О, человек.

Женщина: Но нос у меня был.

Джуди: Нос у вас был.

Джон: Так что вы все равно это знали. Вот пример мудрой реакции на НЛП.

В книге Миры воина-масая Тепилита Оле Сайтоти[6] есть описание, как его соплеменник впервые прокатился в автомобиле. Воина стало тошнить, и ему пришлось выйти из машины и прогуляться. Почему? Рассмотрите контекст – с самого раннего детства он учился охотиться, его каналы восприятия постоянно очищались. Он учился замечать примятую траву, отсутствие звуков в чаще, запах недавнего убийства. И эти навыки, как часть его паттернов восприятия и инвентаризации мира, были отточены и автоматизированы. И вдруг этот чрезвычайно тренированный, исключительно сенсорно чуткий организм мчится сквозь окружающую среду на скорости, по крайней мере, вдвое больше той, с которой он когда-либо передвигался раньше. И результат легко предсказать: организм переполнен информацией, хлынувшей через сенсорные каналы – он не знает, как использовать фильтры на такой скорости.

Джуди: В европейской традиции жонглирование считалось магией. До тех пор, пока примерно сто лет назад не были развиты паттерны визуального восприятия, достаточно тонкие и быстрые, , чтобы люди могли увидеть, в буквальном смысле, что делает жонглер.

Джон; Как быстро летит мир – в эти пять дней вы сами будете учиться тому, что каких-то сто лет назад было настоящей магией.

Женщина: Мы будем учиться жонглировать?

Джон: А как же.

Джон: Если забрать БаМбути, пигмеев из тропических лесов Итури в Центральной Африке, из их джунглей, их начнет тошнить. Что же происходит, когда БаМбути покидают свои джунгли? Тропический лес – вертикальный мир. БаМбути родились и прожили всю жизнь в этом лоне (матку и лес они называют одним и тем же словом), оно укрывает их, обеспечивает им защиту и так характерно отмечено вертикальностью. И когда они покидают свой вертикальный мир, им становится тошно, и вскоре некоторые из них начнут тосковать и очень заболеют, если не вернутся в свой лес.

Джон: Их чувство безопасности неразрывно связано с возбуждением определенных рецепторов визуального восприятия вертикальных линий. Поэтому для них чрезвычайно важно жить там, где они знают, как воспринимать окружающий мир. Колин Турнбулл приводит прекрасное описание, как его друг Кенге пытался понять незнакомый пейзаж саванны.[7]

Кенге не мог поверить, что это те же самые горы, которые мы видели из леса; оттуда они казались ему просто большими холмами. Я попытался объяснить, что такое снег. Он думал, что это какие-то белые скалы. Генри сказал ему, что это вода, которая приобрела цвет на такой высоте, но Кенге хотел знать, почему она не течет по склону горы, как положено воде. Когда Генри сказал, что на такой высоте вода вдобавок становится твердой, Кенге смерил его долгим и пристальным взглядом и сказал... «Бонго йако!»

(Говорит с акцентом штата Оклахома)

«Ты лгун!»

Джон: Он что, был родом из Оклахомы?

Со свойственной пигмеям философией он просто принял то, чего не мог понять и повернулся к горам спиной, чтобы получше рассмотреть окружающий пейзаж. Он сорвал пучок травы, попробовал ее на вкус и понюхал. Он сказал, что это плохая трава, и что земля тоже плохая. Он втянул воздух и сказал, что это плохой воздух. Впрочем, он с самого начала заявил, что это очень плохая страна. Гид показал на слонов, надеясь хоть как-то вернуть ему уверенность в себе. Но на Кенге они не произвели никакого впечатления. Он только спросил, какая в них польза, если на них нельзя охотиться. Генри указал на антилоп, которые подошли почти вплотную и уставились на нас с явным любопытством. Кенге всплеснул руками и сказал, что их так много, что они могли бы обеспечить пищей целый лагерь в течение месяцев и месяцев. Потом он увидел буйволов, которые лениво щипали траву в нескольких милях внизу, у подножия горы. Он повернулся ко мне и спросил: «А это что за жуки?»

Сначала я не понял, о чем он говорит, но потом сообразил, что в лесу обзор настолько ограничен, что при оценке размера нет особой необходимости автоматически делать поправку на расстояние. Но здесь, на равнине, Кенге, очевидно, впервые видел перед собой незнакомую бескрайнюю саванну, и не было ни одного деревца, которое могло бы послужить ему основанием для сравнения. То же самое произошло позже, когда я указал ему на лодку посередине озера. Это была большая рыбацкая лодка, в ней было полно людей, но Кенге сначала отказался верить этому. Он подумал, что в озере плавает обломок дерева.

Когда я сказал Кенге, что эти жуки – буйволы, он разразился смехом и велел мне прекратить молоть чепуху. Генри, совершенно сбитый с толку, подтвердил мои слова и заметил, что посетители парка должны передвигаться только в сопровождении гида, потому что здесь полным полно опасных животных. Кенге все еще не верил, но прищурился, чтобы лучше разглядеть «жуков». Он спросил, что это за такая мелкая порода буйволов. Я сказал, что они почти вдвое больше лесных буйволов. На это он пожал плечами и резонно заметил, что если бы это было так, мы бы сейчас не стояли так спокойно на таком открытом месте. Я сказал, что они очень далеко от нас, примерно как от Эпулу до деревни Копу, на другом берегу Эбойо. Он стал стряхивать пыль с рук и ног, больше не интересуясь подобными выдумками.

Мы двинулись вниз по дороге, и проехали примерно полмили к тому месту, где паслось стадо. И по мере того, как мы приближались к буйволам, Кенге, должно быть, казалось, что «жуки» становились все больше и больше. Теперь он сидел у окна, буквально приклеившись к нему, и ничто не могло заставить его опустить стекло. Мне даже пришлось поднять и свое окно, чтобы он не волновался. Я так никогда и не узнал, о чем он думал. Решил ли он, что жуки превращались в буйволов, или что это были маленькие буйволы, которые быстро росли по мере нашего приближения. Он только сказал, что это не настоящие буйволы, и не собирался выходить из машины, пока мы не покинули парк.

