1. ПОКОНЧИТЬ С ДРАКОНОМ: ПРИНЕСТИ ЖЕРТВУ ИЛИ СОВЕРШИТЬ УБИЙСТВО?

Наполни же нас волшебством, растворяющим грани, с огнем вечно связанный дух! Без дна запредельное зло. - Оно окружает Всех, кто живет в безмятежном покое.

Раствори в двух-трех каплях все, что вмещает возраст, превративший прошлую мудрость в обман; ибо мы глубоко впитали афинское солнце и таинство египетского сокола-бога.

Не знай себе отдыха, пока грань меж полами не исчезнет, и длится без смысла борьба.

Открой детство и чрева праведных матерей истинным ожиданиям; чтобы, стыдясь пустоты, и не смущаясь помехой запруд, они породили бы в будущем реки, текущие в море.

Райнер Мария Рильке. «Соннеты к Орфею»

Итак, здесь мы имеем трехмерную вселенную: все-ленную, постижимую интеллектуально, чувственную вселенную, а между ними двумя - вселенную, для которой В Нашем языке трудно найти подходящее понятие. Если мы используем слово Воображаемая, то рискнем привнести идею событийности, возможности. Это слово должно выражать всю силу технического термина, обозначающего объект, свойственный воображаемому восприятию, то есть всему, что может воспринять. Воображение в котором столько же реальности и правды, как в ощущении, воспринимаемом через органы чувств, или В ИДЕЕ, воспринимаемой интеллектуально.

Генри Гордон. «Духовное Тело и Небесная Земля»

Если мужчины и женщины оказываются в повседневной жизни равноправными партнерами, прежде всего, у них внутри должно быть заложено основание для такого партнерства. Что внутри, то и вовне. В жизни ничего нельзя достичь без прочного внутреннего фундамента. Преодоление противоречий между полами либо приводит к постепенному соскальзыванию во взаимное непонимание, либо оставляет нас в подвешенном состоянии, то есть в состоянии компромисса, не удовлетворяющего ни мужчин, ни женщин, которые остаются отчужденными по отношению к своей внутренней реальности.

Один пол начинает слышать внутри себя то, что требует другой. Более того, каждый пол начинает распознавать то, в чем ему видится ведущая к целостности внутренняя потребность. Только на этом пути может быть восстановлено партнерство между полами, способствующее достижению полноты и личностного роста. В процессе восстановления этого партнерства человеческое общество на всех уровнях своего взаимодействия получает определенные преимущества.

В Книге Откровения Иоанну из Патмоса открылось человеческое сообщество, в котором он увидел опускающийся с небес Новый Иерусалим: красавицу-невесту, идущую навстречу своему жениху.

И увидел я новое небо и новую землю; ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет.

И я Иоанн увидел святый город Иерусалим, новый, сходящий от Бога с неба, приготовленный как невеста, украшенная для мужа своего.

Иоанн оказался свидетелем вновь сотворенного внутреннего бракосочетания. «И сказал Сидящий на престоле: се, творю все новое».

Ни один из тех, кто осознает трансформацию, происходящую в огромном человеческом общежитии на планете Земля, не может усомниться в том, нравится это нам или нет, будем мы сотрудничать или нет; мы оказались вовлечены в революционный процесс, который остановить нельзя. Высвободились силы, придававшие нам ощущение ранимости и беспомощности, даже если при этом они наполняли нас радостным творческим возбуждением. Представление, что сегодня планета - единая страна, а все человечество - ее граждане, оказывается меньшим кошмаром, от которого мы надеялись избавиться, чем исполнение пророческого сна. Некоторые из нас имели переживание всемирного сообщества в образе небесного города, представшего в библейском видении Иоанна. Оно значительно ярче образа боевого лагеря, в котором каждый сосед рассматривается как потенциальный враг. Для трех распространенных мировых религий Иерусалим в наше время олицетворяет стремление к новому творению, которое до сих пор находится в закосневших объятиях парализованной патриархальности. Именно в этом подростковом состоянии начинается борьба человечества.

Сейчас мы видим, что всемирное человеческое общежитие, в котором приходится жить, разительно отличается от того, которое существовало раньше. При восстановлении равноправия между полами - а оно имеет прямое отношение к творению нового - нам требуется твердая уверенность: либо мы подходим к партнерству враждующих противоположностей, которых вынуждают бояться унаследованные нами предрассудки, либо - как к жениху и невесте, и тогда продвижение одного пола приводит к продвижению другого.

«Плодитесь и размножайтесь» - это обращение Бога «сотворенным Им мужчине и женщине» больше не имеет особого психологического смысла в мире, который и так уже угрожающе перенаселен. Плоды этого союза имеют отношение к любой сфере человеческой деятельности и в широком смысле приводят к истинно новому творению, которое считается наступлением новой эры человечества. Чтобы такая надежда внутренне не превратилась в бесплодную фантазию, следует признать определенную жизненную силу видения нового Иерусалима и его жениха. Такая сила предполагает новый уровень понимания творческого партнерства, существующего между полами. Она определяла эволюцию западной цивилизации с древних времен до современной глобальной интеграции. Сегодня мы сталкиваемся с фактом единого мира, а не с его фантазией. Не упуская из виду это обстоятельство, мы исследуем динамику, результатом которой оказывается творческое и постоянное партнерство между полами.

Первая задача, с которой мы сталкиваемся, - поднять женственность на новый уровень осознания. Тогда вместо мрака и темноты - а именно такой в нашем восприятии была материя (которая всегда ассоциировалась с женским началом) - она станет освещенной изнутри и фактически превратится в достаточно сильный источник энергии, способный установить связь с непостоянством и творчеством зарождающегося маскулинного сознания.

Основной толчок к появлению осознающей себя женственности дала немецкая и английская романтическая поэзия. Поэты того времени прекрасно чувствовали избыточное влияние дряхлеющей патриархальности, которая даже в XIX столетии проявлялась через подавление и разрушительные агонизирующие муки старого режима, безуспешно боровшегося за выживание. Здесь вполне уместно процитировать строки стихотворения Мэттью Арнольда: «Блужданье между двух миров, / Один мир мертв, другой бессилен для рожденья».

