3. МАТЬ-ПАТРИАРХ

Как аналитик я опускаюсь в архетипические глубины своих пациентов. Я ощущаю их одиночество. Я отдаю дань мужеству, которое они проявляют, сталкиваясь с незнакомыми образами, путающими их мысли и представления. Я общалась с мужчинами и женщинами, которые почему-то не проходили анализ, но тем не менее всегда добросовестно записывали свои сны, желая понять внутренний процесс, развивающийся в соответствии с тем, что позже становится органическим единством. Они тоже продвинулись за границы присущего им сознания, за границы жесткого мира, удушающего творчество. Похожие паттерны встречаются в разных образах у разных сновидцев.

Сознание медленно усваивает новые образы, рожденные бессознательным. Иногда символы оказываются столь причудливыми, что в лучшем случае мы можем уловить лишь какие-то их фрагменты, а то и вовсе ничего… Иногда какие-то наши части, находящиеся слишком далеко от сознания, чтобы иметь человеческий образ, проявляют себя через голос в телефонной трубке. Часто их сообщение сильно нас изумляет, ибо полностью противоречит нашей сознательной адаптации. Если мы сможем с этим голосом вступить в диалог, в нашу повседневную жизнь может быть интегрировано нечто новое. И в конце концов голос может превратиться в образ.

В хаосе периодически возникающей патриархальной напряженности эти изумительные образы могут привести нас к затертым образам отцовского и материнского комплексов, которые следует оставить в прошлом, если мы собираемся жить собственной жизнью. В таком случае требуется делать различие между настоящими родителями и комплексами, порожденными нашей фантазией, впитавшей родительские черты.

Каждый из нас обладает собственным образным представлением; каждому из нас свойственна уникальная внешность. Каждая личность обладает присущими человеку общими физиологическими чертами; в той же степени мы несем в себе архетипические мотивы коллективного бессознательного. Осознав, что другим людям снятся такие же сны, мы знаем, что не одиноки. И действительно, оказывается, что тот или иной паттерн, находящийся за пределами нашего понимания, вплетен в глубочайшие слои коллективного бессознательного.

Имея это в виду, я спросила Яффу, одну из моих пациенток, может ли она хотя бы кратко рассказать о пройденном ею внутреннем пути, совершив внутреннюю работу над родительскими комплексами. Ее друзья не называли ее Яффой; это имя она получила во сне. Она приняла его как дар бессознательного и решила присвоить себе, совершая работу над частью внутреннего процесса. Эта работа нашла свое отражение в этой главе. (Личные подробности, а также имена членов семьи в этой книге, как и во всех остальных, изменены, чтобы сохранить конфиденциальность аналитической работы.)

Яффа, как и я сама, а также другие люди, позволившие включить в книгу свои сны, сделали это в надежде, что мотивы сновидений, которые мы исследуем, бросят луч света на происходящие в бессознательном процессы. Эти процессы запутаны и опасны при отреагировании вовне вместо интеграции в человеческую психику. При отреагировании вовне фантазии опасность заключается в том, что искажение реального мира происходит в самой ее природе. Так, например, воспринимать родную мать через призму материнского комплекса - значит лишать ее личностной идентичности, накладывая на нее архетип, принадлежащий области мифов и сказок. Несмотря на то, что дети неизбежно налагают на родителей архетипические образы и паттерны (а вся детская литература действительно учит и поощряет их это делать), недостаточное умение отличать личное от архетипического в процессе взросления может привести к весьма серьезным последствиям.

Когда Яффа начала анализ, она, как и подавляющее большинство людей, не могла отличить личное от архетипического. Она была одержима комплексом. Поступки, совершаемые под воздействием комплекса, могли вызвать либо акты насилия, либо полную отстраненность, вместе с тем незаметно стирая ее идентичность. Психоз проявляется в идентификации с архетипом. Пока существует сопротивление, которое можно назвать болью или болезнью, человек способен сохранять способность отличать одно от другого. Именно боль защищает его от психоза.

Несколько месяцев мы с Яффой обсуждали возможность глубинного понимания сновидений, ибо теневые образы имели столь разные смыслы, что, казалось, проявилось все содержание бессознательного. При этом пациентка научилась видеть различия и стала лучше осознавать обстановку, в которой находилась в детском возрасте. Мы вместе работали над сновидением в направлении, указанном Самостью, совершенно не зависевшем от наших осознанных намерений. Мы писали вместе: вели диалог, я писала, Яффа исправляла, уточняла, я переписывала, у нес возникали следующие инсайты. Происходящий с ней процесс, который не рассматривается в этой главе, резко продвинулся далеко вперед. Мы сохраняли должную предосторожность, не рассказывая о ее таинстве. Никогда не следует прикасаться к тому, что в любом храме называется святая святых.

Яффа была ребенком, помещенным родителями в вершину треугольника, представлявшую собой поле бессознательного сражения между родителями. Двигаясь наподобие двух клешней, противоположные установки родителей встречались, сталкивались между собой и вступали в борьбу, загоняя в тупик наполненную яростью психику дочери. Они боролись, не осознавая, в чем состоит эта борьба, подводя Яффу к осознанию, что они оставляли ее в одиночестве, исходя из самых добрых намерений. Когда Яффа стала осознавать, во что она превратилась и кем становится, то,, что она увидела, ей совершенно не понравилось.

Когда мы видим себя в неприглядном свете, редко задаем вопрос, кто еще может видеть нас такими. Сказать, что в данном случае эго учится противостоять ид или находят свое проявление сосредоточенные в супер-эго коллективные ценности, - значит просто уйти от вопроса. Личность, сформированная движением родительских клешней, неаутен-тична. Девочка имела радикальное искажение своего истинного «я». Это был измученный, израненный в сражениях ребенок, который совершал свои первые шаги, цепляясь за аутентичную жизнь. Но Яффе было суждено выжить. Жизнь определялась для нее двумя обстоятельствами: 1) отходом отложных представлений о своем «я», которые бессознательно накладывались на нее в процессе родительской борьбы, и 2) идентификацией с истинным «я», перед которым стояла почти невозможная задача. Ее решение было длительным, болезненным процессом, который, тем не менее, вселял в нее бодрость.

Если ложное представление о своем «я» выдавало себя через боль и вызываемые ею страдания, ее истинное «я», по крайней мере сначала, фактически было совершенно недоступно, так как его сущность скрывалась за уловками и хитросплетениями ложного «я». Яффа не могла изначально знать, что ее истинное «я» ощущает ее ложное «я» как боль. Истинное «я» боролось за освобождение ложного «я». Именно эта борьба вызывала болезненные ощущения. Некоторые женщины ощущают ее как омертвение при влиянии компенсаторных фантазий, которые никогда не становятся реальными, подобно стеклянному зверинцу Лауры в одноименной пьесе Теннесси Уильямса.

Ключевым обстоятельством для успешного анализа стало утверждение боли в качестве голоса аутентичного «я». Страдания в процессе анализа не имеют с мазохизмом ничего общего. Удовольствие, получаемое от боли, - это признание существования внутреннего аутентичного голоса, похожего на вопль ребенка, случайно упавшего в колодец. Все жители деревни днем и ночью делают все возможное, чтобы спасти девочку. Они ощущают прилив бодрости и подъем настроения, как только слышат ее плач. Если они смогут ее достать до того, как плач прекратится, девочка будет спасена. Ее плач стал направлять их, давая им надежду. На ранних этапах анализа приходится работать только с этим плачем. Мы должны следовать по пути, который указывает боль. Когда избавление уже близко, плач становится гораздо громче. Теперь этот плач меньше вызван страхом, а больше - надеждой. Он означает: «Я здесь, я жива».

У Яффы не было необходимости плакать. Ей не нужно было испытывать боль. Она приспособилась. Ее приспособление не слишком отличалось от приспособления к родителям. Приняв его, она тем самым переложила на последующие поколения страдания, которые называла голосом своего аутентичного «я». Под влиянием родительской психодинамики Яффа стала предрасположенной к появлению системы ложного «я». Эта система создала прекрасную ловушку, и эта великолепная ловушка, состоявшая в частичном онемении и неполном осознании, смогла стать удобным, благодушным и в какой-то степени обновленным буржуазным домом. У мусульман существует изречение: «Ребенок - тайна с момента рождения». Аутентичное «я» девочки отвергало этот соблазнительный дом, ощущая в нем ужасную боль, которая становилась нестерпимой. Яффе следовало из него уйти, так как она знала точно: остаться - значит умереть. Бессознательная борьба с родителями привела ее в плен, и, поскольку тех это вполне устраивало, она должна была оставаться в плену в качестве трофея после их развода.

Присущая беде неизбежность - тайна, доступная далеко не каждому. Когда беда стучится к нам в дверь, лишь очень немногие из нас могут отреагировать на нее творчески: сделать выбор в пользу беды, чтобы тем самым разрушить ее неизбежность'.

История, изложенная ниже, - это история Яффы об отвержении беды через отказ от ее неизбежности. Присутствующее в этом процессе божество Юнг назвал Самостью, считая ее по своей сути сходной с образом Бога - живущим в душе божественным провидением. Бог непознаваем по своей сути, и мы можем познать лишь плоды его творческого влияния на нас, как внешнего, так и внутреннего. Вместе с тем эти внутренние плоды находятся под его влиянием в силу самой их природы, обусловленной процессом творения. Таким образом, существует синхронная связь между внутренним и внешним. Поскольку эта связь акаузальна (не является причинно-следственной), она непознаваема, хотя квантовая физика и принцип неопределенности могут подвести нас несколько ближе к пониманию происходящего.

