«Лавры Деларю» — цель или средство?

Помните бедолагу Деларю, которому «вонзил кинжал убийца нечестивый в грудь»? А в ответ раненый только «шляпу снял, сказав ему учтиво: «Благодарю!»?12 А название? «Великодушие смягчает сердца!» Автор-то посмеялся вдоволь над благовоспитанным дурачком, а каково-то нашему, пылкому, хоть и недалекому, читателю? Особенно такому, который юмор понимает, только если на титульном листе аршинными буквами напечатано «Сборник пародий». Маленький логотип в уголочке «Юмор в русской классике» он уже не воспримет. Вот почему некоторые всерьез собираются отдать свою жизнь и честь ни в чем не повинной Дуни, которую злодей того-с на антресолях — а для чего, спрашивается? Дабы смягчить это твердокаменное сердце?


12 Стихотворение А.К.Толстого «Великодушие смягчает сердца».


Не думаю, что это можно сделать посредством великодушия. Оно скорее, дает зеленый свет всем навязчивым, имеющим наглость и склонным к бесцеремонности — извольте, вот вам прямая дорога в святая святых чужой жизни. Идите и никуда не сворачивайте! Мало кто отказывается от подобного приглашения. А в результате мы нередко оказываемся заложниками собственной вежливости, благожелательности или стеснительности. Мы утешаем себя слабыми аргументами в пользу хороших манер, деликатности, доброжелательности: вот, дескать, какие мы благородные — действуем наперекор собственным интересам. Теперь можно уважать себя за непротивление злу насилием. Всепрощение, воздержание и многотерпение — удел истинного интеллигента! Но почему-то наши «благие деяния» не только не доставляют нам глубокого — равно как и неглубокого — морального удовлетворения, а наоборот — дают четкую уверенность в том, что выглядишь ты полной дурой. И почему-то снисхождение лишь тогда доставляет удовольствие, когда проявляешь его по отношению к тем, кого любишь. Например, я относительно легко сношу Майкины придури, некоторые закидоны родителей, глупости своих подруг (до известного предела), но считать, что я всем обязана — это выше моих сил.

Естественно, всяческие уступки из вежливости, оказанные против воли, выводят меня из себя и вызывают ощущение, что мною попользовались. И я уверена, что это ощущение — далеко не безосновательное. Люди, которые произошли не от высших приматов, а от примитивных паразитов, часто выдают свои «биологические корни» уже во время первого знакомства. Не успеешь с таким двух слов сказать — глядь, он уже к тебе с «маленькой просьбой» — из тех, которые, как писал Оскар Уайльд, «всегда так трудно исполнять».13 Этих я называю «накожными паразитами» — их, как клещей, блох, вшей, комаров и слепней, обнаружить нетрудно. И избавиться от них нетрудно — надо только знать, что они тебе ну совершенно не нужны. Даже как средство для проведения досуга в процессе дружеского гроуминга (это такое умилительное взаимное вычесывание паразитов и колтунов из шерсти, которому с незапамятных времен предавались наши предки — а современные обезьяны занимаются этим по сей день и не без удовольствия) в компании с таким же, как ты, вшивым интеллигентом.


13 Из пьесы О.Уайльда «Идеальный муж».


Есть и «внутренние паразиты» — типа глистов или вирусов всяких. Вот их обнаружить потруднее. Вроде никто не бегает по твоему телу, весело топоча сотней малюсеньких лапок, не делает по утрам гимнастику у тебя на животе и не раскидывается отдохнуть после обеда в подмышечных впадинах — а все равно самоощущение отвратное. Вечно ты киснешь, болеешь, ноешь; твои кожа, волосы, ногти, зубы, настроение и трудоспособность ниже всякой критики; мир вокруг невозможно плох и с каждым днем все хуже. Тут уж приходится проходить дли-и-и-инное обследование, ни свет ни заря бегать в соответствующие заведения с неаппетитного вида плотно завинченными баночками, лежать на холодных кушетках, застеленных мятым целлофаном, выслушивать многозначительное мычание разных специалистов. Наконец, если повезет, тебе говорят несколько непонятных слов по-латыни, выписывают пару неразборчивых рецептов на той же латыни, советуют ни под каким видом не есть всего, что ты любишь и не расчесывать там, где чешется. Аминь. Теперь несколько месяцев ты обречена питаться вареными в семи водах овощами, глотать противные такие таблеточки, мазаться гадкими такими мазилками и терпеть, терпеть, терпеть.

