10. Взаимосвязь перекрестных идентификаций, независящая от инстинктивной активности


...

Описание индивидуального случая: женщина сорока лет, не замужем

Для того чтобы проиллюстрировать важность этих механизмов на практике, я хочу привести выдержку из анализа одной из моих пациенток. Здесь нет необходимости более подробной информации, за исключением того, что ее жизнь была лишена красок и яркости, поскольку она не была способна «поставить себя на место другого человека». Она либо находилась в изоляции, либо усиленно пыталась, под действием бессознательных импульсов, строить объектные отношения. Специфические трудности пациентки были обусловлены очень сложными причинами, но можно утверждать, что она все время жила в мире, искаженном ее неспособностью сопереживать другим людям. Вместе с этим она не понимала, что другие люди могут понимать ее чувства и знать, что она за человек.

Будет вполне понятным, что в случаях, как с этой пациенткой, которая нормально работает, и лишь эпизодически ее состояние ухудшается настолько, что возникает опасность суицида, это состояние является защитной реакцией и связано с сохранившейся с детства несостоятельностью лишь частично. Как это часто бывает в психоанализе, для того чтобы понять суть исходного состояния, мы должны изучить психические механизмы, исходя из уже сформированных, высокоразвитых, сложных защитных структур. У этой моей пациентки были несколько областей, в которых она проявляла сильнейшую эмпатию, например, она очень сочувствовала и симпатизировала всем дискриминируемым людям во всем мире. Сюда включались все группы, которые подвергаются притеснению со стороны других групп, а также женщины. В глубине души она знала, что женщины — хуже других, «третьесортная» группа. (Вместе с тем, мужчины — это ее отщепленное мужское начало, поэтому в своей реальной практике она не могла впустить в свою жизнь мужчин. Тема, связанная с отщеплением элемента другого пола, значима, но здесь обсуждаться не будет, поскольку не является основной темой главы; в главе 5 она рассмотрена подробно.)

За несколько недель до обсуждаемой сессии произошло несколько знаковых событий, которые подтолкнули пациентку к осознанию нехватки способности к проективной идентификации. Она несколько раз заявила довольно агрессивно, как будто бы ждала, что ей будут возражать на то, что никогда не стоит сожалеть об умершем человеке. «Вы можете пожалеть того, кто остался и любил умершего, но мертвый — он мертв, и все». Это было вполне логичным и для этой пациентки здесь не было ничего, кроме логики. Такая позиция пациентки заставляла всех ее друзей ощущать какую-то недостаточность, нехватку в ее личности чего-то неосязаемого, и поэтому круг ее друзей не был широким.

В течение этой сессии пациентка упомянула о смерти мужчины, которого она очень уважала. Она понимала, что таким образом говорит о возможности смерти аналитика, о потери той части, в которой она все еще нуждалась. Создавалось ощущение, что она понимала, насколько бессердечно относится к аналитику — ей нужно было, чтобы он жил лишь на основании того, что она в нем все еще нуждалась (ср.: Блейк (Blake), 1968).

В какой-то момент, моя пациентка сказала, что ей безумно хочется кричать, причем этому нет никакой причины. Я указал ей на то, что говоря это мне, она также сообщила и том, что не может закричать. Она ответила так: «Здесь я не могу кричать, потому что только здесь я что-то получаю и я не хочу тратить время даром» и, не выдержав, со словами «Все это вздор!» зарыдала.

Фаза завершилась, и пациентка начала рассказывать мне сны, которые она записала.

В школе, где она преподает, один из учеников, мальчик, возможно, скоро оставит учебу и пойдет работать. Она отметила, что здесь снова есть чему огорчиться, это похоже на потерю собственного ребенка. В анализе, последние год или два, это была область, в которой механизм проекции приобрел очень большое значение. Дети, которых она учила, а в особенности талантливые, олицетворяли ее саму, их достижения были ее достижениями, а если они покидали школу, то это было для нее несчастьем. Черствое отношение с их стороны, от тех учеников, которые были ее олицетворением, особенно если это были мальчики, заставляло ее чувствовать себя обиженной, оскорбленной.