Однако Яффа не желает слушать никаких объяснений. Единственное, на что она уповала, - это на веру, которая, в моем понимании, является даром, и этим даром наделен далеко не каждый. Не имеющие се не рискнут попытаться совершить то, что совершила она. Мне встречались люди, не способные принять жизнь как дар. Яффа считала свою жизнь драгоценной и шла по ней, обладая огромной энергией воображения. И хотя эта энергия, особенно в сновидениях, постоянно вызывала у нее ощущения невероятного ужаса, ей удавалось найти в этом ужасе немалую долю бодрости, узнавая свой аутентичный голос и дух. Она знала, что обретала свое избавление в аутентичном «я».

«Маленькая папочкина принцесса» была любимицей своего отца. Облагодетельствованная его любовью, она, вероятно, в то же время была околдована ею. Ей было уготовано место на троне в силу того положения, которое она занимала в родословной своего отца, недосягаемом для многих других принцесс. Ее трон был изваян изо льда, не имеющего ничего общего с заботливым теплом Матери-Земли.

В реальной жизни поведение «папиной дочки» определялось ее желанием попробовать обойтись без папы; при этом отношение к матери было совершенно иное. Отец всегда был лелеющими ее папой и мамой, вместе взятыми. Почему этого никогда не случалось с се братом? Решив пойти на анализ, она почти всегда настойчиво искала аналитика-мужчину, так как уважала мужчин больше женщин, и в присутствии мужчины становилась более активной энергетически. Она могла случайно увидеть во сне мать, скрывающуюся в потайной комнате, но ее собственная земная энергия была настолько далеко от сознания, что редко находила в снах свое проявление.

Более того, ее попытки освобождения из отцовского замка были столь настойчивы и столь искусны, что вся ее энергия концентрировалась на ожидаемом принце-освободителе. Слишком часто аналитик становился этим принцем, чей замок навевал на нее не менее дурное предчувствие, чем королевский. Иногда, не принимая специальных мер предосторожности, аналитик мог использовать свои зачарованные владения по причинам, по его мнению, лично к нему не относящимся. Случайные сны могли ей сказать, в чем ее основная беда, а значит, ей необходимо спуститься вниз и вычистить болотную грязь.

Оставаясь последовательной, ей следовало выбрать женщину-аналитика, на которой бы копстеллировался материнский комплекс. Затем ей следовало обратиться к более глубокой проблеме: отсутствию основы ее женской идентичности, кроме потоков извержения лавы. Отсутствовала любящая мать, вынашивающая девять месяцев ребенка в теплой темной утробе. Эта мать могла ее переубедить или обрадоваться ее появлению в жизни. Вместо этого ее чрево было наполнено страхом и ужасом, порожденным извержением Везувия; ее рождение было борьбой, ее земное существование - сомнительным даром.

Мать, не способная обрадоваться появлению на свет дочери, лишает ее основы бытия. Точно так же мать матери, то есть бабушка, по всей вероятности, была лишена корней, соединяющих с землей женское тело. Независимо от причины инстинктивная жизнь оказалась для нее недоступной, и она, лишенная женской энергии, относилась к своему дому, как к себе - со всеми этими «следует», «необходимо» и «должно», присущими властной воле. Жизнь питалась не из реки любви, а из силы воли, требующей совершенства, причем совершенства незыблемого и вечного. В таком случае отец может быть не королем, а наследным принцем, и тогда отец и дочь бессознательно объединяются против деспотичной королевы - матери-патриарха.

Именно в такой семье родилась Яффа. В свои двадцать с небольшим лет она осознала себя глубоко несчастной. В противоположность многочисленным «папиным дочкам», выбирающим себе аналитика-мужчину со словами: «Я знаю, что в него влюблюсь», она пошла к женщине-аналитику, зная, что нуждается в женщине. Более пяти лет она проходила анализ и работала со своим телом. Вместе с ней мы из сотен сновидений выбрали пять, послуживших на се пути вехами от положения жертвы до обретения свободы. Эти сны иллюстрируют трансформацию, которая всегда совершается на архетипическом уровне. Только на такой глубине происходит настоящее исцеление. Именно там эго защищает бесконечная мудрость Самости, постепенно разрывая вуаль иллюзии в процессе обретения эго способности к ассимиляции истины. Она ежедневно раскачивает энергии зрелой маскулинности и женственности и приводит их в равновесие, тем самым постоянно обеспечивая их внутреннее согласованное взаимодействие. Хотя ее образы сначала могут показаться крайностями, именно они составляют язык бессознательного, язык сказок и мифов.

В деревне, где жила мать Яффы, ее уважали за то, что она была современной культурной женщиной, ответственной и хорошей матерью. По отношению к своей дочери она была злющей ведьмой. Отец Яффы был художником, чьи «уникальные руки никогда не держали молотка». Его мягкость создавала вокруг пространство, полное любви и чувственности, которое, разумеется, притягивало дочь. Она наслаждалась культурным наследием, которым он ее одарил. Мать Яффы тоже была художницей, не привносившей в повседневную жизнь утонченности, которую может дать любовь к прекрасному, если, конечно, за этой красотой не скрывается деспот.

«Я вижу свою мать, одетую как-то зловеще, - говорит Яффа. - Она налегает на кухонный стол, и ее огромные груди вываливаются из платья. Она опускается на стул и заправляет их обратно. Ее полные щеки висят, как у хомяка. Она всегда что-то говорит, говорит… или свистит. Она съедает две трети того, что приносит, оставляя одну треть сестре и мне. Кажется, она меня вот-вот съест.

В шестнадцать лет я больше не могла там оставаться. Я не могла есть. Во мне ни на что не хватало места. Я закрылась и больше не раскрывалась. Была готова взорваться. Я стала есть только сухой хлеб. Стала курить и уходила из школы, чтобы выпить мартини. Я просто хотела умереть. Я испытывала желание оставаться бессознательной настолько, насколько это возможно, лишь бы просто выжить. Однажды я не смогла встать. Я не могла понять, почему врач сказал, что нет ничего страшного. Потом я узнала, что мать ему сказала, что я только симулировала болезнь и наелась мела. Навязчивая привычка жевать и пить осталась со мной даже сейчас, когда я испытываю тревогу».

Во время второй мировой войны мать Яффы жила в Европе. Подобно большинству людей, прошедших через войну, она никогда не высказывала вслух своих переживаний. Она хотела их забыть. Хотя Яффа редко слышала рассказы о войне, ее бессознательное улавливало жестокость и оторванность от мира, которые испытывала мать. Оторванность от мира - это и есть жестокость в самой утонченной форме. И то и другое нашло свое проявление в сновидениях.

За два года до начала анализа Яффе приснился кошмар, в котором дикие псы терзали ее конечности. Далее последует главный сон из серии сновидений, в которых она оказывается лишенной своего тела.

«Руку или ногу?» - спрашивают бестелесные голоса.

Мои конечности пылают на живом теле. Кто-то хочет кусок бедра и отрезает его ножом. Мне тоже нужно съесть кусок. Жареное м'ясо свисает с моих костей, но я не чувствую физической боли. Я тку настенный ковер, но не могу это делать, так как не имею ни рук, ни ног. Кто-то начинает мне помогать. Левая половина уже закончена: на ней изображен узор из маргариток белого, серебряного и пастельно-голубых тонов. Я надеюсь, что придет время, когда смогу закончить его сама. А сейчас я не в состоянии это сделать, поскольку мои руки и ноги «не в порядке».

Отец Яффы оставил жену и двух дочерей, когда Яффе было пятнадцать месяцев. Так как она была его любимицей, мать стала злобной по отношению к ней, зато к ее сестре Ларе - исключительно нежной и внимательной. Ее каннибалистическое отношение к старшей дочери ясно проявляется в сне Яффы. Руки необходимы Яффе, чтобы охватить реальность, а ноги, которые могли бы служить опорой для ее точки зрения, по всей вероятности, опалены ненавистью, существующей между матерью и дочерью.

Но даже в этом кошмаре просматривалась возможность исцеления. Ей следовало съесть кусок собственного тела, то есть вобрать в себя (буквально - заключить в свое тело) собственную энергию. То есть ей следовало самой себя возродить, в чем, собственно, и заключается аналитический процесс. Более того, она ткала ковер, который символизировал ее проблему ассимиляции своего жизненного паттерна. Ковер во сне следовало повесить на стену. Это совершенно не то место, на котором можно стоять, однако на ковре имеются знаки надежды, ее любимые полевые цветы. «Тогда я не имела твердой точки зрения, - говорит Яффа. - Вместо нее было множество разных изменяющихся взглядов, напоминающих рисунок настенного ковра».

Часть левой стороны ковра, связанная с бессознательным, была закончена. Это позволяло предположить, что, несмотря на невозможность обретения эго-сознанием твердой точки зрения, в узнаваемый жизненный узор бессознательное вставляет любые подходящие эпизоды жизни. И эту комбинацию ни в коем случае нельзя назвать хаосом.

Семь лет спустя, в сновидении с совершенно противоположным содержанием, Яффа, гуляя на лугу, нашла множество тонких нитей все возможных расцветок и радужных оттенков вместе с золотой и серебряной пряжей, которую можно было прясть. Теперь, вместо вплетения в жизнь коротких обрывков нитей, она могла с полной уверенностью взять длинную пряжу, чтобы самостоятельно ткать узор своей жизни.

Было исключительно важно, что Яффе удалось найти эти нити, ибо она находилась в богемном окружении, в котором отвержение от семьи маскировалось заботой и вниманием. Находясь в состоянии диссоциации, ей пришлось обратиться к творческой работе, к созданию настенного ковра. Настенный ковер появился в ее более раннем сне и оказался явным «крючком» для ее проекций. Такое его появление могло стать первым проявлением исцеляющего образа, а именно в это время возникла опасность конкретных проявлений ее болезни. Между вплетением фрагментов и работой с длинными нитями был пройден длинный и страшный путь. На каждом его этапе попытки внедрения жизни в искусство не обходились без столкновения со смертью и вместе с тем не оказывали на процесс никакого влияния.