С вирусами человеческой породы ситуация та же: понижение самоощущения, после чего удивление, раздражение, конец всяческому терпению; обследование, диагноз, выяснение отношений; неприятные последствия, негативные эмоции, длительная ремиссия — то есть долечивание. И на всю жизнь — строгий режим и недоверие ко всяческим тесным контактам — не дай бог опять заразишься! Вот во что обходятся человеку «сомнительные контакты» — в том числе и несексуальные.

Конечно, за нежелание простирать объятия навстречь14 каждому поперечному меня часто упрекают в высокомерии и заносчивости, но я утешаю себя тем, что первой вышеописанную борьбу на уничтожение с любого рода паразитами я никогда не начинаю. Я избегаю, но не нападаю. Для агрессивных проявлений меня надо как следует достать. Вот и сейчас я начинаю медленно, но верно свирепеть. А все из-за Маньки Папановой с нашего курса. Очень уж она любит выделываться. Я, собственно, не против, когда наблюдаю ее выпендреж со стороны в достаточном удалении. Даже забавно. Но терпеть эту муть на своей собственной шкуре не желаю, не хочу. Я никогда не имела желания радостно подыгрывать самодеятельному театру, к которому склонно большинство людей заурядных: да, да, браво, просим на бис! Дорогая захолустная актриса Марыськина, повторите еще разок вашу истерику, потрясно описанную не то Чеховым, не то Аверченко! Не. Надоели Марыськины. Слишком уж расплодились. И потому-то их назойливость по отношению к оскудевшим «зрительским массам» становится все более невыносимой. Вернее, паразитарной. Но расскажу все по порядку.


14 Корректорам: это не опечатка, а шутка. Оставьте.


Маня Папанова — типичный представитель породы паразитов, мечтающих обрести «своего зрителя». Фрекен Снорк, но уже в стадии перехода в Морру. Вообще, насчет этой фрекен не все так ясно, как кажется. Будет она всеобщей любимицей, милашкой-обаяшкой, или превратится в тошнотворную прилипалу, чье приближение заставляет всех разбегаться очертя голову — это, как ни странно, не от фрекен Снорк зависит. Это зависит от ее «психологического напарника». Если напарником будет Снорк — барышня будет жуткой перфекционисткой, если Муми-тролль — авантюристкой и разгильдяйкой, если Малышка Мю — эпатажной рокершей-байкершей. И уж совершенно нельзя предугадать, что получится из тандема «фрекен Снорк-Снусмумрик». Этим двоим вообще вместе быть противопоказано. Во избежание развдоения личности. Так вот, Папанова принадлежит к фрекен Снорк, чей имидж замешан на хамоватой манере поведения Мю. Я, честно говоря, и сама в некотором роде Мю, но мне изрядно повезло: в моей психике гораздо скромнее содержание фрекен Снорк — я не горю желанием демонстрировать обществу каждый свой шаг. Только то, что тщательно отобрано, отретушировано, сложено в продуманный имидж и не мешает жить ни мне, ни другим. Потому что необдуманные поступки разрушают нашу жизнь и могут наставить пятен на нашем светлом образе.

А вот Папанова не дает себе ни малейшего труда обдумать, как она смотрится, какую реакцию вызывает. Ее, похоже, вовсе не занимает вопрос, насколько выбранные ею средства соответствуют желанной цели. Да и цель у нее, мягко говоря, неоригинальная… Манька хочет выглядеть жутко крутой. Ее заветная мечта: иметь много бабок и вращаться в высшем обществе. Ей бы хотелось разъезжать на мерсе, оттягиваться с бойфрендом в «Мосте» или «Шамбале», ездить за тряпками в Европу, а отдыхать в Монте-Карло или на Багамах. Нехитро, но и неподсудно. Но для осуществления заветной мечты у Маньки нет ни средств, ни возможностей. С бабками у нее совсем не густо. Работать, честно говоря, не любит и не умеет. Подцепить себе денежного папика хочет, но не может. И в своих девичьих желаниях никогда себе не сознается. Непрестижно это, по ее мнению. А потому Маня, как все отважные герои, идет в обход и косит под недюжинный интеллект. Ее кредо — ставка на умеренную альтернативу. То есть быть причастной к какой-нибудь группке или тусовке, или выдавать себя за таковую, присваивать из обихода тусовки кое-какие атрибуты и махать ими перед носами наивных сокурсников.