Это пространство, где стало возможным осуществление проективной идентификации, появилось не так давно. И хотя с клинической точки зрения это можно расценивать как патологическую компульсивность, все это остается ценным с точки зрения тех потребностей, которые есть у детей по отношению к учителю. Важно то, что она не относилась к этим детям как к какому-то сброду, хотя из того, что она рассказывала об этой школе, становится понятно, что большинство персонала там просто презирали учеников.

Впервые за весь длительный период анализа появился материал, на котором я мог явно показать пациентке ее проекции. Конечно, я не использовал этот термин. Тот мальчик из сна, который мог уйти работать вместо того, чтобы закончить свое обучение, воспринимался бы моей пациенткой (его преподавателем) как место, где можно найти что-то, относящееся к ее «Я». То, что она там обнаружила и было ее отщепленным мужским началом (но, как я уже сказал, эта важная подробность здесь обсуждаться не будет).

Теперь пациентка могла начать обсуждать эти перекрестные идентификации и вспоминать какие-то недавние переживания, когда она была невероятно жестока к тем, кто не понимал ее неспособность к проекции и интроекциии. На самом деле она, нездоровый человек, навязывала себя другому человеку, у которого были свои проблемы, она требовала к себе постоянного внимания «абсолютно не обращая внимания» (как сказала она сама, увидев себя новыми глазами) на ту реальную ситуацию, в которой находится тот человек50. На этом этапе она применила слово отчуждение описывая чувства, которые испытывала всегда по причине неспособности построения перекрестных идентификаций. Она смогла пойти дальше и сказала, что ее ревность по отношению к другу (который был для нее как брат), которому она внушала, что больна, во многом была направлена на позитивную способность жить и общаться при помощи перекрестных идентификаций.


50 Говоря языком, связанным с анализом психоневроза, это было бессознательное садистское действие, но здесь эта терминология не имеет смысла.


Моя пациентка далее продолжила рассказом о своих переживаниях во время экзамена, на котором она следила за порядком. Мальчик, один из ее учеников, сдавал экзамен по искусству. Он сделал прекрасный рисунок, но потом все перечеркнул. Ей это показалось просто ужасным на вид, и она знала, что это тот вопрос, некрасивый с точки зрения экзаменационной этики, по которому некоторые ее коллеги будут здесь спорить. Смотреть на хорошую картину, от которой отказался сам автор и которую уже не спасти, — это было серьезным ударом по ее нарциссизму. Она использовала этого мальчика для выражения собственного жизненного опыта, и это так глубоко укоренилось, что она лишь с величайшим трудом смогла увидеть ценность этого отказа от хорошей работы для самого мальчика. У него, например, могло не хватить сил для того, чтобы сделать хорошо и принять похвалу, или он мог решить, что для успешного прохождения экзамена нужно соответствовать ожиданиям комиссии, а это будет предательством по отношению к самому себе. А возможно, так и должно было быть, он должен был провалиться.

Здесь мы видим механизм, который сделал ее саму плохим экзаменатором, но это отразилось в том, что она обнаруживала конфликты в тех детях, которые олицетворяли какую-то часть ее самой, особенно мужское или связанное с действиями начало в ней самой. В данном случае она практически самостоятельно, без моей помощи, смогла понять, что эти дети живут не для нее, хотя она чувствовала, что они делают именно так. Она пришла к мысли, что сама может чувствовать себя живой лишь постольку, поскольку живы те дети, на которых она проецирует части самой себя.

По тому, как данный механизм действует у этой пациентки, мы можем понять, о чем идет речь в некоторых из положений Кляйн по этому вопросу. Ее язык подразумевает, что пациент в действительности все перекладывает на кого-то другого, на животное, на аналитика. Уместный пример: пациент в депрессивном настроении, но сам не переживает это состояние, поскольку перекинул свои депрессивные фантазии аналитику. Следующий сон был про маленького ребенка, которого медленно травил химик. Пациентка, и это совершенно точно, все еще была на фармакологической терапии, хотя зависимость от лекарств в ее случае не является основополагающей характеристикой. Сама она не может уснуть и, по ее собственным словам, хотя она ненавидит лекарства и делает все возможное, чтобы избежать их применения, ей гораздо хуже, когда она не спит и вынуждена днем жить в состоянии депривации сна.