Год спустя после начала анализа Яффе приснилось, что она несет свое тело в газовую камеру. Она держала его под мышкой слева в надежде на то, что по крайней мере ей оставят пепел. После замужества каннибалистическое «пожирание» стало проявляться в поведении ее мужа. Не обладая достаточной силой эго, чтобы за себя постоять, она бессознательно понесла на сожжение свое тело.

Позитивная сторона этого испепеляющего образа заключается в признании эго сна необходимости телесного испытания огнем. Огонь - это эмоциональный жар, измельчающий перегруженную телесную оболочку и превращающий ее в пепел. Без этого огня анализ, по существу, оставался бы просто интеллектуальным исследованием. Хотя сновидица должна была подвергнуться испытанию пламенем, достаточно жарким, чтобы разрушить существующую в ее понимании жизнь, возможно, ей бы удалось собрать пепел. Хотя в этом сне нет никакого упоминания о Фениксе, Яффа знала об этой сказочной, периодически возрождающейся птице.

Согласно легенде, птица Феникс жила в Аравии. Дожив до конца жизни (500 лет), она сгорела на погребальном костре, а из ее пепла возродилась новая птица Феникс… По Геродоту, эта птица «имела красно-золотое оперение и походила на орла»".

Значительно позже, на сессиях, где Яффа стала шумно выражать свой протест, птица Феникс стала придавать ей силы и оказалась в близких отношениях с тигром.

Яффа стала очень осторожно работать с телом, постепенно соединяясь с похороненными в нем эмоциями. Она ощущала, что там, под спудом, находится вулкан, который быстро вскрывать слишком опасно. Вплоть до последнего времени, при воспоминаниях о своем раннем детстве, она сразу впадала в состояние столбняка. Она мерзла и дрожала, как от холода. В детстве у нее возникали проблемы с кишечником. Постепенно в процессе работы с телом боль стала проявляться во время тахикардии, при спазмах ребер, груди, сопровождаясь постоянной слезливостью.

Яффа и ее сестра Лара воплощали две стороны одной медали - своей матери. Яффа описывала Лару как двуличную женщину: ее внешнее лицо было жестким, рассудочным, соблазнительным; внутреннее лицо - отстраненным, мрачным, безжизненным: так скрывает свои уникальные черты альбинос. Ее сексуальность в самом своем ядре была сексуальностью нимфоманки: жадной, пожирающей, вонзающей когти в мужское плечо. В то же время она не обладала чувством ценности и потому всегда поступала исподтишка, никогда не находила удовлетворения и постоянно искала очередную игрушку, которую можно было спокойно выбросить, едва она надоест.

Лара тоже была художницей, живущей на грани общественной морали. Привязанная к отцу, оставаясь один на один со своей сексуальностью, Яффа, наоборот, часто закрывалась от людей.

«Если мое тело было готово к сексу, ему следовало стать пожирающим, - говорила Яффа. - Если я не связывала с телом никаких чувств, моя сексуальность становилась такой же дикой, как у сестры. Но когда моя любовь и мое тело соединялись, сексуальность выходила за телесные границы. Совершенное надо мной преступление абсолютно непостижимо. Кроме того, я вышла замуж за мужчину, в котором соединились насилие и сексуальность. Мать хотя бы не насиловала нас физически, зато постоянно нас била, даже когда мы стали подростками.

В шестнадцать лет я стала с легкостью прогуливать школу, тайно встречаться с мальчиками. В семнадцать лет открыла для себя ад, решив, что больше не стану себя предавать. В самых грязных выражениях мать обвинила меня в сексуальных извращениях, находя слова, которые я раньше никогда не слышала. Я посмотрела ей прямо в холодные глаза, в глаза убийцы, и сказала: «Это предательство. Я не позволю так со мной поступать». Она превратилась в чудовище и выгнала меня вон из дома. Затем она меня поймала и повезла в женский монастырь, при этом по пути бормотала, что везет в детскую тюрьму. В моих глазах она была воплощением гестапо.

Я ничего не могла сделать, чтобы доставить ей удовольствие. Когда она легла в госпиталь с истериотимией, я вошла в палату и поцеловала ее. Но едва я отвернулась, она сказала женщине, лежавшей на соседней койке: «Этот спектакль разыгрывается только для вас. Она строит из себя любящую дочь, только чтобы вам это продемонстрировать». После проявления подлинной любви я ощутила, как мне в сердце вонзился меч».

До этого момента еще один меч пресек попытки Яффы стать лучше. Ее домашние задания каждый вечер проверяли с таким пристрастием, что девочка от этих тестов и проверок приходила в ужас. Ее страхи проявлялись в разных стилях ее почерка. Однажды, проверив ее сочинение, мать обвинила Яффу, что она все списала. Яффа настаивала, что написала сочинение сама. В глазах ее матери появился мертвящий холод; они напоминали глаза Медузы, превращавшие ее жертв в камни. «Ты лжешь», - сказала она и ударила Яффу по лицу с такой силой, что у девочки из носа потекла кровь.

Материнские проекции проясняются в ее реакциях на дочь. Ее собственная фрустрированная животная похоть спроецировалась па девочку-подростка, в которой еще не проснулась женщина. Ее периодические симуляции любовных актов, ее претензия на чувство доброты при очевидной природной пустоте, ее бесчестные поступки в надежде быть признанной в обществе в качестве знаменитой художницы - все это отражалось в материале, спроецированном на своего ребенка: обман, хитрость, скрытность и показуха.

Знаменитые бабушка и дедушка Яффы являлись таковыми в соответствии с собственными понятиями совершенства. Их дочь внешне им подчинялась, но фактически полностью жила в свое удовольствие. Мать Яффы вырастила дочь, у которой основной смысл жизни заключался в ненависти к мужчинам. Сохраняя внутри себя тень суровых родителей, мать Яффы оставалась на внутреннем необитаемом острове. Она жила той жизнью, которая может быть характерна лишь для бесполезного сорняка, жизнью показной и трусливой. Ее дочери должны были выполнять все, что не могла она сама. «Ответственность прежде всего» - таков был ее девиз. Ребенок не мог иметь ни на что права, пока не выполнял свои обязанности. Наказание, а также возможность его избежать, становились главными мотивами каждого поступка. Дочери видели, как эмоционально шантажируют отца даже после его ухода, и чувствовали этот шантаж на себе, поскольку каждая из них наблюдала ложь, проступавшую в любом материнском поступке. Ее правая рука никогда не знала, что делает левая.

Женщина, заявляющая, что ее истина останется истиной для ее детей, принуждает их ко лжи, если у них внутри еще остается дух. Яффа придерживалась собственных суждений, но стала скрытной. Кем бы она ни была, что бы ни чувствовала в действительности, она ради своей безопасности никогда и ничего не выставляла напоказ. Обязанности свои она выполняла чисто механически. Внешне она проживала свою тень; внутренне она цеплялась за все известные ей душевные возможности и ценности.

Внутренний мир Яффы получал подкрепление в результате общения с отцом. Он стал ее спасителем и по иронии судьбы ее тюремщиком. Став девушкой и тоскуя по общению, она нашла в нем мужчину, которому смогла доверить душу. Ей стало существенно легче. Но когда на стенах его квартиры появились ее фотографии, она попала в тюремную камеру собственного образа. Физически истощенная матерью, она испытывала психическое истощение при общении с обожающим отцом. Конечно же, ее мать ненавидела в Яффе вес, что хоть как-то напоминало ей отца, и регулярно пыталась уничтожить в ней его образ.

Мать Яффы может служить примером патриархальной женщины, потерявшей контакт с душой. Она стала исключительно жестокой; все ее крайности обнажают происходящее с женщиной, потерявшей связь с женственностью. Все, что она собой представляет, все ее чувства и ценности, ее эмоции и истинные потребности, давно похоронены. Наполненная горечью, лишившаяся иллюзий, она проживает свою пустоту и отсутствие внутренней свободы, стремясь оказаться частью раздавившего ее статус-кво. Стремление к власти, разрушившее окружающую жизнь, она обратила на других, отравив невинных детей ненавистью, местью, а также извращенной сексуальностью, которую сама же отрицала. Она стала жертвой и насильником-фюрером одновременно; они соединились в ее личности и в тех бессознательных столкновениях, которые она провоцировала в любых отношениях.

Пока такой человек не осознает происходящее, его изнасилованный внутренний ребенок будет насильником. Так произошло с бабушкой, с матерью, с дочерью. Эту цепь могут разорвать только годы напряженной внутренней работы. Чтобы душе вырваться из этой тюрьмы, требуются годы кропотливого малозаметного труда, разрушение тюремных решеток пилочкой для ногтей. Тогда наступает момент, когда пленник сбрасывает оковы и прорывается навстречу свету в конце туннеля, никогда не поворачивая обратно. Этот порыв навстречу свободе - порыв из существования, наполненного стремлением к власти, в жизнь, наполненную любовью. Это переход от энергетической истощенности к энергетической полноте.

Подпиливание Яффой своих оков пилкой для ногтей включало тончайшую телесно-психическую работу и работу со сновидениями, в которых присутствовал образ ее матери, ее тени-сестры и ее духа-отца. Вот что ей снилось:

Вместе со своей сестрой я сижу на скамейке. Напротив нас, в садовой печке, жарится туша. Ужас!

Затем мы с отцом находимся в загородном доме. Я приготовила рыбу, которую мы вместе едим. Отец просит меня взять какой-то соус, а у меня на тарелке только рыба.