Когда Маня только поступила в университет, она вся была в «русском зарубежье» — в том, которое преимущественно зарыто на Сен-Женевьев де Буа. Это, надо понимать, было фишкой во французской школе, где училась юная Папанова. Маня носила на пузе наперсный крест невероятных размеров «с гимнастом»,15 входя в аудиторию, крестила в ней углы и уверяла, что Ахматова поступала точно так же. А еще разговаривала по-французски с представителями русского народа, встречавшимися на ее пути: вахтерами, милиционерами, дворниками и продавщицами в магазинах. Я про себя называла этих людей «без вины виноватые». Потом Маня просекла, что народные массы относятся к избранному ею имиджу весьма прохладно, и решила «сменить веру», переключившись на рок-тусовку.


15 Анекдот с изрядной бородой — о новом русском, пожелавшем иметь «такую же фишку, но без гимнаста». Надеюсь, верующие читатели не решат, что этот анекдот придуман авторами книги. Как говорится, «неча на отражение кивать, коли культура крива».


В московский рок-бомонд она не просочилась. Зато смоталась в Питер и, как уверяла, закорешилась с тамошними апологетами рок-движения. Маня дополнила свой крест кольцом на пупке и кожаной косухой. А еще около университета ее стали поджидать бородатые дядьки потасканного вида. Папанова объясняла, что это критики, музыканты и композиторы. И все влиятельные люди в рок-тусовке. Девчонки с курса в восторге закатывали глаза, а я вяло делала вид, что верю. За что и поплатилась. И надо же было именно мне так нарваться!

Как-то «во субботу в день ненастный», закупив горячительного для грядущего похода в гости и пребывая в самом веселом расположении духа, мы с отцом нарвались на Маньку с каким-то ее очередным волосатиком.

О-о, привет, — с ходу начала Маня, — вы уже с горючим? Это — Угол. Культовая фигура! — она кивнула на своего патлатого кавалера, курносого оплывшего мужика невнятного возраста с брыльками, поросшими жидким рыжим волосом, — А твоего как звать?

Лев Михалыч его звать, родитель мой! — ответила я.

Здравствуй, Стасик, — услышала я над собой отцовский голос.

Угол покраснел и произнес сдавленным голосом:

Привет, Лева.

Мы со Стасом вместе в музыкальной школе учились, — пояснил отец, — Маме, Вере Андреевне, привет передавай. Рад был повидаться…

И ты своим кланяйся, — кисло улыбнулся Угол.

Маня стояла с лицом, перекошенным от злости. Таких вещей очевидцам не прощают. Мы разошлись. Молча.

Я подняла глаза на отца. Лицо у него было зеленое, уши — красные, а вид — несчастный. Было видно: он стыдился себя, своей обеспеченной буржуазной жизни, своего респектабельного вида, жены, которая в это время сидела в приличной парикмахерской, меня, благополучной красотки-дочери, и отсутствующей Майки, которая в данный момент отрывалась в своей тусовке с такими же как она, беззаботными балбесами. Словом, вел себя как и подобает интеллигенту: лелеял вселенский комплекс вины. Однако минуты через три начала доминировать национальная нота:

Боже мой, боже мой! — запричитал родитель.

А что, собственно, случилось? — ехидно поинтересовалась я.