Джуди: Я хочу привести еще одну историю из книги Люди леса[8]. Жили-были молодые мужчина и женщина. И они только что поженились. И вот, они поссорились по какому-то поводу, я не помню, упоминает ли его Турнбулл. Но в культуре БаМбути есть общепринятый способ жениться, и есть общепринятый способ расторжения брака: женщина начинает разбирать хижину, лист за листом. И когда она добирается до последнего листа и собирает свою кухонную утварь, дело сделано. Назад пути нет. И вот они крепко повздорили, и нужно помнить, что самое важное для БаМбути – сохранение целостности охотничьей группы: в ней не может быть людей, создающих неразрешимые конфликты, ведь это может поставить под удар всю группу. Так что женщина разбирает листья хижины, лист за листом, и она в слезах, и ее муж сидит у огня и думает: «Что же мне делать, как ее остановить?» И он не может ничего придумать, а она продолжает разбирать хижину, лист за листом, и он ломает руки и в волнении ходит туда-сюда, и вдруг он подходит к хижине, начинает помогать ей снимать листья и говорит: «Да, это отличная идея, давай спустимся к ручью и помоем эти листья». И она в недоумении: «Что?». И он говорит: «Отличная идея, эти листья стали такими грязными, и ты здорово придумала – снять их. Давай вместе пойдем и вымоем их». И тут она все понимает: «Ах!» И вот что действительно интересно, Турнбулл пишет, что в течение следующего месяца он видел, как пары, живущие на этой стоянке, время от времени разбирали свои хижины и мыли листья в ручье, хотя он никогда не видел такого поведения в группе прежде и никогда не видел его потом.

Кун Сан[9] или бушмены Калахари – народ, в высшей степени приверженный равноправию. В этом они очень похожи на БаМбути из тропических лесов Итури – они тоже ревностно поддерживают структуру сотрудничества. Эта структура необходима в обеих культурах для сохранения целостности охотничьей группы. Симметричность отношений в племени приводит к отсутствию такой концентрации власти, которая могла бы отрицательно повлиять на группу, и гарантирует, что при выполнении важной и сложной социальной роли слишком большая ответственность не ляжет на плечи одного человека. У !Кун Сан есть две очень важные социальные роли – охотник и тот, кто распределяет пищу. Охотник несет огромную ответственность за добычу пищи, настолько огромную, что, когда удачливый охотник возвращается в лагерь, то обычно кажется весьма удрученным и несчастным. Когда его спрашивают, как прошел день, он ругает себя на чем свет стоит, проклинает собственную неуклюжесть и глупость. Однако при этом может сказать, что, возможно, кое-что видел – вероятно, не много, вероятно, это не годится в пищу. При помощи такого обмена люди в лагере получают важную информацию о характере и количестве добычи. И затем принимается решение, сколько людей и какие инструменты нужны для ее разделки.

И распределяющий пищу, и охотник – очень важные роли в этой культуре. И можно ожидать, что существуют какие-то механизмы разделения этих ролей, гарантирующие поддержание симметрии, структуры сотрудничества и распределения власти. Если спросить об обязанностях охотника, !Кун Сан ответят, что это очень просто: «Хозяин стрелы – хозяин добычи». На первый взгляд эта поговорка кажется парадоксом, потому что подразумевает отсутствие разделения ролей охоты и распределения добычи. Но однажды вечером, сидя у огня на стоянке !Кун Сан в Калахари, один смышленый антрополог наблюдал, как охотники готовят свои стрелы к завтрашней охоте. И он спросил одного охотника: «Чья это стрела?». «А, это – ее», ответил охотник, указывая на одну из самых пожилых женщин группы. Антрополог продолжал задавать свой вопрос, и охотник инвентаризировал все свои стрелы. К изумлению антрополога, оказалось, что ни одна из них не принадлежала самому охотнику. Эта инвентаризация обнаружила целый набор новых возможностей. Охотник !Кун Сан не обязательно использует собственные стрелы. И пословица обретает более глубокий смысл, открывает новое измерение в нашей оценке этой культуры. Охотник несет огромную ответственность за добычу мяса, и поэтому никто не ожидает, что он будет еще и распределять его. Далее, из другой литературы мы знаем, что стрелы, отравленные разными ядами, используются для охоты на разных животных. То, на каких животных предстоит охотиться и, соответственно, какие яды нужно использовать, обсуждается вокруг походного костра вечером накануне охоты. Это значит, что важные решения о том, кто будет хозяином стрел и хозяином добычи, принимаются еще до охоты. И эти решения имеют глубинную важность для социальной ответственности, равенства и сохранения целостности охотничьей группы.

Надеюсь, это поможет вам кое-что понять, прежде всего, в связи с равновесием первого и второго внимания. Ведь на первый взгляд, взгляд сознания, утверждение «Хозяин стрелы – хозяин добычи» выражает очень простое отношение к данному вопросу. Но для !Кун Сан оно обозначает намного более уравновешенные и сложные взаимоотношения. И в результате эта поговорка оказывается новым описанием процесса создания равновесия с учетом сложных социальных отношений.

Джон: Итак, когда вы думаете о культуре, какие характеристики отличают повседневную жизнь ее участников от ситуации, как вы ее понимаете, в нашей социальной системе? Какие мысли приходят в голову? Давайте выдвинем пару идей: каковы важные различия, если рассматривать повседневную жизнь людей в культуре, которая все еще остается внутренне согласованной, не разрушенной контактом с технологическим обществом, и повседневный опыт в нашей социальной системе. Да?

Женщина: В нашем обществе часто вы сами решаете, какое поведение соответствует той или иной ситуации, а в культуре вы знаете это...

Джон: ...Наверняка.

Джуди: Это внешне определено, и все с этим согласны.

Джон: Возьмем в качестве примера листья. Джуди указывала, что в том, как женщина разбирает хижину, лист за листом, есть своя система, ведь в значительной степени, коммуникация, как между мужем и женой, так между этой парой и остальными людьми на лагерной стоянке, происходит без помощи слов. А скажем, при помощи хижины, при помощи изменения порядка листьев, их переструктурирования. Например, приглашение женщины вступить в сексуальную игру выражается через определенное расположение листьев. Об этом никогда не говорится вслух, но мужчина, чуткий к таким сигналам, поймет определенное расположение листьев на хижине как приглашение на этот вечер. Материнское лоно, хижина, лагерная стоянка в лесу, и сам лес являются многоуровневой репрезентацией безопасности, окружающей БаМбути в течение всего их нормального жизненного цикла. Каждый из них истолковывает сигналы коммуникации именно так, как ожидают все остальные. Существуют некоторые традиционные образцы поведения, и все знают, как их использовать, чтобы получать желаемые результаты в этой культуре, которая все еще остается согласованной. Как правило, первое внимание для этого не нужно.

Женщина: Другая сторона этой медали – в обществе мы можем устанавливать свою собственную структуру.