Джон Китс дважды пытался об этом написать. В неоконченном эпосе «Гипсрион» слышится, как изнывает в муках его сердце и сердце таких же, как он, романтиков, стремящихся создать новое творение, основанное на женственном сознании. Это сознание способно воспринимать зарождающуюся маскулинность, которую Ките отождествляет с богом Солнца Аполлоном. ЕГО глубокое и многогранное знание нашло свое отражение в персонаже Монеты, женском образе, очень напоминающем женщину с разбитым сердцем, которая появляется во многих сновидениях наших современников, иногда принимая облик Черной Мадонны.

Найдя однажды

На склоне горы пригоршню золота,

Я с болью ощутил, как мой взгляд стал источать жадность.

Выворачивая наизнанку все мрачное нутро, богатое залежами золота,

И потому под печальным взором Монеты

Мне было больно видеть, как опустошается мозг,

Захваченный в тесный и тягостный плен: какая высокая трагедия

Разыгрывалась в темных таинственных глубинах ее черепа,

Способная привести к налету смертельной скорби

На ее уста, и вместе с тем наполнить светом

Ее космические очи, а голос - неземной печалью.

Проникновение Китса в женскую психологию намного опередило время. Его усилия, основанные па представлении о жизни как о «порождающей Душу вуали», открыли в интроспекции новый путь, тем самым создав возможности душевной восприимчивости и предвосхитив раннюю смерть поэта в двадцать пять лет.

Продолжавшийся в XX столетии поиск утерянной женственности в искусстве, поэзии и танце в настоящее время стал совершенно осознанным в жизни многих мужчин и женщин, сосредоточивших внимание на личностном и духовном росте. Вместе с тем по-прежнему остается непреложным тот факт, что маскулинность, связанная с традиционной патриархальностью, воспринимает появление женственности как угрозу. Таким образом, основная задача для появления свободных партнерских творческих отношений состоит в избавлении маскулинности от патриархального страха перед женственностью. И такое же насильственное внедрение женственности в рамки патриархальной традиции создает из сформированной этой традицией маскулинности своего первого врага. Поэтому для появления новой динамики в отношениях крайне важно избавить женственность от страха патриархальной маскулинности. Находясь в плену этого страха, ни тот, ни другой пол не в состоянии дать толчок никакому новому творческому процессу. Их отношения напоминают переговоры виноделов, обсуждающих сухой закон, тогда как привести к этим переговорам или, по крайней мерс, дать им толчок должна именно лишенная всяческого страха откровенность.

Главным при обсуждении возможности появления осознающей себя женственности становится освобождение слова от его привязки к той или иной социально-половой роли. Сосредоточившись на отношениях между полами, я ощущаю более крепкую и тесную связь с внутренней основой этих новых отношений, связь, возникшую при соединении комплементарных каждому полу мужской и женской компоненты. Термин «осознающая себя женственность», как и «осознающая себя маскулинность», применим и к мужчинам, и к женщинам. Что касается нашего времени, сегодня точно такая же динамика существует у обоих полов, создавая нечто, до сих пор не находившее достаточного признания: истинную основу, позволяющую этим компонентам войти между собой в контакт.

Зрелый мужчина и зрелая женщина нового времени будут соединяться не столько из-за стремления к объединению противоположностей, сколько из-за объединяющей их человечности. Эта единая для них человечность вовсе не исключает полового влечения. Лишенная невротических особенностей женская маскулинность привлекает сильных мужчин; лишенная невротических черт мужская женственность привлекает сильных женщин. В мужском теле энергия проявляется совершенно иначе, чем в женском. Различие между полами (по своей сути биологический фактор) весьма желательно, ибо несет в себе принцип выживания человечества. Однако выживание на психическом или духовном уровне выводит нас за пределы биологии, в область, названную Юнгом индивидуацией. Общность человеческой расы обусловлена ее единым общежитием, где мы существуем вместе со своими тревогами, одновременно занимаясь поисками более безопасного местожительства. Это единство уже вышло далеко за рамки сексуального влечения противоположностей. Оно превратилось в единение, ставшее результатом глубинной идентичности, настоятельно требующей понимания.

Не совершив работы, необходимой для осознания мужской и женской компоненты, мы снова и снова будем возвращаться к древним патриархальным образам, сохранившимся в застывших формах, реанимирующих патриархальный порядок. Пассивное подчинение этому порядку - это бессознательное отношение к обществу, подобное отношению детей к своим родителям, которые проецируют на них архетипические энергии, поддерживающие родительскую власть и вызывающие инфляцию личности.

Несмотря на создаваемое архетипическими проекциями ощущение безопасности, столь необходимое для ребенка, взрослые не могут подчиниться этой власти, не подрывая возможность собственного личностного роста. В худшем случае детские проекции на родителей, если их вовремя не устранить, создают основу появления диктатуры, особенно если ранее никогда не приходилось испытывать тираническую власть системы, поскольку безопасность, которую она обеспечивала, стоила больше необходимости подчиняться.

В романе Достоевского «Братья Карамазовы» Великий Инквизитор, встретившись с вернувшимся Христом, пытается убедить его; при этом в словах Инквизитора содержится угроза второго распятия, которое не позволит Сыну Человеческому найти надлежащее место в лоне католической церкви. Безопасность, предлагаемая христианам церковной властью, является матриархальной и патриархальной одновременно. Она так удовлетворяет насущной человеческой потребности, что для нее, этой безопасности, существует лишь одна угроза - свобода, которую несет в себе Христос. По мнению Инквизитора, распятие властью во имя безопасности всемогущих родителей свободы лежит в самой основе человеческого общества.

Старая косная мать подобна ящерице, нашедшей приют в глубинах бессознательного. Она ничего не хочет менять. Если услужливое эго не делает ни малейшей попытки чего-то добиться, одно лишь мгновенное появление ее узкого раздвоенного язычка подавляет любой детский протест. Ее супруг, прямолинейный и властный отец, поддерживает закон, утверждающий ее власть. Вместе они олицетворяют власть в образе железного кулака в лайковой перчатке. Мать становится Матерью Церковью, Матерью Родиной, Родной Школой, Университетом, любимой и незабвенной Альма-Матер, охраняемой Отцом, который становится Отцом Иерархом, Отцом Законом, Отцом Статус-Кво. Мы бессознательно впитываем в себя содержащуюся в этих архетипических образах энергию, которая в отсутствие индивидуационного процесса на инфантильном уровне остается нетронутой. Оставаясь неприкасаемыми и не поступая в сознание, которое, конечно же, делает эти образы менее заряженными энергетически, они, эти внутренние диктаторы, порабощают человека куда более жестоко, чем диктаторы внешние.