Ну, — неловко замялся отец, — мы со Стасом учились вместе, ты слышала. Он успехи делал. В консерваторию собирался поступать. Мама у него — милейшая женщина. А я еще года три назад по телеку его увидел. Он в какой-то рок-группе ветеранов с гитарой в обнимку прыгал. Чучело чучелом. Я еще подумал, что обознался, наверное. Стасик — не Стасик… А теперь вижу — нет. Ой-ой-ой…

Послушай, а что тебе мешает бросить работу и семью, зарасти курчавым волосом, обозваться эдак продвинуто — Эллипсом, и пойти тусоваться вместе с ним и с Манькой? Да и потом, разве может он, рокер, завидовать твоей убогой жизни? Ты оброс, словно кит-полосатик ракушками, женой, детьми и бытом. А он в свободном полете отрывается с младыми девами и дешевым спиртным. Романтика!

Отец грустно усмехался. А я, хоть и стеблась над ним, но тоже чувствовала себя неловко. Словно в замочную скважину подглядела какие-то интимные сцены. И ведь даже не по своей воле.

Почему нормальные люди всегда чувствуют себя неловко перед неудачниками? Почему им кажется, что их благополучие — кусок, вырванный изо рта несчастной сиротки? Им неловко напрямую предлагать свою помощь и покровительство, но так же неловко в оных отказать, если у несчастной сиротки открывается недюжинная (Да что там! Просто мертвая!) хватка. А результат — испорченное настроение, без аппетита выпитые напитки и нечувствительно поглощенные яства. Большая часть наслаждений от похода в гости к приятным нам людям погибла безвозвратно. Благо, во второй половине визита мистер Здравый Смысл взял верх над мисс Воплощенное Прекраснодушие и положил ту на обе лопатки, пардон за двусмысленность. Я пришла к выводу, что нет худа без добра: по крайней мере, впредь Папанова не будет втягивать меня в свои аляповатые «спектакли из жизни светской львицы» в качестве аудитории, затаившей дыхание и трепещущей от восторга одновременно.

Так и вышло. Манька теперь обходит меня за три версты. Зато прилепилась, как банный лист к филею, к моей подруге Лерке с филфака. Лерка не любит делать резких движений и ко всему на свете относится философски. Снусмумрик и Снусмумрик. Маньку она не поощряет, но и не гонит. Старается тихонько обходить. Впрочем, у Маньки с подругами всегда напряженка, ее долго никто выносить не может. Есть люди, которые неизбежно превращают положение дел в неприличный анекдот. Вот поэтому-то у Маньки выработалась «внутренне-паразитарная» манера поведения: она не прилипает к коже и не цепляется за корни волос, а проникает непосредственно в мозг и там уже обосновывается со всем возможным удобством. Так что слабые, вялые, с пониженным иммунитетом сдаются и подчиняются ее воле. Философская манера поведения — довольно бесконфликтная. Не предполагает ни активного противодействия, ни неистового сопротивления, ни партизанской войны — ничего. Одно наблюдение вкупе с легким волнением: что-то будет! Естественно, в таких условиях разные Папановы процветают. Доказательств угодно? Вот, пожалуйста!

Сегодня четверг. У нас с Леркой по четвергам занятия оканчиваются в одно и то же время, и мы идем во французскую кондитерскую. Это ритуал. В кафе мы с удовольствием сплетничаем, и, надо признаться, под эклеры и наполеоны хорошо идет! Но теперь с некоторых пор за нами увязывается Маня и своим присутствием отравляет нам общение. Берет экспрессо без сахара и зыркает: на меня — неодобрительно, на Лерку — преданно. И ведь послать эту бездарную, скучную дуру куда подальше — язык не поворачивается. Сегодня мы предприняли обходной маневр, но и это не помогло. Как только мы с Леркой радостные и оживленные после удачного побега, словно парочка Монте-Кристо, грудью рассекающих волну, вступили на знакомую тропу к кондитерской — тут же и нарвались на Маньку. Она нас уже поджидала, сволочь, да еще с та-аким торжествующим видом! Сил не было терпеть ее мерзко ухмыляющуюся рожу. Но мы стерпели.