Джуди: В обществе.

Джон и Джуди: Динь, динь, динь! А теперь можете крутануть колесо лотереи! Об этом-то и речь.

Джон: Сейчас нам важно найти отличия между согласованной культурой и нашим обществом. Мы собираемся использовать традиционные согласованные культуры в качестве модели того, каким образом можно создавать свою собственную культуру. Мы можем выявить и оценить эти различия. От некоторых из них мы решим отказаться, а другие захотим учесть при создании своей собственной личной культуры. Например, в коммуникативной системе БаМбути, очень ориентированной на образы и второе внимание, в противоположность ориентации нашего общества на первое внимание, есть очень плодотворный аспект: предсказуемость. Как только TaTитос Сомпа, с которым вы познакомитесь и будете работать после полудня, установит с вами удобные для него отношения, он станет для вас агентом энтропии. В разрыве привычных паттернов, в изменении нормального состояния, в разрушении фильтров восприятия есть большая ценность, если это происходит в границах уважения одного человека к другому. И в его культуре существуют инструменты, восстанавливающие равновесие – это ритуалы и традиции. Они настолько однозначны, что каждый знает, какие решения нужно принимать в определенной ситуации, в какую бы ловушку он не попал – как в истории, которую рассказала Джуди. Эти ритуалы дают людям уверенность. Другими словами, традиционная культура предоставляет несколько хороших альтернатив. И основной вопрос – в эстетике, то есть, что вы сочтете наиболее подходящим, с точки зрения мастерства, именно в этой ситуации?

Джон: С точки зрения жителя Запада, особенно американца, это воспринимается как ограничения в поведении. «Почему я должен поступать только так? Кто сказал?» Но помните, что внутри ритуала действует принцип энтропии. Это важный элемент конструкции: на каких логических уровнях вам необходима стабильность, а на каких – энтропия?

Женщина: Мой вопрос таков: не происходит ли нечто прямо противоположное в нашей культуре, в которой так много альтернатив и можно делать все, что угодно? Ведь в ней так трудно получить подобную уверенность. И тот, кто нарушает общепринятые правила, усиливающие неуверенность, часто становится лицом нежелательным, потому что привлекает внимание к тому, что было утрачено.

Джон: Это звучит как словесное описание моего личного опыта – я сам часто делал то, что казалось мне творческим актом, но вызывало страдания всех окружающих, которые были отнюдь не рады перспективе учесть другую точку зрения. И в то же время, я не соглашался с позицией, которая казалась мне неуважительной по отношению к вовлеченным в ситуацию людям.

Джуди: «Я – творческая личность, ты – покладистый, а он – чудак!»

Джон: Теперь, независимо от того, хватает ли мне уверенности, я в этом не уверен.

Джуди: Ты был неуверен?

Джон: Бывало. Довольно долго это было моей проблемой – вместе с застенчивостью. Итак, в нашем обществе вы не обязательно получаете подтверждения от внешнего мира – но в культуре вы их получаете.

Патрисия: Я думаю, что моя перспектива слегка отличается. Вот идея, к которой я все время возвращаюсь: у каждого из нас есть собственные символы, как у этой женщины, разбирающей листья. И эти символы о чем-то сигнализируют. Проблема в том, что эти символы – наши собственные, и поэтому приходится тратить уйму времени, отсылая их другим людям, и они не всегда правильно их понимают, и мы тоже постоянно пытаемся интерпретировать символы, которые получаем от других людей.

Джон: Нет ли среди ваших близких друзей супружеской пары, где муж и жена – выходцы из разных культур? Это очень поучительно. Например, в стрессовой ситуации англичанин или англичанка будут вести себя подчеркнуто вежливо, чтобы не усугублять и без того сложную, напряженную ситуацию. Но если вы выросли в средиземноморской культуре, для вас такое поведение – недвусмысленный знак разрыва отношений. Но когда англичанин демонстрирует вам подобную любезность, для него нет ничего более далекого от такого намерения. Для него это способ сказать: «Ситуация стала настолько сложной, что я не знаю, что делать, чтобы уменьшить напряжение, кроме как стать вежливым и надеяться, что время и благожелательность обеих сторон помогут нам достойно преодолеть трудности». В средиземноморской культуре это было бы истолковано как недостаток преданности – сигнал, что отношения закончены.

Хосе: Я подумал об играх, в которые мы играем, особенно о детских играх. У них есть свое назначение.

Джон: Давайте снова вернемся в тропический лес. На лагерной стоянке есть специальное место, и это самое важное место на стоянке – место, где играют дети. Примерно с двухлетнего возраста и до половой зрелости дети собираются в бопи, так это называется, и играют. И если вы очень внимательно наблюдаете за их играми, как делал Колин Турнбулл в течение двух лет, когда жил с этими людьми, вы обнаружите некоторые удивительные вещи. В этой культуре целостность охотничьей группы – высшая ценность. И это совершенно оправдано, потому что без этого вы умрете – чтобы добиться успеха только на уровне питания и выживания, необходимы определенные равновесие и размер охотничьей группы.

У детей есть игра, когда они начинают карабкаться на молодое деревце, скажем высотой метров в 10. И по мере того, как они влезают на это деревце, оно начинает гнуться, пока до земли не останется два или три фута. И вот, с десяток ребятишек успешно двигаются все вместе в рамке сотрудничества, сгибая это молодое деревце, чтобы с него можно было легко спрыгнуть. Дети все вместе висят на деревце и поют песенку, и с определенными словами песенки все они одновременно прыгают вниз.

Джуди: Между прочим, у БаМбути одно и то же слово обозначает любовные ласки, танец и эту детскую игру.

Джон: И когда я впервые наткнулся на этот пример, то подумал: «А откуда я получал в детстве подобный опыт сотрудничества?»

Джуди: Что они думают, как реагируют, если ребенок решит: «А что, если я полезу на это дерево, и буду петь эту глупую песенку, и в этой суматохе все вдруг возьмут, да и спрыгнут раньше меня?» (смех).

Джон: Важный пример сотрудничества ребенку показывает окружающий мир, а не другие дети. Этот ребенок взлетает в воздух и приземляется где-то посреди леса. И когда мы с Джуди впервые обсуждали этот блестящий пример, то сразу же подумали: «Почему бы не внести эту игру в наше общество?» Ведь нам придется немало потрудиться, чтобы найти ситуации, показывающие нашим детям, что такое сотрудничество. И это демонстрирует, что мы не уравновешены в области сотрудничества и конкуренции.