В моем понимании патриархальности эти изношенные родительские образы несут в себе энергию, препятствующую личностному росту. Пока они в силе, осознающая маскулинность и осознающая женственность остаются только словами. И мужчины, и женщины, бессознательно попавшие в ловушку энергетического влечения, лишаются индивидуальной свободы и не позволяют проявляться этой свободе у окружающих. Женщины могут быть даже консервативнее мужчин. Миф о солярном герое, открывающем в сражении с драконом путь к самопознанию, чрезмерно перегружен убийством. Присущая этому мифу энергия уже иссякла, и сейчас мы боремся с насилием, вызванным се воздействием. Более того, пристальное внимание, сосредоточенное на победе над существующей в бессознательном матерью, уже рассеялось благодаря совершенной над ней исподтишка победе. Вековые усилия, направленные на убийство дракона, завершились поклонением матери в лице конкретного материализма. Сыны и дочери патриархальности фактически оказались привязанными к матери.

Потерялся символический смысл убийства как жертвоприношения, ведущего к трансформации. Трансформация приводит к потоку энергии, направленному из бессознательного в сознание. Когда убийство дракона обрело определенную форму, мать превратилась в конкретную материю, а ее дети по-прежнему продолжали бессознательно поклоняться ее затасканному образу в силу отсутствия сознания, направляющего человека к трансформации. При отсутствии сознания убийство матери лишь приводит к воссозданию ее более устойчивого образа, ибо этот образ подпитывается энергией своего убийцы; и в той же степени усиливается зависимость от нее. В мифе возрождение следует за смертью, однако в нашей сверхматериалыюи культуре существует всего одна смерть. Мы можем умереть в собственном дерьме. Где-то на этой длинной временной шкале победа над драконом стала всего лишь актом убийства, так и не превратившись в средство трансформации.

Патриархальность имеет истоки в одном из самых старых мифов человечества: в мифе о странствии героя. Согласно этому мифу, герой является наместником солнечного бога, символа абсолютной власти, от которого зависит вся жизнь. Солнечный бог постоянно укрепляет свою абсолютную власть, сражаясь с силами тьмы, посягающими на его владения. «Да будет свет» - вот божественное указание, узаконивающие творение. Надев в честь солнечного бога свои символизирующие солнце доспехи, солярный герой отправляется в странствие во имя бога отца, чтобы совершить этот, по существу, патриархальный акт, позволяющий ему идентифицироваться с творцом. Тогда самое великое мужское деяние заключается в повторении вечного акта творения. Против героя сосредоточены силы тьмы, которые, поглощая солнечный свет, не могут его излучать.

Одним из символов этой темноты является луна с лунарным циклом, противоположным циклу солярному. Этот цикл, женственный по сути, существует в течение ночи, как в дневное время существует солярный цикл. Однако в лунарном цикле присутствует не изначальный свет, а отраженный свет солнца. Таким образом, оказывается, что связь между солнцем и луной символизирует связь между полами. Женственность, которую воплощают силы хаоса и тьмы, привносится в сферу несущего свет мужского творения как отражение его власти.

Мильтон выразил эту связь при описании библейских образов Адама и Евы:

Он - лишь для Бога, она - для Бога, который есть в нем.

Очень близко к женственности, изображаемой в виде лунарного цикла, оказывается образ дракона или змеи, с которой традиционно соотносится женщина. Причем этот образ появлялся постепенно под влиянием мужской власти. Обычно в мифе о герое дракон должен быть убит. Там, где в убийстве дракона нельзя усмотреть символический процесс трансформации, происходит отделение женственности от ее жизненных истоков и материальной энергии (материи, матери). В таком случае женщина становится именно такой, какой увидел ее Фрейд, а именно кастрированным мужчиной, а ее влагалище - открытой раной, вселяющей ужас в мужчину, когда он впервые с ней сталкивается.

Став идеализированным героическим действом, особенно в романтической литературе, убийство дракона влечет за собой избавление захваченной в плен девушки. Тогда из глубин солярного мифа можно извлечь такой вывод: женственности требуется избавление от собственного мрака. Солярный герой, который сражается за дух и свет, воплощающий в себе проникающую энергию рационального инсайта, не может постичь эту темноту, опускающуюся на нас в виде женских таинств. С незапамятных времен совершения Элевсинских мистерий их участникам запрещалось о них рассказывать. Процесс творчества, происходящий в темной утробе, остается недоступным солнечному свету. С другой стороны, он так же недоступен и влиянию луны. Таким образом, основным фактором для установления равенства полов становится трансформация страха маскулинности перед типичными таинствами женственности. Все остальное, что могло бы заменить солярному герою убийство дракона, которое все еще многие мужчины считают своей святой обязанностью, - это развитие женского сознания, которое прекращается сразу после убийства дракона. К этой трансформации ведет именно такая осознанная интеграция бессознательной женственности, а не ее отвержение. Согласно утверждению алхимиков, дракон скрывается в материи (deus'absonditus). Поэтому его вовсе не следует убивать. Исходя из «Ответа Иову» Юнга, дракон должен оставаться живым и содействовать возрождению.

Предполагаемая здесь перемена в сознании могла бы перестроить психологическую основу, на которую на протяжении многих столетий опиралось мужское эго. Нашему развивающемуся сознанию до сих пор ясно, что убийство дракона - это, в лучшем случае, торможение процесса трансформации. Характерной мужской реакцией на отвержение мифа об убийстве дракона в пользу процесса трансформации является первобытный страх, что силы тьмы могут одержать победу над силами света и, отрицая фаллическую энергию мужчины, поставить его в положение женщины. В таком случае мы сталкиваемся с содержанием реакции мужчины на собственную женственность, эта реакция здесь уже отличается от угрозы его маскулинности, завоеванной столь высокой ценой. Фактически больше ничего из социального опыта мужчины не помогает ему посмотреть на этот процесс по-иному.