Далее возникло новое продолжение старой темы этого длительного анализа. Среди последующих ассоциаций была цитата из стихотворения Джерарда Манли Хопкинса:

Я — тонкий песок
Из песочных часов, прикрепленных к стене;
Но изнутри я наполнен стремлениями, течениями,
Которые спешат и обрушиваются вниз водопадом;
Сам я недвижим, как вода в колодце, и меня не коснется никакой яд и никакое горе,
Но я остаюсь привязанным всеми своими жилами, всеми нервами вдоль изгибов всех холмов, которых море…


Здесь подразумевается ее полная подвластность какой-то силе, которая толкает, несет ее куда-то, и она теряет контроль над чем бы то ни было. Она часто ощущает подобное по отношению к анализу и решениям аналитика о дате и длительности встреч. Здесь можно выделить некоторую идею жизни без перекрестных идентификаций, то есть сам аналитик (он же Бог, он же судьба) при помощи проекции (то есть посредством понимания потребностей пациента) ничего не может дать пациенту.

С этого момента пациентка обратилась к другим важнейшим проблемам, которые уже не связаны с перекрестными идентификациями, а имеют отношение к непримиримому по своей природе конфликту между женской самостью пациентки и ее отщепленным мужским началом.

Она описала саму себя как заключенную в тюрьме, которая не может ничего сделать, как песок в песочных часах. Стало ясно, что она развивала проективные идентификации через ее отщепленное мужское начало, и, принимая во внимание учеников и других людей, на которых она могла спроецировать свою мужскую часть, это служило неким замещением. Однако применительно к ее женской сущности оставалась разительная неспособность к проецированию. Пациентка всегда воспринимала себя только как женщину, но она знает и всегда знала, что женщины — это «третьесортные» граждане, и она всегда знала, что с этим ничего не поделаешь.

Теперь она уже могла взглянуть на свою дилемму с точки зрения сепарации или развода между ее женской сущностью и мужским началом в ней самой. И здесь возникло новое видение своего отца и матери, которая привносила в их отношения как супругов и родителей теплоту и преданность. Самый яркий момент в ее воспоминаниях был тогда, когда она вновь увидела шарф своей матери, и это несло с собой воспоминание о том состоянии слияния с матерью, связанном, хотя бы теоретически, с исходным состоянием, когда объект еще не отделен от субъекта, состоянием, предшествующим становлению объекта как объективно воспринимаемого, отдельного или внешнего явления.

Теперь у пациентки уже было несколько воспоминаний, которые послужили подпиткой, не дали угаснуть тому, что было достигнуто в этой сессии. Это были воспоминания о хороших людях вокруг, и среди которых она, пациентка, была больным человеком. Она всегда обращала внимание лишь на плачевные стороны в окружающем мире, эти отрицательные факторы имели для нее этиологическое значение. Она часто упоминала о том, что когда она была маленькой, она иногда видела как ее родители целуются, и это приносило ей радость и облегчение. Сейчас она стала по-новому, более глубоко осознавать значение того, что тогда происходило, поверила в подлинность тех чувств, которые стояли за этими поцелуями.

Эта сессия дала заметное продвижение в развитии способности к проективной идентификации, способности, которая вносит в отношения новые качества, те, которые ранее были недоступны для пациентки. Вместе с тем новую жизнь обрели многие вещи, которые ранее были связаны с обеднением ее взаимоотношений с миром, особенно все, что имеет отношение к общению. Должен еще добавить, что с развитием эмпагции в переносе появились беспощадность и новые жестокие требования к аналитику, исходя из того, что теперь аналитик, будучи отдельным, внешним явлением, сам сможет позаботиться о себе. Она чувствовала, что аналитику должно понравиться, что она стала скупой, а скупость, что важно, в определенном смысле является эквивалентом любви. Теперь работа аналитика — в том, чтобы выжить.

Пациентка стала другой. Две предыдущие недели она приходила только затем, чтобы сказать, как жалеет свою умершую мать, потому что та не может сама носить драгоценности, которые оставила дочери, но она, пациентка, не могла их носить. Едва ли она помнила, что совсем недавно заявляла, что нельзя жалеть умерших, что было истинно с точки зрения холодной логики. Теперь ее жизнь была наполнена воображением, она хотела носить драгоценности, для того чтобы ее мертвая мама пожила еще, пусть чуть-чуть, пусть через этот заместитель — драгоценности.