Джуди: Только подумайте, сколько менеджеров вынуждены заниматься созданием команд.

Женщина: Я выросла в большой семье, у меня есть этот опыт.

Джон: И у меня тоже, я тоже из большой семьи.

Женщина: «Пекарь», «Казаки-разбойники».

Джон: Предположим, что мы просто перенесем этот ритуал на американскую детскую площадку. Проблемой стали бы взрослые. Ведь что произойдет, если ребенок чуть-чуть замешкается и взлетит в воздух? В бопи взрослые находятся достаточно близко, и они заметят это, но не покажут, что заметили. Они просто удостоверятся, что с ребенком все в порядке и оставят его в покое. Никто не бросится его успокаивать. И когда этот ребенок снова присоединится к другим детям, в течение какого-то времени они не захотят принимать его обратно.

Джуди: Они могут даже на время наградить его каким-то прозвищем, вроде «Слишком-долго-ждет-прыжка».

Джон: Но через некоторое время ребенка снова принимают в игру. И с этих пор по отношению к нему нет никакой злобы или дискриминации. Они сделали все, что нужно делать в этой ситуации, и этот ребенок снова становится полноправным участником игры.

Джуди: И если нарушает правила кто-то из взрослых, все члены этой культуры используют тот же самый механизм поддержания структуры сотрудничества.

Джон: Что бы произошло на американской детской площадке? Проблемой стали бы взрослые. Потому что, если бы какой-то ребенок, не дай бог, замешкался, взлетел в воздух и приземлился где-то рядом с площадкой, все взрослые немедленно сбежались бы к нему. И внимание этого ребенка было бы привлечено ко вторичной выгоде, было бы подкреплено именно то поведение, которое правила этой игры как раз и призваны уравновешивать.

Марна: Игра была бы объявлена вне закона. Она была бы запрещена.

Джуди: На школу подали бы в суд, и ее пришлось бы закрыть.

Джон: «Вне закона» – Марна использовала совершенно точное слово. В традиционной культуре внутренние репрезентации, с которыми я согласую свое поведение, постоянно копируются и отражаются структурой культуры, в которой я живу. Но в нашей повседневной жизни это не так.

Джуди: Но как мы это делаем? Закон!

Джон: Законодательные маневры и право – зыбкое отражение и отдаленное эхо согласованной культуры. Культуры можно классифицировать по степени их согласованности, просто замечая, какие формы они используют для возвращения отклоняющегося поведения в рамки нормы. В согласованной культуре насмешка и презрение обычно решают большинство подобных проблем. Почему? Почему это работает там, но не работает здесь? Потому что если мы – члены согласованной культуры, то я знаю, что внутренние репрезентации других членов моего племени соответствуют моим репрезентациям, и культурные методы структурированы так, чтобы эти значения постоянно укреплялись. И я могу рассчитывать на них с такой же уверенностью, как и на то, что я – член этой культуры, этого племени. Поэтому достаточно насмешки, презрительного комментария, чтобы запустить у «нарушителя» определенные репрезентации, которые заставят его изменить поведение, вернуть его в пределы диапазона, приемлемого в нашей культуре. И чем больше в сдерживании отклоняющегося поведения участвуют насилие, полиция, армия и законодательная власть, тем больше это указывает на отсутствие внутренней культуры, дополненной внешними формами. Вот простое и точное средство измерения степени потери согласованности в социальной системе.

Женщина: В нашем обществе место насмешки и презрения над неприемлемым поведением занимают моральные оценки. Мы часто слышим, как люди говорят: «Дети жестоки». На самом деле дети делают в точности то, что и в вашем примере, и все же детям внушают, что «жестоким» быть плохо.

Джон: Вам преложат обратиться к адвокату. Мой адвокат может на законных основаниях побить вашего адвоката.

Мужчина: Можно спросить? В этой ритуальной детской игре дети сами учатся, из поколения в поколение, или этой игре их учат взрослые?

Джон: Нет, дети учатся сами. Они самостоятельно устанавливают правила. Ричард?

Ричард: Это – важное различие. Я вырос в большой итальянской семье, и у нас взаимодействие между отцом и матерью было очень жестко структурировано. Однако после ужина мы делали то, что меняло эту структуру – мы музицировали. Оказывалось, что Отец теперь стал таким же, как и мы. Один из нас мог играть на барабане, другой – на гармонике, третий – на гитаре, четвертый – на фортепиано. В это время я учился тому, чему не мог научиться больше нигде. Это позволяло мне взаимодействовать с родителями совершенно иначе, чем в других ситуациях. Они могли пустить петуха, сбиться с ритма, так же, как и я. И все это звучало просто замечательно. Когда музыка заканчивалась, вступал в силу другой набор ролей. «Все. Пора спать». Именно так. И ритуал, религиозный ритуал, казалось, устанавливал рамку архетипов, так что Отец ассоциировался с Богом, а Мать – с Пресвятой Девой католической веры.

Джон: Что трудно было себе представить. Я имею в виду, что мой отец, может и плотник, но я ведь точно знаю, что моя мать не девственница, не так ли? (Смех)

Джуди: Музыка была той структурой, в пределах которой кибернетика семьи могла на время меняться.

Ричард: Разница была огромна. Как день и ночь. Когда музыка заканчивалась, весь этот пузырь лопался, и нужно было возвращаться в совершенно другой мир.

Джуди: И у вас возникало другое описание.

Ричард: О, да.

Джуди: Ничего не выходит из ничего.

Джон: По Грегори, каждое различие, которое мы обнаруживаем, предполагает двойное описание. У некоторых индейцев американских прерий есть метафора, описывающая это, – магический круг .

Если собрать людей в круг, положить в центр этого круга колчан или стрелу и попросить людей описать его с той тщательностью, о которой говорит Хайнлайн в Страннике в странных землях[10], то есть, попросить их описывать только то, что они видят в сенсорно определенных терминах, без оценок – все опишут стрелу по-разному. Заметьте, их описания будут разными только из-за геометрии ситуации.

Джуди: Они все имеют разную перспективу.

Джон: Каждый из них занимает разное положение в пространстве относительно стрелы. И как сказано в Семи Стрелах[11], если мы попросим их описать не реальный предмет, а что-то настолько эфемерное как, например, честность (и без того достаточно туманное понятие), различия в репрезентациях возрастут.