Как же происходит этот резкий переход в сознании? Как может мужчина победить свой страх перед женственностью либо полностью довести его до сознания, не вытесняя в мрачную пропасть? Ответ можно найти в понимании психодинамики самого творческого процесса - той самой психодинамики, в которой мужчины традиционно видели угрозу своему мужскому достоинству. Поэтическое творчество и даже его изучение многие рассматривали как занятие второстепенное, не видя в не особой необходимости.

Тем не менее эту динамику вполне сознательно исследовали поэты лирики эпохи романтизма. Больше всего их привлекала ответственность каждого человеческого существа за личностный духовный рос и воспитание души. Тем самым они идентифицировали себя с психодинамикой творческого процесса, который Ките назвал «сотворением души» В этой деятельности принимали активное и весьма существенное участие оба пола. Оба они были настроены на психический уровень, где появились на свет, осознавая, что отец ребенка, заключенный в мрачное чрево творчества, является скорее сверхъестественным существом, чем обычным человеком. Миф о непорочном зачатии имеет равное отношение к мужчине и женщине, если воспринимать его с точки зрения психодинамики, управляющей сотворением души. Наука о рождении души называется психологией Психология не может быть ни женской, ни мужской, только той и другой одновременно. Весьма примечательно, что в конце концов Фрейд почувствовал, что ответственность за потерю души во имя принципа реальности лежит именно на его патриархальности.

Если у мужчин возникает страх перед женственностью, то и женщины испытывают перед ней ничуть не меньше страха. Но у женщин для него совершенно иная основа. Женщина творит биологически. Это переход от физиологии к психике. Переход, совершенный Девой Марией после ее посещения архангелом Гавриилом, стал таким переходом в сознании, когда ее физиология не только ему сопротивлялась, но и отрицала его вовсе. Это отрицание было связано с противопоставлением тела психической реальности, стремящейся к очевидному всемогуществу своей власти. Корпи мужского страха перед женственностью уходят в мрачные глубины мистерий женского тела - мистерий, совершавшихся тайно на протяжении многих веков. Тогда в ритуальном поклонении женщин отождествляли с подземными пещерами, сравнивая их с Богиней-Матерью, которая у христиан становится Матерью самого Бога.

Женщины не обладают иммунитетом в отношении телесной энергии. Ритуалы, отшлифованные веками и создававшиеся специально для аккумулирования этой энергии (производство косметики - одно из самых конкурирующих в мире), до сих пор представляют собой культ заколдованной тени бессознательной женственности. Мужчины, связанные с солярным мифом, особенно восприимчивы к этой тени, ибо она становится основной мишенью во время инициации, связанной с убийством дракона.

Юнг называл процесс сотворения души opus contra naturam, деянием против природы, имея при этом в виду, что человек должен прилагать усилия, направленные против бессознательных природных влечений, ради освобождения душевных сил. Склонность мужской духовности в этом деянии проявляется в выходе за телесные границы, в движении против природного бессознательного, тем самым игнорируя его во имя достижения совершенства бесплотной души. И наоборот, женственность, которая в силу самой своей физиологии связана с телом, стремится к еще более конкретной материальности, испытывая при этом недостаток одухотворенности. Душе - суть которой, в моем понимании, заключается в осознанной женственности - в равной степени угрожают и бесплотный дух, и конкретная материальность, однако ее очищение является непременным условием для создания основ новой взаимосвязи между полами.

Убийство дракона, сотворение души и метафора

Наверное, было сделано достаточно, чтобы показать ловушку, в которой мы находимся, оказавшись в плену устаревшей мифологии. Мы увидели, как тень бессознательной женственности при помощи древних мистических ритуалов соблазняет солярного героя, который, со своей стороны, находит в ней объект удовлетворения своего неосознанного желания и цель личного ритуала инициации. Он должен убить именно того, кого любит (по крайней мере, он так считает), и сама любовь порождает ужас, наполняя им его сердце, где соединение превращается в разрушение. Высшее выражение любви Отелло к Дездемоне проявляется именно тогда, когда он видит в себе доблестного слугу его величества долга, убивая жену и тем самым совершая жертвоприношение. От нее исходит целомудренное сияние звезд и совершенство форм монументального алебастра. Уже почти задушив Дездемону, Отелло повторяет: «Таков мой долг, таков мой долг, душа моя».

Очень редко убийство дракона отождествляли с убийством возлюбленного ярче и полнее, чем в шекспировской трактовке либештода (liebestod - добровольный уход из жизни обоих возлюбленных во имя любви). Пока нас это затрагивает, пока это событие остается в нашем представлении символом высочайшей трагедии, мы остаемся в плену мифа, который может достичь своей цели, разрушив нашу личность, ибо мы по-прежнему продолжаем считать такой конец жизни вершиной высочайшего благородства.

«Долг», который Отелло отказывается назвать («Стыжусь назвать пред вами, девственные звезды, ее вину»)10, представляет собой миф об убийстве дракона солярным героем. Его энергетический источник находится в заманчивой тени бессознательной женственности, которую символизируют силы тьмы. Любовь, находящаяся на службе убийства, - вот чем оборачивается солярный миф в скрытой форме, которую я назвала бы патриархальной.

Чтение мифа об убийстве дракона, столь сильно влияющего на тень бессознательной женственности, фактически превращается в новую интерпретацию одного из самых сильных и распространенных мировых мифов. До тех пор, пока патриархальность отождествляли с самим космическим миропорядком, толкование этого мифа нельзя было подвергать ни малейшему сомнению. Оно было столь же самоочевидным, как восход и закат солнца. Обратить внимание на его аспекты, тормозящие развитие или вовсе связанные с уничтожением (например, опустошение природы), как поступаю я и некоторые другие исследователи, - значит навлечь на себя всю ярость патриархальной власти, направленной против затухания ее света. Однако в мое намерение не входило разбудить эту ярость. С другой стороны, я никак не надеюсь ее успокоить. Я предпочитаю вообще к ней не обращаться, ибо хочу смотреть в будущее. Я собираюсь сосредоточить свою энергию на работе с совершенно иной моделью сотворения души. По-моему, эта новая модель во многом была характерна для поэтов-романтиков, основная заслуга которых состояла не в гимне романтической любви, как полагают многие, а в глубинной ее критике. Это критическое отношение, которое слишком долго не могли распознать, становится совершенно очевидным в трагедии Шекспира, когда Отелло, в конце концов, был вынужден признать, что идеализированное им прежде романтическое жертвоприношение фактически оказалось просто-напросто убийством.