При повышении напряжения в телесно-психической работе Яффы трансформирующий алхимический огонь пылает уже не в газовой печи, а в особой садовой печи, на которую они смотрят вместе с сестрой. Находясь в несколько отстраненном положении, она пытается осознать свои телесные симптомы, видя в них проявления бессознательного психического конфликта. Частично этот конфликт заключен в еде вместе с отцом приготовленной ею рыбы. «Соус», который попросил отец, Яффа ассоциирует с сентиментальностью. Во сне она выбирает неприкрытую истину, «только рыбу».

Процесс еды в сновидениях играет очень важную роль. Рот и зубы выполняют в сказках функцию кухни; прежде чем пойти на танцы, принцессе необходимо прибрать на кухне. На кухню поступает необработанная природная энергия (сырое мясо, сырые овощи - в сновидении работает именно та энергия, которая требуется). Там она очищается, перерабатывается и делится на части, пока не преобразуется так, чтобы ее можно было подвергнуть воздействию огня. Пламя следует поддерживать таким, чтобы приготовить пищу, не оставляя ее сырой, но и не пережаривая. (Так, одна женщина, ощущающая тревогу, услышала во сне следующее: «В королевских кухнях нет микроволновых печей».) Зубы, которые кусают, разрывают и жуют пищу, являются преобразователями энергии; очевидно, увиденный во сне образ гнилого или выпавшего зуба имеет глубокий смысл.

После приготовления пищи на трансформирующем огне ее подают на обеденный стол (часто символизирующий домашний алтарь, где одна форма энергии приносится в жертву другой) и едят. Если же пища не пережевана, как следует, не проглочена, не переварена, то есть не принята телом, исторгающим ее, - процесс становится неполным.

Итак, Яффа с отцом ела рыбу. Проблема отношений Яффы с отцом заключалась в идеализации своей любви к нему, которая выходила за любые приемлемые рамки. Любовь была несоразмерна нормальной человеческой жизни. Она попалась в сети невоплощенного духа, соблазнившего ее отказаться от своей телесности и духовности. А потому любой мужчина, если она поверила в истинность его любви, отвлекал ее от реальности.

Невоплощенная духовность подавляет душу не меньше, чем неин-тегрированный инстинкт. Таким духом является Люцифер, Утренняя Звезда. Он настолько яркий и горделивый, что бросает вызов самому Богу, создавая пародию на гармонию и сотворяя Ад. Именно это сделала мать Яффы, вообразив себя всемогущим Люцифером в собственном аду. Отец Яффы вырвался из него, создав собственный мир искусства, не касающийся реальной жизни. Следовательно, для Яффы создалась двойная угроза. Ее не только извлекла из своего тела ведьма-мать, стремившаяся держать ее в полном повиновении (как это случилось с Парой). В свою очередь, отец соблазнил ее своей невоплощенной духовностью, и по отношению к нему дочь не осмелилась сексуально выразить свою любовь.

Поедание рыбы ассоциируется с ассимиляцией страданий пребывания вечной души в земном теле. Именно это обстоятельство составляет суть воплощения. Многие люди, устремленные к совершенству, отрицают в себе желание смерти и бессознательно избегают жизни. Дух, стремившийся достичь совершенства искусства, музыки, пауки, истины, оказался стиснутым рамками несовершенного мира в теле, находящемся под гнетом приговора эго. Есть рыбу - значит признавать совершенство и вместе с тем как-то смягчать к нему устремление, опираясь на ограничения тела. Живущая в теле душа жаждет духа; живущий в фантазии дух ничего собой не представляет, пока не объединится с душой. Одно стремится к другому: душа - к духовному озарению, дух - к живой материи. В таком случае поедание рыбы привносит в реальную жизнь сокровища жизненной влаги (бессознательного). Впитывается мудрость, рожденная в страданиях тела человеческого существа, живущего в несовершенном мире. Говоря иначе, есть рыбу - значит перевернуть страницу в книге и остановить взгляд на Мадонне Рафаэля, которая нежно касается лица младенца. Причем перевернуть страницу в тот момент, когда вы только что сделали аборт или узнали, что никогда не будете иметь детей.

Пользуясь метафорой, можно сказать, что Яффа ела рыбу в реальной жизни. Она реально принимала тот факт, что леденящие душу слова матери полностью отрицали личность дочери, едва признавая ее страдания. Фактически Яффа разошлась со своим мужем, оформляла опекунство и училась оказывать поддержку самой себе. Кроме того, она страдала, не имея способностей к изобразительному искусству. Сущность жизни для нес составляли голос и руки. Ощущая в течение многих лет указательный палец матери, впивающийся ей в плечо, боль, возникающую при попытке что-то сделать своими руками, и голос, чтобы как-то себя выразить, она испытывала страшные муки. Потеря самовыражения оказалась жертвой, которую ей пришлось принести.

Следующий сон демонстрирует существенный сдвиг в установке Яффы по отношению к власти.

Идут приготовления к похоронам. Люди уже собрались; они не испытывают ни скорби, ни грусти.

В это время передо мной проносят труп, от которого исходит слабый запах. Он напоминает мне худощавого Дэрела, патриарха из фильма «Иствикские ведьмы». Рядом с телом сидит женщина. Очевидно, во время таких ритуалов она постоянно чувствует исходящий от тела запах. Наверное, она сопровождает эти ритуалы. Некоторые женщины надели длинные нитки жемчуга, и они перебирают их в руках, как четки. Здесь моя сестра. Я узнаю ее по тому, как она смотрит и смеется. Умерший - ее первый муж. Она говорит, что беременна от него.

«Какое противоречие! - думаю я. - Она уже вышла замуж за великодушного, добросердечного плюшевого мишку».

Умерший был повторно женат, и его новая восемнадцатилетняя жена тоже была беременна. Сестра показала мне фотографию, на которой он изображен вместе с женой. На фото он «супермен» невероятных размеров, держит на руках жену, возможно, мою сестру. Он курил сигару, и от него шел такой же запах, как после его смерти. Затем я нахожусь в помещении напротив дома, где проходили похороны, в женской компании (возможно, среди женщин есть моя сестра).

В этом сне патриархальная энергия, нашедшая свое воплощение в образе «худощавого Дэрела», уже мертва, но от нес еще исходит запах. В фильме «Иствикские ведьмы» Дэрел, которого играет Джэк Николсон, является архетипическим, высокомерным, манипулирующим патриархом, с которым впервые столкнулись три женщины. В конце фильма они его уничтожают, вываляв в дегте и пронзив булавкой его маленькое изваяние.

Ассоциируя, Яффа сказала, что ненавидит сигары, чертов табак, вызывающий фаллический образ воняющего патриарха. Но, поразмыслив какое-то время еще, она вспомнила своего дядю Эдварда, старшего брата отца, дом которого в детстве служил ей пристанищем. «Он не занимался показухой, а жил так, как молился, - сказала она. - Он был живым воплощением любви и справедливости, истинным пастырем своего стада. Каждый день он выкуривал послеобеденную сигару и читал газету. И этот ритуал никогда не менялся».

В таком случае образ этого пахнущего трупа оказывается не столь негативным. Образ отца обладает внутренней свободой, любовью и справедливостью, которые в детстве служили островками души. Запах мертвой патриархальности не смущает «ритуальную служащую» (по всей вероятности, образ матери). Она настолько притерпелась к этому запаху, что даже не замечает его. Неуместность «жемчуга» и «четок» в руках у женщин свидетельствует о том, что, несмотря на утерянную связь с традиционным христианским бисером, они сохранили контакт с основой души, которую символизирует жемчуг. Во время похорон источающего запах патриарха они по-своему молились, держа в руках эту душевную основу, прошедшую через очищение страданием.

Факты реальной жизни Яффы исключительно важны для понимания смысла этого сна. Обе сестры были замужем, хотя в детском возрасте замужество было для них совершенно непостижимым. Лара тосковала по отцу, Яффа - по матери. Лара, любимица матери, вышла замуж за художника, как ее отец, чья теневая часть превратилась в диктатора-патриарха. Яффа, принцесса своего отца, вышла замуж за пацифиста, отказавшегося служить в армии. В детстве он сам перенес насилие и в браке постоянно насиловал Яффу и физически, и психологически Лара вышла замуж за своего отца. Яффа - за свою мать.

В данном сне теневая сестра присутствует на похоронах своего первого мужа, диктатора-патриарха, при этом беременна от него, хотя вышла замуж за его полную противоположность, добродушного плюшевого мишку. В переходный период ее тень обладала и ненавистным ей семенем патриархальности, и зародышами союза с маскулинностью, с которой она стала устанавливать контакт. Образ тени-сестры несет в себе двойную связь, ибо, несмотря на развод с патриархом и повторный брак, она сохранила фотографию его и его восемнадцатилетней беременной жены. Короче говоря, и тень, и зрелая восемнадцатилетняя женственность несут в себе зародыши, способные к воспроизведению цикла.

То, к чему это может привести, ясно показано на фотографии: диктатор-супермен, тиран-защитник своей жены. Фотография дает сжатое изображение мира, в котором жила и продолжает жить Яффа, пока не привнесет в сознание зародыш, существующий в развивающейся женственности и ее тени. Сам по себе зародыш обладает новой творческой энергией, а запах сигары вспоминается не без приятных, хотя и соблазняющих ассоциаций с безусловно любимым мужчиной. Если она в состоянии распознать угрозу, понять, как следует относиться к нежизнеспособным установкам, и взять из патриархальности все хорошее, что в ней есть, то в помещении напротив она может стать самой собой, обладая энергией женственности. Если же она не будет внимательной и последовательной, то может вновь провалиться в бессознательное.