Джуди: Минимальная единица разума – различие. Откуда приходит новая информация? Она приходит из различия, точно так же как восприятие глубины приходит из слияния двух образов. Новый класс информации возникает из синтеза двух различных описаний. Одно из хорошо сформулированных условий, на котором мы собираемся настаивать в развитии личной гениальности: прежде чем начать действовать, нужно иметь, по крайней мере, два описания.

Джон: Вы упомянули о музыке. Вы использовали ее как пример второго описания системы семьи. Первым описанием была обычная жизнь. Вторым описанием – специфическая ситуация совместного музицирования. А третьим, как вы сказали, религиозная практика. И у вас было, по крайней мере, три восприятия структуры семьи. Религиозная практика, я думаю, была больше похожа на обычную структуру семьи, с точки зрения того, кто тут Бог, а кто – нет (смех). В традиционной культуре музыка почти всегда сопровождается танцами, а танцы и музыка – пением.

Женщина: Я думаю, различия между культурой и обществом состоят в том, что в культуре есть больше высших сил, которые определяют, что выгодно для членов племени. Это проявляется через правила, религию, табу и так далее. А в обществе все это недолговечно и существует до тех пор, пока живы его члены, И им приходится самим решать, что для них хорошо, в отличие от культуры, где это уже определено.

Джуди: Да. И вот что я об этом думаю: если поместить людей в какое-то окружение, им придется постоянно изменять свое поведение в ответ на требования этого окружения. Я имею в виду, что это происходит естественно, так ведь? И предположим, что у этих людей есть устное описание традиций, которое передается из поколения в поколение. В таком случае это описание трансформаций, через которые проходит информация, будет соответствовать изменениям, происшедших в племени в процессе совместной эволюции вместе с окружающей средой – оно будет современным. Оно будет иметь смысл, логически согласованный смысл. Но если вынести эту устную традицию за рамки человеческой неврологии и записать ее, сделать статичной, то ее придется постоянно интерпретировать. Она безнадежно отстанет от реальных обстоятельств данного времени и места.

Джон: В устной традиции нет никакого сознательного редактирования предыдущей традиции, потому что система хранения устной традиции – неврология ее носителей...

Джуди: ...она хранится в их телах...

Джон: ...А это значит, что по мере изменения окружающей среды или социальной организации второе внимание автоматически редактирует прежнюю устную традицию, чтобы она соответствовала фактическому состоянию дел – если только изменения происходят не слишком быстро.

Во второй ситуации, когда устная традиция больше не хранится в неврологии ее носителей, когда она выражена в письменном виде, вы можете, конечно, добиться большей точности. И через некоторое время произойдет нечто очень важное: фрагментация, расщепление. И возникнут две непримиримые позиции: фундаменталисты (смех), и реформаторы, утверждающие, что традиция устарела, и ее пора пересмотреть. И если вдобавок вы внесете все это в рамку, что данная традиция – священные скрижали, продиктованные неким высшим принципом... (смех)

Джуди: ...То вам придется создать специальные учреждения для защиты традиции, потому что кому-то придется решать, какое толкование традиции дозволено, а какое – опасная ересь. И так появляются учреждения, сознательно делающие то, что наши фильтры восприятия делают бессознательно. Ведь в устной традиции неврология делает обновления автоматически. Редактирование происходит естественно... (Пауза)... Жители Западной Африки часто говорят о «замыкании круга».

Джон: Если дети лишены общения с родителями их родителей, круг нарушается, и нарушается в обоих направлениях. Существует естественный союз между детьми и бабушкой и дедушкой. Каковы его преимущества – для обеих сторон? Во-первых, общаясь с бабушкой и дедушкой, дети понимают, при помощи второго внимания, как их родители стали такими, какие они есть.

Джуди: Это развивает второе описание того, почему родители живут так, как живут – понимание контекста их развития.

Джон: И номер два, настолько же важный: бабушка и дедушка испытывают омолаживающее влияние этих юных неврологий, в свою очередь, во втором внимании, делая собственные заключения об удивительном и чрезвычайно сложном окружающем мире. Вот такой омолаживающий эффект для старшего поколения. Это помогает бабушкам и дедушкам оставаться восприимчивыми к тем новым переживаниям, с которыми приходится иметь дело детям.

Женщина: Еще одно отличие культуры от общества – в культуре есть реальное переживание естественного физического окружения, оно включено в эту культуру, а не вынесено за ее пределы. А мой опыт в нашем обществе говорит, что у нас есть разделение между естественным окружением и социумом.

Джуди: Да, в нашем обществе эта петля разорвана. Давайте вернемся к первым поселенцам-пуританам. Когда они впервые прибыли на землю, ставшую теперь Соединенными Штатами, то не знали, как выжить в этом незнакомом окружении. Поэтому они стали строить небольшие крепости, форты, уничтожая внутри всю растительность и возводя стены. И за этими стенами они были в безопасности, а без них могли просто умереть. И если вы внимательно почитаете литературу того времени, то получите полное и красочное представление о «красных дьяволах». Но что достаточно интересно, «красные дьяволы» прекрасно жили в дикой местности и вовсе не умирали. И мало помалу стали появляться люди, которые покидали свои группы, уходили из фортов и присоединялись к индейцам. Другого пути не было. Индейцы ведь не приходили и не просились пожить в этих огороженных территориях (смех). И постепенно стали появляться люди вроде Даниеля Буна, которые могли жить в этой дикой местности, и возникла целая эволюция мысли от «красного дьявола» к «благородному дикарю».

Джон: И это было начало мудрости. Качество отношений, которые люди устанавливают с контекстом, в котором находятся – отражение их коллективной мудрости. И этот контекст, конечно, может быть интеллектуальным и художественным, или может быть окружающей средой в физическом смысле слова. Исторически, мы не всегда обладали технической мощью, которую имеем теперь. Люди всегда изменяли свое физическое окружение – сначала жили в пещерах, потом стали строить дома и так далее. Но в течение нескольких столетий, прошедших после индустриальной революции, возникла огромная концентрация технической мощи, позволяющая нам очень сильно изменять окружающую среду. И в то же время, мы утратили мудрость взаимодействия с естественным окружением, в котором изначально развивались. И поэтому я беру один компонент мудрости, указывающий на то, что петли, необходимые для нашего благополучия, должны учитывать, как обязательную часть структуры, окружающую среду – и внутреннюю, и внешнюю.