Ключевым моментом для понимания убийства дракона является противоположность между материей и духом; при этом материя не только оказывает сопротивление духовному свету, а стремится к разрушению во имя вечного мрака. Силы света и силы тьмы являются заклятыми врагами, которые вечно борются за власть, в которой императивом для совершения действия является именно убийство, а не жертвоприношение. Совершенно не важно, каким образом это действие может проявиться, чтобы повысить значимость первобытного мифологического героя; главное, что по своей сути оно остается актом убийства. Возрождающая энергия этого убийства стала со временем подпитывать галлюцинации, которые больше не находили ни рационального, ни духовного толкования. Кровь не могла заполнить пропасть между материей и духом, которую тщетно пыталось преодолеть убийство дракона. Современная борьба за осознание женственности предполагает отторжение самого факта убийства женской идентичности, сильно заряженной эмоционально. Это вовсе не отвержение жертв, которых требует сознание.

А теперь, обратившись к сотворению души, нам в первую очередь следует обсудить роль метафоры в создании моста через явно ощутимую пропасть между материей и духом. Метафора соединяет их безо всякого кровопролития. Она позволяет соединиться материи и духу (в переводе с греческого meta-phor означает переход через) в результате лингвистической трансформации материальной сферы в символы духа.

Фактически весь язык представляет собой метафору, ибо каждое слово что-то обозначает. Наша повседневная речь наполнена метафорами: «Она разобрала меня по косточкам. Я его не перевариваю. Давай начнем все с чистого листа. Она - просто персик, настоящая принцесса, Серая Шейка (или же Гадкий Утенок). Он - колючка, принц, образец совершенства». Метафоры украшают наш язык, ибо наряду со значением несут в себе энергетическую заряженность образа. Возьмем, например, известные строки шекспировского Макбета, когда он узнает о смерти своей «бесценной любви»:

Так в каждом деле. Завтра, завтра, завтра -

Одни ползут, и вот уж в книге жизни

Читаем мы последний слог и видим, Что все вчера лишь озаряли путь

К могиле пыльной. Дотлевай, огарок. Жизнь - это только тень, комедиант, Паясничавший полчаса на сцене

И тут же позабытый".

Многие из нас могут удивиться, почему Шекспир недостаточно точно выразил свои мысли. Точно так же, вы, вероятно, удивляетесь тому, что сны не говорят вам прямо, что именно они означают. Предположим, Макбет сказал: «Я покончу счеты со своей короткой, пустой жизнью», Означает ли эта фраза конец всего того, что собой представлял этот великий человек и на что он надеялся? Питалось ли его воображение искрами какого-то образа, внезапно превратившегося в ничто? Слышал ли он сердцем причитания леди Макбет, которая, как сомнамбула, бродит на ощупь, со свечой в руке, в мире, где «светлее дважды - значит стать слепым?». Удалось ли нам увидеть мерцающую во мраке свечу ее жизни, как и свечу своей собственной жизни?

Согласно определению, метафора создаст материальный образ духа или даже духа как материи. Возникает мир, в котором эти две субстанции соединились в некую переходную фазу, которую можно назвать душой. Таким образом, в самой природе языка заложено постоянное взаимопроникновение материи и духа, которое изначально происходит из метафоры. Так язык придает нам ощущение мира, в котором материя и дух тесно связаны между собой. Это таинственная область тонкого тела.

Тонкое тело - выражение, взятое Юнгом из алхимии, - представляет собой среду, в которой мы живем, движемся и существуем. Именно через тонкое тело мы воспринимаем себя и общаемся с себе подобными па любом уровне бытия. Тонкое тело, по выражению Водворта, - это «мир каждого из нас, то место, где, в конце концов, мы находим свое счастье или - ничего». Это такая среда, где самоутверждение души происходит в результате ее первобытной идентификации с силами мрака, которые слишком долго вероломно соблазняли убийц драконов, находящихся в плену своих иллюзий, совершить этот акт кровопролития, за которым якобы непременно следовало возрождение.

Для иллюстрации этой трансформации материи в дух давайте вспомним событие, ставшее известным многим из нас благодаря телевидению. В рамки этого события мне хотелось бы поместить тонкое тело, не имеющее ничего общего ни с полом, ни с убийством дракона, ни с очарованием бессознательной женственности. Оно в равной степени относится к человечности мужчины и женщины. Более того: поскольку оно действительно является событием мирового масштаба, включая в себя пространственное восприятие, где земля воспринимается в качестве земного шара, я увидела в нем тот знак единства человечества, который отмечает внутренний брак.

11 февраля 1986 года президент Рейган процитировал следующие строки сонета, написанного девятнадцатилетним канадским летчиком, погибшим во время второй мировой войны:

Все выше в бесконечную, заманчивую горящую синеву

Я поднимаю искусно свой самолет, и ветер его подхватил

Туда, где совсем не до шуток, где даже орлы не летали;

В молчании вознесся мой разум, и я перешел

В высокую, неприступную святость пространства,

Протянув свою руку, коснулся Божьего Лика.

Президент Рейган обращался к застывшим от скорби семьям семи американских космонавтов. Эти космонавты спокойно поднимались в Челленджере, а спустя семьдесят три секунды перестали в этой реальности существовать. Они исчезли, вызвав потрясение своих родных, близких и миллионов телезрителей. Слово «пространство» приобрело новый смысл. В течение мгновений космонавты превратились из материи в дух. Видевшие все это, сознательно или бессознательно почувствовали, как у них внутри исчезает их собственный свет.

Как же отнеслись люди к жестокости этого внезапного жизненного финала, случившегося в гробовой тишине? Каждый в отдельности повторял свой рассказ, слушал музыку, читал стихи, гулял на природе. После этой национальной трагедии телевидение делало то же самое для большого числа зрителей. Между многочисленными повторениями записи трагедии - совершенно непостижимой реальности - передавали музыку, стихи, чтение Писания; тогда любые слова ничего не значили. Воображение с помощью метафоры построило мост, одновременно разделявший и соединявший материю и дух. Так как душа - вечная субстанция, живущая в материи, материальные образы, воспринимаемые пятью человеческими чувствами, содержат пищу, необходимую для жизни души.

