4. РАСТЕНИЯ И ПРИМАТЫ: ПОЧТОВЫЕ ОТКРЫТКИ ИЗ КАМЕННОГО ВЕКА


...

КАТАЛИЗАТОР СОЗНАНИЯ

Влияние галлюциногенов в пище было более чем психологическим Растительные галлюциногены, возможно, были катализаторами для всего, что отличает нас от других высших приматов, для всех психических функций, которые мы ассоциируем с понятием человека. Наше общество больше, чем другие, найдет эту теорию трудной для восприятия, поскольку мы превратили экстаз, достигаемый фармакологически, в табу. Подобно сексуальности, измененные состояния сознания для нас – табу, потому что они осознанно или неосознанно ощущаются сопряженными с тайнами нашего происхождения, с тем, откуда мы и как нам быть на том пути, на котором мы находимся. Подобные переживания размывают границы и угрожают порядку господствующего патриархата и власти общества, так как они – безумное выражение “эго”. Но рассмотрим, как растительные галлюциногены могли стать катализаторами использования языка – самой уникальной человеческой деятельности.

В галлюциногенном состоянии у человека возникает несомненное впечатление, что язык обладает объективным и зримым измерением, которое обычно скрыто от нашего внимания. Язык в этой ситуации переживается, видится, точно так же, как мы обычно видели бы свой дом и привычное окружение. Фактически наша обычная культурная среда в переживании измененного состояния верно опознается как нечто вроде баса-волынки в непрестанном лингвистическом деле по объективированию воображения. Иными словами, сконструированная коллективно культурная сфера, в которой мы живем, является воплощением нашего коллективного языкового намерения.

Наша способность к формированию языка может активизироваться через мутагенное влияние галлюциногенов, действуя непосредственно на органеллы, связанные с оформлением и генерированием сигналов. Эти органеллы находятся в определенных структурах мозга, как, например, зона Брока, которые регулируют формирование речи. Иначе говоря, открытие клапана, ограничивающего сознание, вызывает словесное выражение – так, будто слово – это некая коагуляция смысла, ранее ощущаемого, но оставшегося невыраженным. Этот активный импульс говорить – “выхождение слов наружу” – ощущался и описывался в космогониях многих народов.

Псилоцибин специфически активизирует те области мозга, которые связаны с обработкой сигналов. Распространенным явлением при псилоцибиновом опьянении являются спонтанные поэтические всплески и прочая голосовая деятельность, вроде “говорения на языках”, хотя и иначе, чем при обычной глоссолалии. В культурах с традицией потребления галлюциногенных грибов эти феномены привели к возникновению понятия о беседе с духами-врачевателями и сверхъестественными союзниками. Исследователи, знакомые с этой областью, соглашаются с тем, что псилоцибин оказывает глубокий катализирующий эффект на языковой импульс. Стоило действиям, включающим синтаксическое самовыражение, стать установившимися привычками среди ранних человеческих существ, продолжавшаяся эволюция языка в той среде, где грибы были редки или недоступны, допускала тенденцию к выражению и возникновению “эго”. Если “эго” не растворять регулярно и неоднократно в безграничном гиперпространстве Трансцендентного Иного, то всегда будет иметь место постепенное уклонение от ощущения себя частью великого целого природы. Крайним следствием такого уклонения является та фатальная скука, которой пропитана ныне западная цивилизация.

Связь между грибами и языком блестяще предвосхитил Генри Мунн в своем очерке “Грибы языка”.

Язык является экстатической деятельностью смыслоозначивания. При опьянении грибами легкость, свобода, удачность выражений, на которые становишься способен, таковы, что дивишься словам, рожденным из соединения намерения выразить с материалом переживания. Спонтанность, которую высвобождают грибы, не только перцептуальная, но и лингвистическая. Для шамана это – будто само существование высказывается через него. / Henry Munn. “The Mushroom of Language”, in Michael J. Harner, ed., Shamanism and Hallucinogens (London: Oxford University Press, 1973). p. 88/