В жизни Яффа еще раз повторила брак с матерью, в котором было меньше насилия, по не меньше гнета. Во время следующего сна она находилась в глубокой депрессии, признавая, что между ней и мужем существует трещина, которая становится все глубже и шире. Она больше не могла выносить его сексуальных притязаний, а с другой стороны, не могла дать ему понять, какие могли бы существовать отношения в интимной жизни и сексе. Ее работа с телом в сочетании с работой над сновидениями вселила душу в ее тело, и она уже не могла терпеть того, что переживала как ночное насилие над своей сакральной плотью. Закончилось перманентное предательство самой себя.

Этот сон приснился несколько дней спустя:

Мы с сестрой бредем по грязной лесной тропинке. Идти чрезвычайно трудно. Вдруг между деревьями светлеет. Мы приближаемся к совершенно иной части леса. Я с облегчением вздохнула. Внезапно тропинка превращается в бурную, опасную реку. Чтобы остаться в живых, мы немедленно поворачиваем назад. Здесь мы видим больницу, перед которой суетится какой-то мужчина. Сестра замечает, что у него отсутствует указательный палец. Направляясь дальше, мы проходим больницу или жилой дом. В одном окне женщина (может быть, индианка?) наводит на нас винтовку. Я быстро убегаю из поля ее зрения.

Снова сестры - две стороны одной матери - находятся вместе. Только на сей раз они в лесу, который у Яффы ассоциируется с ее жизнью. «Не с жизнью матери или отца, а с моей собственной». Они вступают в благоприятный мир своей инстинктивной энергии не раньше, чем попадают в угрожающий жизни яростный и стремительный поток. Яффа начинает входить в контакт со своими подавленными инстинктами, а эго и сестре-тени грозит опасность стать жертвами собственной свирепости.

Повернув назад, они увидели перед больницей пациента-мужчину. В реальной жизни Яффа пыталась твердо отстаивать свою правду и вложила всю внутреннюю маскулинность в организацию курса своего обучения. Хотя образ, символизирующий ее маскулинную энергию, по-прежнему находится в больнице, по крайней мере, уже отсутствует так мучивший се в прошлом указательный палец, но он появляется вновь в виде нацеленного ружья в руках темной женщины (неизвестной части се личности). Энергия зла - энергия, разрушающая жизнь, - сначала воплощавшаяся в образе се матери, теперь находит проявление в обезличенной, неизвестной энергии, близкой к архетипическому уровню.

При повышении напряженности борьбы за выживание эго набирает силу, по возрастают и силы, направленные против него. Архетипичес-кая энергия как позитивная, так и негативная несет в себе притяжение, вызывающее трепет. Вполне возможно, что во сне неизвестная женщина символизирует до сих пор нераскрытую энергию женственности Яффы, энергию, которая сначала проявляется в виде сильного всплеска ярости (образ нацеленного ружья).

Спустя семь лет после сновидения о своем поджаривающемся теле, лишенном рук и ног, громкий голос во сне сказал: «Руки для того, чтобы все обнять, ноги для того, чтобы пойти, куда хочешь». Получилось так, словно ее душа нашла в теле пристанище, и таким образом она получила опору и реальное видение. Происшедшее с ней можно объяснить тем, что Самость как бы придала ей новую энергию для борьбы с враждебными силами. Ее руки обрели способность стать «всеобъемлющими», а ее ноги - сильными, чтобы «идти без устали».

Этот голос утвердил намерение Яффы посвятить себя внутренней работе и открыл ей новый уровень веры в происходящий процесс исцеления. Столь сильный голос Самости часто открывает путь в глубинные таинства психики. Если эго обладает достаточной силой, чтобы выдержать ничем неприкрытую правду, сны движутся в центр тьмы. В глубине мрака находится освобождающий душу свет.

Я «забираюсь» в постель с женщиной, к которой меня тянуло и с которой хотела заняться любовью. Я спросила, как она к этому отнесется. Она сказала: «На самом деле я получаю удовольствие только с моим другом Джеффри». Я это «проглотила». Сейчас мы друзья и между нами есть дистанция.

Теперь я сижу рядом с матерью. Она предлагает мне какие-то трусики, которые я пытаюсь надеть, а затем снова снимаю. Возникает ощущение стыда, так как я в одних трусиках.

Мать указывает на ворону, которая кажется ручной, и манит птицу к себе. Рядом сидит кошка, и я содрогаюсь при одной мысли, что она может поймать ворону. Ворона подлетает и садится, а кошка ласково лижет перья на крыльях птицы.

Этот сон еще больше проясняет проблемы, существующие у Яффы с матерью. В первой части сна, когда ее тянет заняться любовью с женщиной, та ей отвечает, что получает удовольствие только со своим другом Джеффри. Джеффри - девичья фамилия се матери. В ассоциациях к сновидению Яффа сказала, что мать никогда не была по-настоящему замужем, никогда не была привязана к отцу. Он был ей нужен, чтобы родить Яффу и Лару. И только он, их отец, оказался виноватым в ее страданиях.

В детстве главная цель Яффы заключалась в том, чтобы мать ее любила и принимала такой, как она есть. Существовавшая между ними связь любовь-ненависть имела характер инцеста. Так, оба мужа Яффы очень походили на ее властный материнский анимус. Узнав, насколько нарциссичной была ее мать, Яффа вскоре поняла, что, по существу, мать использовала ее и сестру как зеркало, а также для исполнения, причем всегда как-то не так, как следовало, своего желания. Отсюда появилась неимоверно заниженная самооценка. Поскольку имелись ожидания, что ребенок будет отзеркаливать родителя (хотя все должно быть наоборот), потенциал девочки не нашел своего развития, его просто задушили.

«Близость» с матерью разрушается на второй стадии сна. Давая ассоциации на образ трусиков, Яффа вспомнила отвратительное длинное шерстяное нижнее белье, купленное дочерям матерью. По дороге в школу Яффе приходилось останавливаться в кустах, снимать с себя длинные коричневые панталоны, запихивать их в свой портфель, надевать короткие белые трусики и отправляться дальше. Став взрослой, она никогда не могла себе позволить надеть модные трусики или соблазнительный пояс, пока не разрушила тяготеющую над ней власть материнского комплекса. Переход в сновидении начинается в тот момент, когда мать предлагает ей белые трусики (чего она никогда в жизни не делала), однако Яффа не хочет их у нее принимать. Будучи частично обнаженной, она ощущает лишь стыд. Здесь отражаются ее детские страхи, связанные с возможностью остаться перед матерью обнаженной. Даже тогда она чувствовала насилие в материнской сексуальности и знала, что нагота ее и Лары сексуально возбуждала мать.

В последней, завершающей части сновидения указано направление движения энергии. Здесь в крепких кельтских корнях Яффы слышится эхо ворона, птицы Одина. Духовная энергия, которую символизирует ворон, уравновешивается инстинктивной энергией, символом которой служит кошка. Яффа считает их врагами по своей природе. Но кошка ласково лижет ворону. В этом сновидении начала проявляться трансформация инцесту-альной связи, соединяющей сексуальность и насилие, существующие между матерью и дочерью. Когда этот сдвиг достигнет сознания, возможно, между инстинктом и духом образуются новые отношения. Вместо взаимной враждебности эти две энергии могут обрести естественную гармонию; они могут взаимодействовать, совершенно не уничтожая друг друга.

Инстинкт и духовность подобны двум змеям на жезле Асклепия: разделяющей и соединяющей (согласно мифологии, Асклепий и Меркурий имели жезлы, которые обвивали две змеи. - В.М.), каждая из которых обладала собственной силой, гармонически уравновешивая друг друга.

В процессе возрастания осознания, а также в результате работы с телом и сновидениями эго Яффы проходило проверку внутри и вовне во взаимоотношениях с мужем, с детьми, с ее новыми учителями и новыми воспоминаниями. Ее внутреннего ребенка, который слишком хотел внимания и заботы, дурачили все больше и больше; ее внутренняя мать, находившая ее неисправимой дурой, разглагольствовала, чувствуя себя над ней полновластной хозяйкой: «Разве я не забочусь о своих детях? Разве я мало им даю?»

Ей приснился огненный круг; ее тело превратилось в пламя. Размышляя над огненным кругом, она вспомнила, что всегда наслаждалась тетралогией Вагнера. Самое уязвимое место Зигфрида, закрытое листом, находилось в центре спины. Злодей Хсйген его обманул. Потеряв свой нежный зеленый панцирь, Зигфрид перестал быть неуязвимым. Яффа тоже переживала сильную боль в позвоночнике, прямо против сердца. Пока она дышала не слишком глубоко, чтобы вобрать в себя побольше жизни, она не испытывала сильной боли. Через боль в теле она стала представлять полный масштаб своей травмы.

«Я не могу больше носить эту тяжелую голову, - говорила она. - Это невероятно большая ноша. Я слишком долго думала о своих мучениях. Теперь любую рационализацию рассматриваю как извинение. Мои мысли и душу подавляли так, что я говорила с ровной таинственной улыбкой: «Я благодарна своим страданиям. Они меня учат. Я становлюсь взрослой». Сплошные выдумки! Совершенно не обращать внимания на свое тело! Во мне произошел такой великий перелом. Действительно, какое высокомерие! Пусть пострадает! Пусть горит пламенем! Я не знала, что такое настоящие страдания. Я прошла через все, закрыв свое тело. Теперь я вижу, что это действительно значит. Моя прежняя жизнь - лишь пустые намерения, безо всякого наполнения. Я только хотела заморочить всем голову. Я приспособлюсь ко всему, лишь бы не ссориться. Сейчас хочу свободы, чтобы жить своей жизнью».