Дух томится, исполненный бесконечного стремления; материя воплощает в себе ограничения духа. Душа играет роль посредника между ними. Когда дух падает, душа испытывает страдания. Когда темная материя получает доступ в сознание, душа тоже испытывает страдания. Суть душевного роста заключается в страдании и жертвоприношении. Сталкиваясь с духовными невзгодами, вместо отвержения духа мы приходим к духовным ограничениям. Сталкиваясь с материальными трудностями, вместо отвержения тела мы приходим к телесным ограничениям. Это тоже свидетельство существования переходного мира. В этом переходном мире, в тонком теле, обитает душа. Патриархальный страх перед женственностью можно преодолеть, создав сосуд осознающей себя женственности - восприимчивую душу, которая больше не испытывает страха ни перед материей, ни перед духом.

Странствие между небом и землей, соединение одного с другим, воспринимается душой на языке поэзии, на языке метафоры, интегрирующей образ и чувство, сознание и воображение. Метафора или символ исцеляет, потому что обращается ко всей личности в целом. Поэтому Юнг верил, что представление в воображении образов сновидений - это путь, ведущий к целостности личности.

На определенном уровне взрыв Челленджера был взрывом невоплощенного духа, разум потерял человеческие границы и вышел за пределы законов природы: высокомерие переоценило технические возможности. Во время этой вспышки в микрокосме возник макрокосм. Челленджер превратился в метафору. Роковая пропасть между телом и духом слишком часто заполнялась потерей сознания. Способ избежать трагедии заключается в признании, что эту пропасть должна заполнять душа.

В отсутствие метафоры можно напитать наше сознание, по при этом заставить голодать сердце и воображение. Не подпитывая душу, можно накрыть банкетный стол сновидений, однако эта пища будет отвергнута и душа испытает голод. В анализе нет ничего грустнее, чем видеть сны, богатые выздоравливающими образами, которые сновидец не в состоянии переварить: сознание либо неспособно, либо отказывается дать себе время, чтобы вкусить, пережевать, проглотить, переварить и интегрировать в свою личность содержание образов сновидений.

Трансформация совершается через метафору. Без метафоры энергия не находит себе выхода, замыкаясь в повторяющихся паттернах; Медуза заключает ее в каменные оковы. В творческой структуре символ свободно парит между материей и духом, исцеляя духовное начало.

У детей, как правило, духовность отсутствует, поэтому для них мир все еще является волшебным. Детское воображение привносит свет в детское тело. Они играют. Причем делают это, целиком включаясь в игру. С детских уст слетает сверхъестественная мудрость, однако она бессознательна. В процессе взросления в нашей культуре рациональное мышление постепенно заменяет образное восприятие до такой степени, что воображение задыхается совершенно. А без него спонтанность и творчество превращаются в камень. Когда вечная первозданная сущность прекращает пропитывать повседневную жизнь, последняя становится постоянным повторением однообразной механической работы. Сосуд женственности, который служит источником жизненного восприятия, закрывается так плотно, что ис улавливает ничего нового. Противоположности (дух-материя, мужское-женское) перестают восприниматься как живое противоречие. Без напряжения, юмора, разума, игривости, которые создает жизнь, теряется то, что придает ей вкус. При столкновении двух разных реальностей, раздается взрыв смеха, и если нам суждено прожить божественную комедию, обязательно следует поддерживать напряженность, созданную противоречием между этими двумя мирами.

Один из величайших драматургов нашего времени Сэмюэл Беккет мастерски умел создавать это напряжение. В главных сценах его театральных постановок, в диалогах и в характерах его незабываемые образы достигают самой сути. Так, например, в его пьесе «Игра на финише» (Endgame) слепой Гамм правит своим однокомнатным царством из инвалидного кресла, сардонически усмехаясь над безногими родителями, которых он запихнул в стоящие рядом с его креслом мусорные баки. Одновременно он издевается над своим слугой Кловом, который больше не устраивает Гамма.

С начала пьесы и до самого ее конца Клов стоит, как парализованный, держа в руках собранный чемодан, готовый навсегда покинуть этот дом. Однако он не может это сделать. Начиная с его первых слов: «Кончено, все кончено, почти кончено, это должно скоро закончиться» - и до последних слов Гамма:

Поскольку таковы правила игры…

… давайте будем играть по ним…

…и перестанем разглагольствовать на эту тему… хватит трепать языком - все четыре персонажа делают все, что возможно, «играючи», перебирая все мыслимые варианты фраз с употреблением того или иного слова.

Любить Беккета - значит уметь видеть себя занятым поисками своей вставной челюсти, не надевая очков, и при этом чувствуя, как элегическое восклицание Нелл: «Ah, yesterday!» (знаменитая песня «Битлз») вытаскивает вас из футляра, заставляя при этом скорчиться в кресле и смеяться до слез. Таково противоречие: жизнь, смерть и новая энергия - все сосредоточено в едином озаряющем миге. Однако, если ваша восприимчивая женственность, ваша сосредоточенная в теле душа окажется закрытой, вы не получите ничего: ни озарения инсайта, ни удовольствия. Вы останетесь приговоренным к слепоте и кусанию своих пересохших губ. Без способного к восприятию крепкого сосуда сознания не наступит момент, соединяющий в себе конечное и бесконечность. Без просветленного тела не может проникнуть соответствующий свет духа. Если вы не настроились играть в бейсбол, эта игра может показаться вам забавой для сумасшедших. Не настроившись слушать Моцарта, вместо прекрасной музыки вы будете слышать шум. Не настроившись па работу со сновидениями, вы не увидите в них никакого смысла.