Роджер Фишер[12] однажды рассказал мне одну историю. Во время Второй мировой войны экипаж бомбардировщика испытывал новый самолет. Экипаж провел новый самолет через различные тесты и был доволен результатами. Однажды поздно вечером они летели на высоте 40 000 футов и начали очередные испытания. Им нужно было определить, насколько успешно двигатели самолета можно остановить, а затем заново запустить в воздухе. Командир и второй пилот осторожно останавливали каждый из четырех двигателей по очереди, и затем запускали его снова. На этом уровне испытания прошли хорошо. Затем командир и второй пилот стали заглушать одновременно два двигателя и запускать их снова. Затем они заглушили три двигателя и снова успешно их запустили. Наконец, командир заглушил все четыре двигателя. Наступила оглушительная тишина. И почти одновременно командир и второй пилот вспомнили один весьма занимательный пункт из руководства, который гласил, что двигатель может быть запущен только в том случае, если:

(a) работает хотя бы еще один двигатель или

(b) есть внешний источник энергии, служащий ускорителем.

И тут второй пилот повернулся к командиру и сказал: «Парень! Ну ты и влип!» (смех)...

Однако еще совсем недавно никого не удивляло, что вода, которая использовалась для охлаждения механизмов и слива промышленных отходов, и воздух, в который мы выбрасывали побочные продукты производства, считались «внешними источниками». Они назывались внешними, потому что их не нужно было указывать в балансовой ведомости как производственные затраты. Здесь нет никакой мудрости – одно сплошное первое внимание.

Джуди: Но ведь первое внимание для этого и предназначено – получать быстрые результаты.

Женщина: Еще один подобный пример – табу на убийство коров в Индии. Священный статус коровы возник из соотношения между затратами и прибылью. В течение долгой засухи корову можно съесть, а можно остаться голодным, но при этом сохранить животных, чтобы, когда пойдут дожди, было на чем обрабатывать землю. В конечном счете, Индуизм сделал это частью культурной мудрости, и убийство коровы превратилось в табу.

Джон; Для биологических систем, живых систем, важно, чтобы механизмом запуска важной физиологической реакции не было отсутствие того самого компонента, для пополнения которого и предназначена петля. Цикл дыхания, которого мы почти не осознаем, запускается не дефицитом кислорода. В такой петле не было бы никакой мудрости. Он запускается избытком СО2. То есть автоматический сигнал системы, побуждающий нас сделать следующий вдох – не отсутствие необходимого элемента, а наличие другого элемента, который управляет газовым обменом в легких. Обратите внимание, это очень важно, потому что, если в вашем проекте механизм пополнения какого-то компонента запускается его нехваткой, смертельные последствия из-за дефицита этого компонента могут возникнуть прежде, чем будут запущены корректирующие реакции.

Так что здесь есть проблема. В Индии существует дисбаланс между населением и количеством продовольствия. Это задача логического уровня. Мы говорим: «В Индии люди голодают, а у нас полно еды – огромные хранилища для зерна и муки, и все они заполнены». То есть, во-первых, у нас есть ресурсы, а во-вторых – определенные естественные стратегии. Я уже о них упоминал: я могу посмотреть вокруг, увидеть Ларри и подумать: «Это мой брат». Я могу отождествиться с ним – это естественный порыв. Мы оглядываем мир, видим в Индии голодающих и думаем: «У нас есть продовольствие – а это люди, такие же, как мы с вами. Давайте продемонстрируем, как мы о них заботимся, давайте пошлем им продовольствие». В чем слабость такой позиции, кибернетически?

Женщина: Отсутствует часть – как они могут производить продовольствие для самих себя.

Джон: Как они могут производить продовольствие для самих себя. Большинство программ социального обеспечения, как внутренних, так и международных, не учитывают ни отношений между людьми, получающими помощь, ни общего контекста проблемы. Нарушается хорошо сформулированное условие, вмешательство происходит на неподходящем логическом уровне.

Население

(r)

Продовольствие

Рассмотрим эту петлю. Обратите внимание: рост «населения» требует (как минимум) такого же роста «продовольствия». Обратное также истинно – рост запасов продовольствия приводит к росту населения. И вам приходится снова снабжать продовольствием население, численность которого превышает его возможности прокормить себя самостоятельно. И снова возникают благоприятные условия для роста населения: еще больше нарушается равновесие между его численностью и его способностью прокормить себя самостоятельно. Происходит эскалация цикла.

Джон: Трудно сказать, какова на практике наша ответственность в этой области, но мне кажется, что нужно серьезно отнестись к необходимости вмешательства на соответствующем логическом уровне. Позвольте привести более близкий мне пример. Есть племя, которое живет в южных пустынях Эфиопии и на северных равнинах Кении. Как и мaсаи, эти люди – гордые скотоводы.

Для них рогатый скот – и символическое, и буквальное мерило личного успеха и успеха всего племени. Это их сокровищница, их форт Нокс. И они очень сильно отождествлены со своим скотом. Европейские планировщики сели и нарисовали на карте прямые линии, разделили этот континент по имени Африка, там, где издавна живут эти люди. И получилось, что их традиционные пастбища попали в три разные страны: Уганду, Эфиопию и Кению. И теперь они изгнаны правительствами этих стран в область, которая позволяет прокормить всего лишь пятую часть всего их скота.

Джуди: И что же происходит?

Джон: Вот – группа людей, которые были блестяще приспособлены к своему окружению, пока не возникла необходимость в изменениях, причем в очень быстрых изменениях. Заметьте, скорость изменений, необходимая, чтобы приспособиться к новым условиям, лежит за пределами их гибкости, из-за их глубокой погруженности в свою культуру. Есть ли какой-то выход – кроме как смириться с гибелью этой культуры? Не обязательно с гибелью людей. Людей можно спасти. Люди могут выжить, но та геополитическая ситуация, в которой они оказались, уничтожает их культуру.

Джуди: И как заметила Бритт, если бы это было долгое и медленное давление, можно было бы хотя бы приблизительно определить, как придется изменяться и развиваться этому племени, чтобы поддерживать особенности своей культурной практики. Но если эти особенности слишком велики, а давление времени слишком сильно, то они не смогут выжить. Это похоже на особенности китов по отношению к воде и особенности слонов по отношению к земле. Если бы вода полностью покрыла землю, слоны не смогли бы выжить, а если бы высох океан, вымерли бы киты.