Трансформирующий огонь породил ассоциации с вагнеровской Брунхильдой. Брунхильда, любимая дочь Вотана, знала о существовании человеческой любви и предпочла человека-героя совершенным ценностям бога-отца Вотана. Разгневанный отец навсегда приковал ее к скале. Но Брунхильда оградила себя от него огненным кольцом (страсти), и это кольцо мог разорвать лишь освободивший ее герой.

Вотан на это согласился, но при одном условии: если мужчина отважится пройти сквозь огонь, чтобы ее освободить, она перестанет быть богиней и превратится в простую смертную.

Образ Брунхильды пробудил в Яффе не только осознание зрелой женственности, но и сконцентрированную, уверенную в себе маскулинность. Выведя ее временно на плато в развитии женственности, Самость открыла путь к росту ее маскулинности.

Я иду по своему родному городу по плохо освещенной дороге. Можно было бы выбрать другой путь, где больше движения, но я предпочла тихую, малолюдную улицу. Я чувствую опасность. Сзади идет мужчина, который кажется еще страшнее, когда зовет меня по имени. Он должен меня знать, он видел меня много раз! Наверное, размышляет, как лучше всего на меня напасть!

Навстречу мне приближается его сообщник. Я по-прежнему осознаю опасность, но не чувствую никакой паники. Первый мужчина обнимает меня со спины и берет за грудь. Я испытываю «кисло-сладкое» ощущение, не сопротивляюсь, не бегу, но знаю, что должна себя защитить. Вижу стоящую машину, в которой сидят три женщины, и медленно направляюсь к ней. Мужчина позволяет мне подойти к женщинам. Я догадываюсь, что в конце концов они не причинят мне вреда. Я шепотом прошу женщин помочь мне защититься. Все трое молчат. Позлее, в дом, где живут эти женщины, приходят отцы двух из них. Напротив сидит один из нападавших и рисует! Я изумлена, так как считала его преступником! Отец другой женщины сидит за столом, заглатывая еду, как сумасшедший. Я думаю: наверное, обидно так глотать, не получая никакого удовольствия. Страшный голод! А женщины мне говорят, что первый отец совершенно безвреден, и всем это хорошо известно.

Я считаю, что должна посмотреть ему в лицо и разувериться в том, что он может причинить вред. Я представляю себе, как или я сама, или он могли бы повиснуть на перилах балкона и там посмотреть в глаза друг другу. ПОТРЯСАЮЩЕ!

Медленно, но неуклонно этот сон привносит меч домой. Решив покинуть проторенный путь, сновидица идет по малолюдной дороге, где встречает насильника (с сообщником), который очень хорошо ее знает. Когда ее хватают за грудь, она чувствует это «кисло-сладкое» насилие, напоминающее ей руки мужа - холодные, навязчивые, насильно совершающие половой акт. Насильники либо обладают властью, либо она проецирует на них собственную власть. В процессе совершения преступления возникает опасность, что насилие вызовет насилие, однако она не борется и не впадает в панику. Вместо этого она медленно направляется искать защиту у женщин в стоящем неподалеку автомобиле, преступники позволяют ей это сделать.

Момент трансформирующего поступка наступает, когда эго остается сильным, не впадает в панику, поворачивается лицом к насильникам и осознает, что теперь они «безвредны». Он мог наступить лишь после многих месяцев или даже лет тяжелой работы. В первые месяцы анализа слабый контейнер эго должен был избегать опасности или же бороться с ней, тем самым вызывая психодинамику, которая в конце концов приводит к преступлению. Когда душа и тело находятся в гармонии и тело поддерживает душу, эго может повернуться к насильнику. Наше лицо, обращенное к бессознательному, - это лицо, отражение которого мы видим. Поворачиваясь и обращаясь к нему лицом, приходится переживать первобытный ужас вплоть до мельчайших деталей.

Находясь под защитой своей женственной энергии, Яффа сталкивается со своим стремлением к власти, которого избегала всю жизнь. Не имея хронических нарушений в приеме пищи, она испытывает на себе воздействие проглатываемой еды, дыма сигар, бросаясь от одного к другому, затем вылетает, чтобы взять больше книг. «Другой отец», заглатывая еду, как сумасшедший, воплощает в себе бессознательную энергию волка, не знающего, что ему надо, но хватающего все, что попадется, в безумном желании наполнить чем-то желудок. Подкошенный бессилием и опустошенностью, он бессмысленно огрызается, заглатывая, не жуя, все подряд. Этот отец соотносится с ранними воспоминаниями Яффы о том, как за кухонным столом ее «заглатывала» пожирающая мать. В данной ситуации негативный анимус становится зависимым, и ему требуется постоянная подпитка женственностью.

Другой отец рисует. Яффу изумляет, что он не преступник, как она полагала. В этом суть того, с чем приходится сталкиваться Яффе. И мать, и отец были художниками. Творческую силу матери в отсутствие сильного эго, способного ее защитить, проглотил сумасшедший. Его негативная энергия, подогреваемая совершенно неприемлемым творчеством, оказалась крайне разрушительной. Две стороны этого творческого пламени сталкиваются между собой в образе преступника-художника. Теперь Яффе следует обратиться к тому обстоятельству, что ее любимый отец, по всей вероятности, не такой уж невинный. Стандарты совершенства в его работе и во всем, что делала она, только грабили ее, лишая собственного творческого огня. Начав рисовать, она оказалась парализованной. В последней части сновидения эго сна осознает, что ей следует честно посмотреть в глаза, при этом перевернув все вверх ногами.

Этот образ соотносится с Повешенным Мужчиной из Книги Таро, который предсказал необходимость добровольной жертвы ради достижения какой-то высшей ценности. Это могла быть жертва чем-то внешним, ранее дававшим ему свободу в надежде, что некий потенциал найдет возможность своего развития. Или же это могла быть жертва сокровенным стремлением, например к умственному совершенству, или к непрощающей ненависти, или к упрямому следованию какой-то недостижимой фантазии.

Теперь Яффа столкнулась с образом, позволяющим предположить, что ее идеализированный отец не был ни воображаемым богом, ни преступником. Она представляла или его, или саму себя подвешенными, такой же подвешенной, как ее жизнь, в самом центре которой не было отцовского совершенства. Глядя отцу в глаза, она увидела свою маскулинность, свое творчество, свою способность действовать: висеть вверх тормашками, с болтающимися в воздухе ногами. До сих пор с такой ситуацией нельзя было сталкиваться прямо, ибо такое столкновение привело бы к короткому замыканию душевного процесса, которое вызывает разрыв в цепи. Здесь имеет место проблема души, а не поведения.

Одна из трагедий человеческих отношений заключается в том, что зачастую один из партнеров не проявляет должного уважения к процессам, происходящим в душе другого. То, что для Яффы было насилием, не было насилием для мужа, так как у него не было подобной травмы. Разорвать вуаль - значит, совершить насилие, если один из партнеров не готов к такому разрыву. Следовало приготовиться к тому, что предоставляемые жизнью новые возможности могут причинять боль.

Два месяца спустя, после неимоверных усилий, направленных на изменение установки, Яффе приснился се упакованный чемодан. Он по-прежнему стоял в квартире отца, которая в точности походила на его квартиру двадцатипятилетней давности. В процессе развития сюжета сновидения становится очевидной причина базовых, радикальных изменений; хаос принимает угрожающие черты:

Моя маленькая сестра лепечет, не умолкая. После занятия со мной любовью мать говорит, что «надо убрать бумажную пеленку», чтобы сохранить происшедшее в тайне от маленькой сестры. Я с трудом понимаю, что она имеет в виду под существующей между нами близостью. Затем одно слово - АГАМЕМНОН.

Снова мы наблюдаем столкновение материнского и отцовского комплексов. Очевидно, отец счастлив, когда Яффа остается у него дома. «Чемодан - это моя душа, которую я поместила в отцовскую квартиру и там оставила», - сказала Яффа.

Вторая часть сновидения Яффу изумила. Она не знает, произошло ли физиологическое кровосмешение или нет. По крайней мере, сои дает основания полагать, что в детском возрасте психика Яффы переживала материнскую установку как насилие, выходящее за рамки отношений матери и дочери. Малышка-сестра, которая «лепечет, не умолкая», - та бессознательная, невинная детская часть, которая не может поверить, что насилие совершилось. Отрицание - лишь защита ребенка от правды, которую невозможно принять.

Сильнейшей реакцией Яффы па сон стала всепоглощающая обида на предположение матери, что дочь должна заниматься с ней любовью. Ее категоричное «нет» в ответ на сон содержало в себе всю энергию, которая препятствовала акту.

Когда одно существо нападает на другое, безотносительно, что подвергается насилию - тело или душа, - символический язык сновидения не изменяется. Внутренний мир опустошается настолько, что травма может расщепиться, скрыться в бессознательном, тогда как другая часть психики будет заниматься невинной болтовней, прикрывающей истину.

В течение следующих нескольких месяцев, в процессе работы над этим сном, Яффа поняла, что у избиений действительно существовал кровосмесительный обертон. Мать была настолько возбуждена и так сильно била по соскам девочки, что отпечаток горячей ладони остался и у нее на теле, и у нее внутри.