Маниакальная деятельность, задающая ритм жизни нашего общества, отрицает существование души. Находясь под властью амбиций, конкуренции, поисков идеалов совершенства или переменчивой потребности постоянно ходить на изматывающую работу, люди летят в космос. В своих снах они обрекают душу на пытки, с которыми можно сравнить разве что истязания, изобретенные фашистами, а их тело наполняется нежилым пространством. Оторванные от своих истоков, они стремятся к «высокому». При этом хотят получить его сразу и непременно в конкретной форме: в виде наркотиков, азартных игр, дорогих вещей, алкоголя, изысканной пищи, секса. Иными словами, они хотят выйти за рамки своего «я», избавившись от тоскливого, однообразного существования.

Все мы люди, и выход за рамки обыденной человеческой жизни не происходит мгновенным скачком в измененное состояние сознания, которое не может быть интегрировано в повседневную жизнь. Такой отход от реальности несет в себе расщепление тела и духа. Мы можем оказаться в состоянии блаженства: в мире вне пространства и времени - в утробе Великой Матери - или же можем стать одержимыми. Одержимость в виде ступора или, наоборот, одержимость экстатической, буйной энергией является бессознательной. Говоря иначе, наша точка зрения и жизненная установка остаются неизменными; мы натыкаемся на свой же собственный карающий меч, оставаясь в рамках древнего мифа об убийстве дракона. Истинная трансценденция подразумевает наличие достаточно крепкого и вместе с тем достаточно прочного сосуда, чтобы уйти в другую реальность и, вернувшись, принести в сознание сокровища, которые вы смогли воспринять; только тогда повседневная жизнь обогащается и наполняется смыслом.

Сокровища святых таинств, которые когда-то включили повседневную жизнь в божественное провидение, несли в себе благодать миллионам верующих. Многие из нас больше не способны к восприятию этих сокровищ, и тогда они возвращаются обратно в бессознательное. Прекратила свое существование проекция, которая однажды соединила великого и любящего Бога-отца с парящим белым голубем. Бог умер. Многие считают дискуссии о существовании бога не только бессмысленными, но и довольно навязчивыми. Однако умерла всего лишь проекция. Точно так же все рассуждения о богине могут стать столь же бессмысленными и наивно-сентиментальными, если отсутствует личный опыт переживаний, подтверждающих те или иные доводы.

Бог и Богиня прекратили свое существование в качестве проекций. Они стали теми индивидуальными внутренними переживаниями, позволяющими нам открывать самих себя, природу и тс великие мгновения в жизни, которые оказываются дарами, недоступными нашему сознанию. В теле происходит сотворение души.

Так как, согласно Уильяму Блейку, тело - это «часть Души, различаемая посредством пяти Чувств, через которые в наше время открываются основные доступы к Душе», все мы, дети патриархальности, должны научиться любить свое тело - материнский аспект богини. Мы не сдаемся по воле природы на милость убаюкивающего материнского чрева. Мы не слышим ее медленного сердцебиения. Мы лишь бросаем беглый взгляд на то, как мертвые пальцы зимы хватаются за распускающиеся почки. Мы не даем себе возможности на миг остановиться, чтобы наполнить весной легкие, подставить кожу под солнечные лучи или капли дождя. Наша чувствительность настолько искажена, что следует вновь научиться почтительному отношению к природе и своему телу. Мы должны снова принять первобытную мудрость, которая дает нам уверенность в том, что мы любимы, что от рождения имеем право на жизнь, что нам нет необходимости ни доказывать, ни утверждать свое существование. Ощущая каждой клеточкой, что жизнь - это высший дар, мы можем принять существующее противоречие. Жизнь больше не раскалывается на правильное и неправильное, свет и тьму, рождение и смерть. Все противоположности становятся составляющими частями таинства, вселяющего в нас трепет.

Сознательная связь с Великой Матерью предполагает возвращение обратно в сад, осознавая его первозданность и вместе с тем понимая, что именно этот сад мы лишили должного почитания. Сознание хватается за устойчивость эго, отказываясь идентифицироваться с всепоглощающей страстью к обжорству, пьянству и сексу. Оно отказывается впадать в состояние одержимости. Обуздывая вызванные инстинктивной энергией влечения, которые наносят вред, ибо порождаются насилием, сознание открывает дорогу любви. Оно отказывается от навязчивых клятвенных заверений убить дракона, чтобы покончить с матерью, лишь бы освободиться от ее темной утробы.

В качестве противоположности, отождествляемой с силами тьмы бессознательной женственности, проявляется иная женственность, открывшая в себе голос и переставшая идентифицироваться с драконом. Воплощение такой женственности можно увидеть на рисунке Леонардо да Винчи «Мадонна с матерью Анной». На этом полотне, находящемся в специально затененном зале Лондонской Национальной Галереи, защищенном пуленепробиваемым стеклом от убийц дракона, изображена Дева Мария, сидящая на коленях непорочно зачавшей ее Анны. Сильно заряженным энергетически оказался не только преображенный телесный образ девственницы Марии, но и образ ее матери. Получилось так, что образ тела достиг осознания Св. Анны и ее дочери. Их образы - это переложение в контекст христианского мифа образов богинь греческой мифологии Деметры и Коры.

Еще более сильный образ можно найти на картине Леонардо «Мадонна в гроте», один из вариантов которой находится в Национальной Галерее. Здесь Анны нет, вместо нее - изображение грота, который прочно ассоциируется с темной материнской утробой, откуда появилась на свет девственница, и который до сих пор служит прибежищем для нее и божественного младенца. Зрительное воздействие этих очень сильных христианских образов возрождения тела достигается привнесением в них просветленного сознания женственности - того самого сознания, которое окончательно идентифицируется с духом божественного младенца. Это осознание женственности происходит во время воспроизведения божественного творения.

Привнесение такого просветленного женственного сознания, которое в Ветхом Завете идентифицируется с образом Софии или женской мудрости, оказывается для нас серьезной альтернативой патриархальному мифу об убийстве дракона. В католической церкви эти две мифологии существовали параллельно в одну и ту же эпоху, в XI и XII столетиях. А матриархальный миф (в противоположность патриархальному) занимал такое положение, при котором он становился неким контейнером, окружавшим и содержавшим внутри патриархальность, от которой, впрочем, иногда зависел и сам контейнер.