Джон: Племя, очевидно, не понимает смертельной опасности этой ситуации. Они знают, что дела плохи, в этом нет никаких сомнений, ведь люди голодают. Но проблема здесь – особенности на уровне их фильтров восприятия. Если племя придает огромную ценность рогатому скоту, если это – основополагающее понятие, организующее эту культуру, основа их самоопределения как людей, эти люди не почувствуют, что перепроизводство скота достигло смертельной отметки до тех пор, пока не станет слишком поздно. Их скот будет продолжать пастись на ограниченном пространстве, пока не истощит землю настолько, что она уже не сможет восстановиться. Я говорю о фильтрах восприятия, которые вступают в силу уже на уровне периферийных органов чувств. Эриксон14 демонстрирует действие таких фильтров в работе с измененными состояниями – например, с гипнотической глухотой. Сейчас я могу попросить Хосе притвориться глухим. И он может просто подавлять некоторые свои реакции, например, реакции на неожиданные звуки, исходящие из источников, которых он не видит. И он может научиться очень хорошо это делать. Второе, более глубокое состояние гипнотической глухоты возникает в том случае, если он изменяет свое состояние таким образом, что возникает торможение ответных реакций. И если актуальный звуковой сигнал проходит через периферийный орган чувств, поступает в центральную нервную систему и торможение происходит уже там – мы не заметим никакой реакции. Если у меня очень острое зрение, я могу, вероятно, заметить, как сужаются его зрачки, когда кто-то внезапно издает громкий звук у него за спиной, но, к примеру, у него не будет ориентировочного рефлекса. Третий тип гипнотической глухоты – то, что я называю глубокими убеждениями и погруженностью в культуру, и то, что Джуди назвала особенностями... .

Джуди: На периферии...

Джон: ...Именно здесь вы изменили свою неврологию таким образом, что сигнал никогда не поступит в центральную нервную систему. То есть фильтр возникает в момент вашего взаимодействия с миром – в периферийном органе чувств.

Джуди: Вы не видите, чего не видите. И не знаете, чего не знаете.

Джон: Несколько месяцев назад я проводил семинар. И одна участница попросила меня помочь ей сделать некоторые личные преобразования. Она была замужем за человеком, который вообще-то вполне ее устраивал. Но у него были некоторые раздражающие привычки, которые она находила немного неэстетичными. И вот что она хотела сделать: она хотела установить фильтр восприятия, который имел бы две функции. Прежде всего, служил бы экраном, скрывающим от ее сознания эти специфические неприятные качества ее мужа, какие-то особенности его мышления и поведения. Во-вторых, она хотела, чтобы этот фильтр восприятия отводил эту информацию в сторону, и она никогда не поступала бы в ее центральную нервную систему. А вместо этого помещалась бы в какое-то безопасное место. И если бы ее раздражение на мужа достигло критической отметки, она бы внезапно об этом узнала.

Джуди: Определенные пороги.

Джон: И я посмотрел на нее и сказал: «И это – история ваших отношений с мужчинами». В течение какого-то времени она имеет весьма идиллические отношения с мужчиной. Но как только превышается пороговое значение, происходит полное обесценивание,и безоблачное существование, которое она вела в течение шести месяцев с этим мужчиной, вдруг оказывается абсолютной ложью. От начала и до конца. Оно полностью теряет свою ценность. Вот в чем опасность: если ваши пороги слишком высоки, как у этого племени, то вам грозит накопление подпороговых ощущений, или, другими словами, истощение, похожее на вытоптанные пастбища. При этом вы можете сознательно стремиться поступать правильно, экологично. Но если пороги ощущений в вашем сенсорном аппарате слишком высоки, недостаток определенного компонента может стать разрушительным или даже смертельным задолго до того, как порог будет превышен. Вы этого просто не заметите.

Бейтсон утверждает, что если мы не научимся мыслить кибернетически, наше существование на этой планете может оказаться очень недолгим. И поэтому мы собираемся обсудить такие темы: каким образом вычленять петли, чтобы при этом учитывать и уважать их целостность, как устанавливать пороговые значения и как изменять определение «я» в соответствии с контекстом. До эры индустриальной революции, если кто-то начинал себя странно вести, эта проблема была локальной – люди, семьи и деревни справлялись с этим, может быть, иногда включая это поведение в культуру, кто знает? Это не было проблемой, потому что ни один сумасшедший не имел технических средств, позволяющих воздействовать на всю семью, племя или группу. И поэтому недостаток мудрости одного или нескольких организмов уравновешивался группой. Однако с появлением в нашем обществе огромных технических возможностей ошибка, безумие, недостаток контакта с контекстом, отсутствие мудрости одного организма могут очень сильно повлиять не только на локальную окружающую среду, но и на всю планету.

Мы полагаем, что сознание имеет обратную связь с остальной частью психики и поэтому влияет на наши действия. Но последствия этой обратной связи нам почти неизвестны и нуждаются в незамедлительном исследовании и подтверждении.

Без всякого сомнения, содержание сознания не является случайным набором сообщений о событиях, происходящих в остальной части психики. Скорее, содержание экрана сознания систематически отбирается из широкого изобилия психических событий. Но мы очень мало знаем о правилах и предпочтениях такого выбора. Этот вопрос требует исследования. Точно так же требуют изучения ограничения, налагаемые речью.

Джон: Подумайте, как согласуются с этим репрезентативные системы. Как в это вписываются Мета-модель и Милтон-модель. В нашем распоряжении есть технология, которая может рассматривать подобные вопросы с определённой точностью.

Я продолжаю:

Оказывается, однако, что система отбора информации для экрана сознания тесно связана с «целью», «вниманием», и другими подобными явлениями, которые также нуждаются в определении и разъяснении...

Если сознание имеет обратную связь с остальной частью психики... И если сознание имеет дело только с искаженным набором событий, происходящих в психике в целом, то должны существовать систематические... различия между сознательными представлениями о самом себе и о мире, и истинной природой «я» и мира. Такие различия должны искажать процессы адаптации.

В этой связи, существуют фундаментальные различия между процессом культурных изменений и процессом филогенетической эволюции. Предполагается, что в последней существует так называемый вейсманианский барьер – совершенно непроницаемая граница между телом и зародышевой плазмой.

Джон: В биологии есть классическая теория, демонстрирующая асимметричные отношения между генетической структурой и фактической формой конкретного организма. В давнем споре между Ламарком и Дарвином Дарвин был признан победителем именно в этом пункте. Ламарк предположил, что если я стал умелым скалолазом, и при этом мое тело стало чрезвычайно выносливым, и если затем у меня родится ребенок, эти характеристики передадутся ему генетически. Но в реальном мире нет никаких доказательств этого. Ламарк был прав, как вы знаете, но в другой области. Ламаркианская эволюция – процесс отбора в обучении и культуре. А эволюция Дарвина – генетическая модель для биологических систем. Барьер Вейсманна – это предположение, что телесные, физиологические особенности фенотипа, отдельного организма не могут пересечь эту границу, барьер Вейсмана, в обратном направлении и стать частью генетической структуры. Такая ситуация устраняет возможность генетического кодирования адаптации в одном поколении.