Тогда одно слово АГАМЕМНОН доносит до нас веяние еще более глубинных слоев, чем кровосмесительная часть сновидения. Из «Мифологии» Эдит Гамильтон она узнала, что Агамемнон принес в жертву свою дочь Ифигению, а через год был сам убит женой и се любовником. Здесь Яффа подчеркнула следующие слова: «материнская любовь к дочери была убита ее отцом». В слове АГАМЕМНОН она увидела указание: как если бы психика ей сказала: «Взгляни на меня. Здесь больше, чем просто дух. Разоблачи его»

Яффа осознала, что, превращая ее в принцессу, отец фактически не позволил ей жить. Он настраивал ее бросить мужчину, которого она любила, и остаться со своим первым мужем. «Если я порву со своим любимым, - говорила она, - отец может испугаться. «Иди ко мне, - говорит он, - иди ко мне». Для своего спасения он жертвует во мне реальной женщиной ради образа совершенной женщины. Я стала добровольной жертвой в той степени, в которой пожертвовала своим телом. Так, как поступал со мной отец, я поступала со своим телом». Говоря о работе с этим сном, необходимо не упустить одно обстоятельство. Пока Яффе требовалось отреагировать гнев, я не предполагала наличие глубинного смысла. Но фактически Яффа была художницей,и ее творчество было заложено в основе ее бытия. Если эта основа бытия хочет с ней соединиться, может появиться какой-то новый путь развития. Яффа, как и все мы, - продукт своих жизненных обстоятельств.

Есть некая опасность попадания в ловушку болтливого ребенка, отрицающего переживания вместо движения в состояние взрослого, который ищет смысл и своим искусством придает ему форму. Когда Яффа стала полностью принимать на себя ответственность за свою жизнь, она спокойно занималась тем, чтобы найти себе новый дом и время для занятий. Она опиралась на собственный взгляд на дисциплину и силу воли. Но все-таки кое-чего недоставало, и это ясно просматривается в следующем сне:

Королева-Мать на инвалидном кресле.

На руинах замка: я иду по направлению к джакузи (старой, круглой, деревянной купальне). Спустя какое-то время я вижу в этой купальне отца с женщиной. Здесь у меня возникает острое желание узнать об этой женщине как можно больше. Каким-то образом мне стало известно, что у нее есть сын лет пятнадцати. Кажется, ей сейчас абсолютно безразлично, что она явно сидит на выступающем из воды теле своего сына. Я ничего не могу поделать, но сильно встревожена и слишком озабочена этим обстоятельством. Наконец, она встает, совершенно бессознательная и бесчувственная. Теперь я могу видеть, что все это время она держала сына под водой. Пятнадцатилетний юноша съежился до размеров младенца. Кажется, он не подает признаков жизни, хотя в нем ощущается не мертвенная неподвижность, а просто вялость. На него страшно смотреть. Я ничем не могу помочь и молча ухожу прочь. Стоит ли звать кого-то на помощь?

Теперь материнский комплекс принял образ инвалида. Так как старая королева еле ковыляет, естественно, зачахший патриархальный мир (замок) должен находиться в развалинах. В руинах есть старый алхимический бассейн, круглый деревянный, женственный сосуд. В этом, по всей вероятности, творческом месте находится отец с неизвестной женщиной, которая безжизненно сидит на выступающей из воды части тела своего пятнадцатилетнего сына, съежившегося до размеров младенца. Он не мертв, хотя кажется мертвым.

Пятнадцать лет назад Яффа, по просьбе отца, порвала с молодым человеком, которого любила и с которым ассоциировала свои творческие способности. «Это было время смерти, - говорила она, - вокруг меня все умерло. Я смотрела в пустоту и ни на чем не могла сосредоточиться». Анима отца, его душа, имела способность к рисованию и пятнадцать лет «сидела» на вершине творческих способностей Яффы. Все, что касается купальни - старый, деревянный, круглый водоем, - предполагает творческую основу жизни, но Яффа находится вне купальни, и ее творческая маскулинность утоплена в бессознательном неизвестной женщиной. Здесь имеет место совершенно иной тип патриархальной женщины - более тонкий, но не менее разрушительный. «Я так тебя люблю, что знаю, как тебе лучше», - вот ее послание, едва не утопившее творческий дух Яффы. В этом сновидении эго сна так шокировано, что не может позвать на помощь.

В следующем сне видно, что Яффа ищет помощь не там, где следует:

Мой сын сидит на кушетке в комнате моего отца. Напротив него, на полу, стоит белая (!) кукла-негритянка (размером с двухлетнего ребенка). Она может разговаривать. Сын ей говорит: «Я не твоя бабушка!»

Ее молодая маскулинная энергия сейчас находится в комнате отца. Ее молодая женственность (которой недостает инстинкта - кукла-негритянка, но белая), низведенная до образа двухлетнего ребенка, может говорить, но мальчик ее прерывает. Возможно, она ищет у него понимания, заботы - всего, что хочет найти у Великой Матери. Это должен быть повторяющийся старый паттерн, характерный для голодной глубинной женственности, проецирующей силу и заботу на маскулинность. Затем маскулинность толстеет, а женственность страдает анорексией (именно так и случилось с двумя детьми Яффы). Кажется, сон предупреждает Яффу не превращать сына в любящую мать в реальной жизни и не превращать свою женственность в подобие куклы, которая должна подпитывать ее творческую маскулинность. Для достижения зрелости женственности необходима собственная энергия.

В следующем сне начинает проявляться живая творческая энергия: Мой муж отвел машину в сторону.

На озере. Я вижу несколько человек на каком-то странном подъемнике, которые просто спрыгивают с платформы на землю. Эти люди старше меня. Затем я вижу себя высоко над озером. Я лежу на животе на небольшом плоском подъемнике. Лежу очень спокойно, у меня совсем не кружится голова. По спирали спускаюсь вниз и свободно приземляюсь. Совершенно не понимая, куда попала, я иду по деревне, жители которой участвуют в церемонии похорон или поминок. Все одеты в черное. Люди ведут с собой коров и верблюдов; я пытаюсь протиснуться сквозь толпу. Кажется, здесь есть важный глубинный смысл, связанный с Египтом.

Я сознаю влияние волшебства: сначала в облике человека или его голоса, который просит меня показать фигурное катание, хотя в действительности хорошо катается на коньках только моя сестра. Затем мне кажется, что волшебство исходит от кошки. Я возвращаюсь из туристического похода вместе с отцом, направляясь к центру города. Он садится в пустой автобус. Я хочу за ним последовать. Я не успела даже глазом моргнуть, как двери захлопнулись, автобус тронулся с места. Я дико раздражена!

Машина - метафора пути, по которому движется наша энергия в течение жизни. Тело - наше главное и прямое средство передвижения.

При ослаблении патриархальной закостенелости в мускулатуре Яффы сдвиг энергетических паттернов иногда становится весьма мучительным. Во второй части сновидения лифт подобен крану, держащему платформу, которая совершенно свободно по спирали опускается вниз, сначала находясь над озером, затем над землей. Здесь Яффа вспомнила, как они с сестрой взялись за руки и на вытянутых руках кружились, как два дервиша, пока не нашли центр вращения, и уже по спирали кружились вокруг него, не ощущая никакого головокружения. По выражению Т.С. Эллиота:

Кроме одной точки, точки покоя,

Не может быть танца, и только лишь танец и есть.

В точке покоя дух охватывает душу. Душа находится в пространстве и времени, придавая смысл тому, что иначе могло стать бесконечным и бессмысленным временем. Их союз создает танец, который является праздником всего живого.

Этот праздник находит свое развитие в третьей части сновидения. Что-то умерло, но родилось что-то новое - и эго сна пытается «протиснуться» сквозь толпу. Египет важен для Яффы, поскольку ребенком она убегала из своего мира депрессии в музей, и в ее представлении оставался жить Египет. Она ценила красоту античности, то впечатление огромной силы, которое производили пирамиды, царственные выражения лиц, величественные формы. Она любила драгоценные камни, многоцветие солнечной энергии, сближавшее ее с божеством.

Воссоединившись с миром детства, она почувствовала увлечение музыкой танца живота, пробуждающей чувственную сакральную энергию, позволявшую ей войти в контакт с сосредоточенной в ее теле энергией женственности. В этой энергии живут Изида и Черная Мадонна.

Мощная энергия Черной Мадонны находит себе партнера в следующей части этого сновидения. Маскулинная энергия в образе «мужчины или его голоса» создает атмосферу волшебства, и тогда Яффа может продемонстрировать фигурное катание. «Я люблю смотреть фигурное катание, - говорила она, - это движение воплощенного духа». Она обрела легкость, волшебство и грациозность, которые когда-то проецировала на сестру. Рассуждая таким образом, оказывается, что ассоциирующееся с-мужчиной волшебство порождается связанной с кошкой энергией женственности. В материю внедряется свет.

Куда стремится эта энергия? На этот вопрос отвечает завершающая часть сна. Воплощенная в образе отца, энергия садится в автобус, и эго все еще хочет за ней следовать. «Не успев даже глазом моргнуть», бессознательное закрывает между ними двери автобуса. Оставшись в одиночестве, эго до крайности раздражено, по вынуждено принять этот разрыв, который оно, не имея сил, не могло совершить сознательно. Разумеется, отец будет иногда возвращаться, но сейчас Яффа должна позволить развиться собственной маскулинности, не проецируя ее па отца и не копируя его.

Этот эпизод может служить прекрасным примером наступления «насыщения времени», и бессознательное предпринимает действие, которое не может взять на себя эго сна.

В более позднем сне Яффа вместе со своим другом идут в гости к семейной паре, где их ждет совместный обед на четверых. Муж смешивает спагетти с мясом цыпленка, уже порубленным женой. Яффе нравятся итальянцы, так как, по ее словам, «они не пугают меня как мужчины. Они могут делать, что им нужно, работая вместе с женщиной, которая делает все, что нужно ей». Во сне каждый ведет себя независимо, выполняя свою часть работы и не нагружая при этом другого. Обед на четверых включает в себя смесь женских и мужских компонентов, но при этом каждый из них четко определен. Этот, в общем-то, простой сон указывает па несмешиваемые энергии женственности и маскулинности, соединяющиеся, по вместе с тем сохраняющие свою уникальность.