Исчезновение культа Пресвятой Девы во времена Реформации привело к усилению патриархальности, освободив ее от внешних ограничений матери-церкви. В поклонении Деве Марии мы видим попытку очищения маскулинности через внедрение женственного сознания. Такое внедрение осознавшей себя женственности в качестве хранилища трансцендентного духа привело к превращению самих этих сил в душу. Это внедрение понималось как свет маскулинности в момент вознесения боровшейся с силами тьмы. В результате произошло новое соединение маскулинной энергии в творческий союз с сознательной женственностью. Таким образом, работа по сотворению души не только оказалась в центре внимания, но и вся се динамика с триумфом утвердилась в качестве основы творческой деятельности. Произведение Мильтона «Потерянный рай», традиционно считавшееся самой патриархальной поэмой, написанной на английском языке, в наше время подвергается радикальному пересмотру и новой интерпретации, ибо роль Урании, женской музы, диктовавшей поэму Мильтону, пока он спал, воспринимается гораздо более серьезно.

Действительно, именно в поэме Мильтона явно обозначается творческий союз маскулинности и женственности, под воздействием которой находилась бессознательная патриархальность Мильтона. Делая акцент на образе Урании, романтизм превратил змея в инструмент женственного сознания, отвергнув убийство дракона патриархальным Мильтоном во имя женственного сознания, послужившего провозвестником нового творения. Такое прочтение «Потерянного рая» фактически было предвосхищено в двух названных выше картинах Леонардо да Винчи. Шелли пошел еще дальше: он возвел романтизм в статус новой религии, увидев в ней возрождение самого христианства. Обращаясь в этой книге к творчеству поэтов-романтиков, я хочу увидеть в их произведениях роль женственного сознания в образовавшемся новом союзе с маскулинным сознанием.

Поставим акцент по-иному: этот новый союз сам по себе играет трансформирующую роль для маскулинности и женственности, существуя лишь внутри творческой динамики, где ни одна сторона не доминирует и не контролирует другую. Трансформация отношений может произойти только в процессе истинного понимания разницы между убийством и жертвоприношением. В обоих случаях уничтожается или подавляется энергия, но мотивы этого уничтожения совершенно разные. Убийство уходит своими корнями в потребности эго во власти и доминировании. Жертвоприношение имеет своим истоком подчинение эго управляющему центру Самости с целью трансформации в творческий поток жизни губительных энергетических паттернов, несмотря на то, что они могут быть вполне приемлемыми. Очень часто мы лишь ретроспективно можем распознать, что есть что.

Заключив этот союз, девственная душа привносит в тело свет (сознания). В непрерывном процессе постепенного просветления она является материальной при соединении с мудростью, открывшейся ей навечно через ее собственное тело. Она представляет собой воплощение возродившейся телесности. Она становится опустошенной невестой подлинного жениха. Следовательно, для такого понимания женственного сознания существенно почитание сакрального таинства се собственного творческого раскрытия. Именно это творческое раскрытие отрицает миф об убийстве дракона, считая его беспросветным мраком и даже тенью бессознательной женственности, демонически пародируя мистификацию и выходки Сатаны.

Находящийся в теле свет - это свет, проникающий в душу через органы чувств. Он отличается от духовного света, внезапно заявляющего о себе тем, что изменяет колебания каждой клеточки, которой достигает. Наверное, пианист может так усовершенствовать свое искусство, что его женственный психический контейнер обретет подобную сверхчувствительность. Но какая-то трансценденция может произойти, лишь если он остается столь же восприимчивым к духу. В момент, когда душа открывается духу, женственность и маскулинность приобретают способность к творчеству. Тогда музыкант и его слушатели вместе превращаются в музыку - музыку высших сфер.

Осознающая себя девственница, сидящая на коленях осознающей себя матери, - это образ души, живущей во имя собственных ценностей, потребностей, возможностей. Они нашли свою основу в теле, все клетки которого настроены на любые малейшие перемены в гармоническом спектре души, способной открыться для более тонких изменений.

На протяжении всей этой главы я периодически обращалась к выражению Китса «сотворение Души». Завершая главу, мне хотелось бы привести отрывок из письма, в котором он впервые употребил это выражение, говоря с восторгом о своей мысли, которую считал настоящим открытием. «Совершенно серьезно, - писал он, - я полагаю возможным, что эта Система Сотворения Души могла бы стать Родительской для всех остальных, более или менее различимых и индивидуальных Схем Возрождения, к которым относятся зороастрийская, христианская.

Исходя из собственного опыта, Ките пришел к убеждению, что сам по себе творческий процесс породил приведенные выше схемы возрождения, отличающие разные мировые религии, и тем самым объединил их. Человечество связано воедино религией души, единой религией, к которой можно бы приложить слово «психология», означавшее, как настаивал сам Ките, что постижение души важнее поклонения ей. В поклонении лежит опасность обожествления человеческих сил, и тогда они принимают застывшую, догматическую форму. Китса больше интересует сам процесс, чем его результат, процесс в котором отдается предпочтение союзу, а не крепкой монолитной связи.

Затем Ките (кстати, сто восемьдесят лет назад) тщательно исследует новое сознание, и за это я чувствую себя по отношению к нему в неоплатном долгу. В приведенном ниже отрывке «азбуки» он обращается к первой детской книге, написанной на бумаге, в деревянной обложке, покрытой прозрачной роговой оправой. Благодаря прозрачности этой оправы ребенок постигает сердцем слово, точно так же, как взрослый человек учится постигать сердцем жизнь.

Я назову мир Школой, созданной, чтобы обучить маленьких детишек читать - я назову человеческое сердце азбукой, которой учат в этой школе, и я назову Ребенка, способного читать, Душой, сотворенной этой школой и ее азбукой. Неужели вы не видите, как необходимо этому Миру Боли и страданий научиться Разуму и творить Душу? Место, где сердце может чувствовать и страдать тысячью разных способов! По своей сути это не Сердце Азбуки, это - Библия Разума, это опыт Разума, это учебник, из которого Ум или Разум почерпнут свою сущность… А каковы же подтверждения существования человеческого сердца, если не укрепление или изменение его природы? А какова его измененная сущность, если не его Душа? И чем была его Душа перед тем, как прийти в мир, обладая этими доказательствами, изменениями и совершенствами? И Разум - без Сущности? И как следовало создать эту Сущность? Посредством Сердца? А как Сердцу стать этим Посредником в этом Несовершенном мире?