Нет никакого воздействия окружающей среды на геном. В культурном развитии и индивидуальном обучении присутствует воздействие через сознание, неполное и, вероятно, искаженное.

Это значит, что характер этих искажений таков, что сознание не воспринимает кибернетической природы «я» и мира ровно настолько, насколько содержание «экрана» сознания определяется его целями. Соображения, исходящие от цели принимают такую форму: «Я хочу D; B ведет к C; C ведет к D; значит D можно достичь посредством B и C». Но, если психика в целом и внешний мир не имеют... такой линейной структуры, то, навязывая им эту структуру, мы становимся слепыми к кибернетическим петлям «я» и внешнего мира. Сознательный набор данных будет основан не на целостных петлях, а только на дугах петель, расчленяя их живую ткань выборочным вниманием. Более определенно, попытки изменить переменную, находящуюся внутри «я» или в окружающем мире, вероятно, будут предприниматься без понимания гомеостатической сети, окружающей эту переменную... Мудрость подразумевает обязательную коррекцию подобной узкой целенаправленной точки зрения.

Роль сознания во взаимодействии между человеком и окружающими его гомеостатическими системами возникла не сегодня. Но три обстоятельства делают исследование этого явления неотложным вопросом.

Во-первых, человек склонен скорее изменять свое окружение, чем самого себя. Столкнувшись с изменяющейся переменной (например, температурой), которую нужно контролировать, организм может изменить либо себя, либо внешнее окружение. Он может адаптироваться к окружению либо адаптировать окружение к себе. В истории эволюции подавляющее большинство шагов были изменениями самого организма; некоторые шаги носили промежуточный характер, когда организм изменял окружение, просто меняя место своего обитания. Иногда некоторым организмам, кроме людей, удавалось создавать вокруг себя измененную микросреду, например, гнезда... птиц, хвойные леса, колонии грибов, коралловые рифы и так далее.

Во всех этих случаях логика эволюционного прогресса двигалась по направлению к экосистемам, которые поддерживают только доминирующие, контролирующие окружение виды и его симбионтов и паразитов.

Человек, с его выдающимися способностями изменять окружение, точно так же создает одновидовые экосистемы – города. Но он идет еще дальше, создавая специальное окружение для своих симбионтов. И они тоже, в свою очередь, становятся одновидовыми экосистемами: пшеничные поля, культуры бактерий, выводки домашних птиц, колонии лабораторных крыс и так далее.

Во-вторых, отношения между целенаправленным сознанием и окружающей средой за последние сто лет быстро изменились. Тепм и размер этих изменений, без сомнения, продолжает расти по мере технологического прогресса. Сознательный человек, как активное действующее лицо в изменении своего окружения, сегодня способен полностью разрушить и себя, и эту окружающую среду – при этом имея в своем сознании самые благие намерения.

В-третьих, за последние сто лет возник специфический и опасный социологический феномен, способный изолировать сознательную цель от множества корректирующих процессов, которые могли бы возникнуть из бессознательных областей психики. В настоящее время на социальной сцене существует множество самопорождающихся субъектов, которые по закону имеют такой же статус, что и реальные личности. Это банки, компании, политические партии, союзы, коммерческие и финансовые агентства, государства и т.п. В биологическом смысле, эти субъекты – не личности и даже не совокупности личностей. Это совокупности частей (целостных) личностей. Когда мистер Смит входит в зал заседаний своей компании, он, как ожидается, ограничит свои размышления исключительно узкими целями своей компании или той части компании, которую «представляет». К счастью – он не может сделать это в полной мере, и некоторые решения компании принимаются под влиянием соображений, пришедших из более широких и более мудрых частей психики. Но в идеале ожидается, что мистер Смит будет действовать как чистое, неоткорректированное сознание – как существо, полностью лишенное человечности.15

Джон: Одна из целей этого семинара – развитие стратегий, позволяющих мудро корректировать целеустремленное сознание. Эти стратегии – важный аспект поведения во фрагментированном обществе, когда мы не можем рассчитывать на совпадение наших внутренних ценностей и ценностей тех, с кем каждый день контактируем.

Мужчина: Если признать, что людям нужно научиться осознавать симбиотические отношения между человеком и его окружением, и что сознание склонно избегать такого понимания, поскольку оно остается узким и целенаправленным, то мне кажется, что для осознания этих отношений нужно быть внимательным к своим неосознанным целям. В молодости я очень любил бродить по холмам и по лесу, при этом у меня не было никакой сознательной цели. Мне просто хотелось это делать, меня почему-то туда тянуло. И на природе, в естественном окружении, не обставленный искусственными структурами, я очень ясно понимал, что значит быть частью Земли, ветра и деревьев, я действительно чувствовал себя частью всего этого. Может быть, одна из возможностей – открыться такому опыту и научиться замечать свои неосознанные цели в противоположность сознательным.

Джон: Мне в голову приходит еще одно: ритуалы перехода, требующие способности отождествляться с живыми системами, сливаться с ними. Если я найду базовую метафору для таких действий, это позволит мне очень эффективно исследовать новую территорию. И каждый раз, вверяя себя новой территории, я должен принять несколько решений. Некоторые из них определяют, постараюсь ли я слиться с этим окружением, или останусь независимой единицей и создам собственные источники питания, защиты, жилья и так далее. И если я попадаю не в такую часть мира, где сейчас не живут люди, я всегда выбираю первую альтернативу. И достигая такого уровня полной включенности, я очень глубоко изменяю себя. Подобный обряд перехода мог бы вернуть людям нашего общества некоторый класс переживаний, и это могло бы оказаться полезным. Сделаем перерыв. На перерыве поразмыслите над двумя вещами:

Джуди: Для начала – головоломка. Что общего у наркомании и акклиматизации?

Джон: И во-вторых, поищите, с помощью второго внимания, как НЛП учитывает контекст – найдите мудрость, встроенную в эту технологию. Какие техники НЛП обращаются ко второму вниманию, а не к первому? Какие имеют дело с искажениями языка? При помощи каких техник устанавливается взаимодействие между первым и вторым вниманием?

Джуди: Вопросы экологии.

Мужчина: Личной или глобальной?

Джуди: И глобальной и личной. Мы говорим о логических уровнях.

Джон: Встретимся через десять минут.