С тех пор как Яффе приснились эти сны, ее жизнь стала очень разнообразной. Покрывая семилетний промежуток времени, сновидения прояснили темное основание, которое следовало обновить для создания безопасной основы новой структуры. Пока эта структура обретает свою форму, темный период созревания требует внутреннего сакрального пространства. Глубина, разнообразие и значимость процесса могут существовать лишь в предположениях. Каждый из нас идет своим путем, но при этом появляются знакомые паттерны. Прочитав подробный план этой главы, Яффа сказала: «Я вижу глубокую травму, и прямо через нее тянется нить исцеления».

В самом центре «глубокой травмы» Яффы находится ее мать-патриарх. Материнские идеалы совершенства не только раскололи женственность дочери, но и подорвали ее самооценку и творческое начало. Исцеляющая нить - это бессознательный процесс, к которому обязательно следует относиться с должным уважением. Постепенно он трансформирует разрушительную силу в энергию, позволяющую Яффе идти по жизни, интегрируя свою сексуальность и свое творческое пламя.

Разрушающая деятельность отцовской анимы - женщины, сидящей в купальне на сыне, оказывается существенно слабее. Анима - тоже продукт патриархальности, как и пуэр-отец, женившийся на пожирающей матери. Цепкая заботливость матери вступает в сговор с ее аниму-сом, чтобы утопить в бессознательном творческую маскулинность дочери. Любая картинка, которую нарисует девочка, будет окрашена ее любовью к отцу.

Опасность анализа для такой женщины заключается в том, что она превращает анализ в работу над произведением искусства. Яффа это осознавала.

«Я всегда осознавала возможность зависимости от анализа, - говорила она. - По иронии судьбы лишь по истечении стольких лет я стала встраивать в жизнь результаты анализа. Я решила покинуть этот кабинет в надежде, что позвоню, чтобы спросить вас, как поступать дальше, учитывая все, что я узнала. Как я собиралась выйти и жить па основании того, что мне говорят сновидения? Я чувствовала себя, как зритель, болельщик или фотограф. Символизм для меня значил много, но что мне теперь с ним делать? Сотканный ковер сейчас снят со стены. Я по нему хожу. Там, где раньше была лавина, все спокойно тает и слышится капель. Мне больше ничего не нужно вешать на стену. В доме матери и в квартире мужа мне были нужны эти образы на стенах, чтобы выжить.

Вместе с тем опасность анализа, особенно для художника, заключается в том, что жизнь обращается в искусство и пациент начинает строить искусственную жизнь. Если вы не чувствуете создавших вас родителей, если вы никогда не рождались, если у вас больше пет жизни, анализ мог бы дать вам плетеный ковер на стену, Каким бы великолепным на первый взгляд он ни был, все равно он остается в стороне от жизни. Если вы - художник и все привносите в анализ, превращая его в искусство (музыкой, танцами, театром, литературой), вам грозит опасность пожертвовать своим искусством ради анализа.

Многие художники боятся анализа, ибо верят, что при аналитической работе над своей болью они потеряют способность к творчеству. Все, что слишком болезненно в анализе, находит менее болезненный путь для самовыражения. Для художественной натуры это может быть музыка, изобразительное искусство, театральное искусство, любое иное творчество. Пока идет процесс, искусство продолжает жить; если процесс останавливается, художник снова и снова создает один и тот же конфликт, но из его творения уходит жизненная сила. Ощущение потери может стать столь болезненным, что его удается избежать, только уходя в зависимость.

Анализ, если он действует, дает возможность личности пройти через встроенный внутренний конфликт. Он напоминает создание дополнительной структуры. Естественно, он заканчивается. Продолжается жизнь, которую анализ может поддерживать, но не может заменить. Художественные натуры, имеющие в крови образное представление, могут смешивать аналитический процесс с самой жизнью в усилиях обрести жизнь, которой у них никогда не было. Они жертвуют своим искусством, создавая в анализе суррогат жизни.

Чтобы это предотвратить, чрезвычайно важно иметь творческий выход, который может быть всегда открыт в процессе анализа. Если аналитик может подтолкнуть художника или музыканта к тому, чтобы «поиграть» с образом, позволяя ему принимать любые формы, в которых он появляется, тогда из тени возникает энергия, содержащая в себе подавленный огонь творчества. В таком новом соединении Самость приносит душе исцеление и необходимую для творчества энергию. Душа расцветает в таинстве, соединяющем ее с Самостью. Анализ это таинство не затрагивает.

Согласие Яффы на телесно-психическую терапию стало лучшей защитой от угрозы, что анализ заменит ей искусство или жизнь. Постоянные смещения боли в теле сохраняли ей связь с ее собственной мудростью Черной Мадонны - мудростью, приземлявшей ее не только в той ситуации, в которой она находилась, но и в осознании этой ситуации. Когда раскрываются боль, скорбь, или гнев, и тем самым им предоставляется свобода выражения, они трансформируются в необузданные инстинкты. Подобно любимым животным, они приносят в нашу жизнь свою мудрость и направляют нас туда, куда мы не рискнем пойти в одиночку. Они знают то, чего не знаем мы.

Едва женственность Яффы нашла пристанище в ее теле, ее маскулинность начала борьбу за воссоединение с ней. Яффа хорошо осознавала свет, лишивший ее земной опоры. Ее не обманули образы дьявольского возлюбленного в виде мрачного, грубого и зловещего убийцы. Она знала, что Сатана достаточно умен, чтобы выбрать для себя такой облик. Привлекательный, умный, любящий истину и красоту, он приходит, окруженный ореолом света. Он очаровывает нас музыкой, поэзией, изысканными манерами и острой наблюдательностью. Он очаровывает, но при этом абсолютно лишен чувств. Едва одержав победу, соблазнив свою жертву и склонив ее к закостенелому совершенству или смерти, он беззаботно продолжает свой путь.

Яффа, как и многие другие женщины, выросшие в патриархальном окружении, стремится довести до полного осознания ядро инцеста, которое бьется в центре Света Люцифера. Это может быть связь с отцом или материнским анимусом, или с тем и другим одновременно. Если энергия Люцифера приносит свою власть в жертву и прощает себя и других за свойственное человеку несовершенство, тогда ей следует соединиться с содержащей страдания женственностью. Если такое подчинение состоялось, Люцифер трансформируется в Христа. Творческая маскулинность становится подлинным женихом.

В описании первого сна Яффы, которое она принесла на первую аналитическую сессию, изложена ее история. Вот фрагмент этого сна:

Много людей собралось в тесноте; здесь же моя сестра и муж:. Они заняты чем-то очень важным для меня. Некому мне помочь родить ребенка, о котором я грущу. Но я рожаю его одна. Сразу после его появления на свет я беру «творение» (новорожденного) с собой в купальню. Там мы отдыхаем и очень приятно проводим время. «Оно» мне улыбается. До сих пор я вижу только голову: черные волосы, индонезийские черты лица. Только теперь я стараюсь узнать его пол. Это девочка, и я в экстазе от счастья…

Пройдут годы многолетнего труда, прежде чем мы можем считать себя друзьями, что гораздо сложнее глубоких психологических отношений. Хотим ли мы этого?

Моя внутренняя мать-патриарх

Мой анимус обеззараживает, как и анимус моей матери. Он любит чистоту, порядок, ясность. Я не могу переносить свалку, в которой любит жить муж. Иногда я бросаю одну из дюжины его коробок в мусорное ведро, а он вытаскивает ее и спрашивает: «Ой, что это?» и ставит обратно. Мой анимус любит все вытертое начисто. Он должен был вышвырнуть прочь наш сумбурный брак. Слава богу, муж несколько педантичен. Он никогда не допустит, чтобы мы что-то не смогли сделать вместе.

Любовь есть там, где есть власть, поэтому я лучше начну любить.

Я встаю по утрам, чтобы сделать записи в своем журнале. Я полагаю, что успею постирать свитер, пока будет готов мой кофе. Потом вижу, какая получилась прекрасная мыльная пена, и думаю, что могла бы постирать еще один свитер, и во время его поисков нахожу несколько грязных шарфов и, слава тебе, Господи, письмо, которое не могла найти полгода тому назад. Итак, я замачиваю шарфы и поливаю цветы, одновременно с этим думаю, где взять чистую бумагу и ручку, а затем нахожу несколько счетов, по которым забыла заплатить. Вижу созданный мной бардак, точно такой же, как был у матери. Хочу танцевать. Развлекаться! Развлекаться! Делаю все возможное, чтобы не концентрироваться на своем журнале.

Я причиняю себе боль, чтобы переносить боль душевную. Иначе моя душа взорвется. Я должна ощущать физическую боль, чтобы узнавать боль душевную. Моя душа не может соприкоснуться с внешним миром. Моя мать тайно истязала свое тело.

Мой убийца-анимус не дает ни возможности видеть альтернативу, ни кругозора, ни удовольствия. Он дает мне лишь ощущение тяжести, опустошенности, одержимости своей усталостью. Моя дочь - моя «неизлечимая любовь». Она меня слушает. Она не говорит, что это ужасно. Говорит, что я это могу сделать. Она разрывает замкнутый круг.

Меня перекосило. Одна часть - бессильная жертва мужчины, которого я обожаю; другая - настоящий профессионал, который грубо нарушает правило: на работе нельзя получить то, что хочешь. Целая комиссия работает над тем, кто с кем спит. Клуб Пожилых Мальчиков заставил их завязать с этим.

Моя мать - человек, который спокойно может «хлопать» воздушные шарики. Она всегда мне говорит, что должен делать мой муж. А сейчас я говорю: «А ты что? Чего ты хочешь? Скажи. Не надо его ругать. Посмотри на себя».