Итак, мы с Леркой оборвали свой треп и под Манькиным конвоем пошли в кафе. Возникла неловкая затяжная пауза. Чтобы как-то разрядить тягостную атмосферу, я спросила у Мани: «Ну, как там твой Форелин?» Эту фамилию видного представителя семейства лососевых носил бывший Манькин однокашник, поступивший в МГИМО. Внешность у него была невзрачная, но хлопец он был, как говорят на Украине, впертый. Учился, как зверь, и поступил своими силами в престижный вуз, одолев немалый конкурс из блатных и платных представителей. Его-то Маня и определила на роль устроителя своего прекрасного будущего и звала своим потенциальным мужем. Однако, судя по всему, бедолага Форелин не был готов к определенной ему участи — ни морально, ни физически. От Мани он уставал так же быстро, как и все остальные. Их с Манькой отношения определялись двухнедельными циклами. Скажем, в понедельник Манька приезжает мириться: воет, обвиняет, канючит, устраивает сцены, обещает быть паинькой, и Форелин поддается. Во вторник Манька ведет себя тише воды, ниже травы. В среду начинается своеобычное папановское хамство. В четверг Форелин начинает закипать. В пятницу начинаются взаимные разборки. В субботу происходит скандал. В воскресенье они расстаются. Следующую неделю Манька поносит Форелина везде, где можно и нельзя. А в понедельник приезжает мириться. И снова по кругу.

У меня маячила надежда, что если Маня с Форелиным не в контрах, то она быстро смоется к нему выяснять отношения. Но и тут мне не повезло. На этой неделе Манька твердо стояла на тропе войны и сходить с нее не собиралась. В адрес Форелина посыпалась тяжеловесная матерная брань.

И вообще, — вдруг прибавила Маня, — хватит уже про него, урода. Я на этой неделе познакомилась с Ванечкой, потомком дагестанских князей, и мы уезжаем в Америку!

Мы с Леркой с трудом удержались от смеха. Но меня еще и разобрал раж. Черт возьми, если я все это вынуждена терпеть, то неужели я не могу получить ну хотя бы маленькую компенсацию?!

Ой, Мань, — хихикнула я с деланным простодушием, — а как же ты ходишь рядом с таким кривоногим?

С чего ты взяла, что он кривоногий? — возмутилась Манька.

Ну как же! Ты же сама сказала, что он потомок дагестанских князей. А дагестанский князь всю жизнь проводит верхом на коне. А потому по земле передвигается с трудом, на коротких кривых ногах.

У него прямые ноги!! — Манька начала заводиться.

Прямые? Точно прямые?! Ты проверяла?

Да!!! — торжествующе выпалила Манька.

Ну, Мань, я даже и не знаю как тебе это сказать. Тебе надо с этим типом держать ухо востро. Он опытный брачный авантюрист. И дурит тебя просто по-черному. К дагестанским князьям он не имеет никакого отношения. Его прямые ноги тому доказательство. Он женится на тебе, завезет в Америку, обчистит и бросит!

Лерка рядом просто кисла от смеха, а Манька уже завелась по полной программе:

Он потомок дагестанских князей и у него честные намерения!

Значит, он — маленький, заросший волосом, жутко кривоногий! И по Манхеттену его сподручнее всего водить на цепочке!

Мы едем в Калифорнию! — огрызнулась Манька.

Тоже красиво, тоже хорошо. Там много ресторанов для собачек. Очень удобно. И недорого…

У него нормальный рост и прямые ноги! — уже хрипела Манька, покрываясь красными пятнами.

Тогда он тебя обманывает насчет своего благородного происхождения. У него точно корыстные намерения. Доберетесь до Лос-Анжелеса, и он у тебя с пуза крест умыкнет. Вместе с гимнастом. Так что берегись — ну и, само собой, готовься к самому худшему.

Да ты! Да ты! Да ты просто завидуешь мне! Лер, я не понимаю, как ты с ней можешь общаться!

С удовольствием, — пропела ей в ответ Лерка, — зря ты так кипятишься, Мань. Ляля дело говорит, и она очень обеспокоена твоим положением. Тебе бы ей «спасибо» сказать, а ты ругаешься…

Спасибо! Я ухожу! — Маня развернулась на сто восемьдесят градусов и быстро зашагала прочь.

Мы с Леркой перевели дух.

Слушай, как же я об этом мечтала! Мне слабо, а ты ее так сделала! — Лерка просто жмурилась от удовольствия и, выдержав паузу, произнесла с чувством, — Жестокий талант!

Мы ринулись в кондитерскую и благоговейно застыли перед витриной с пирожными.

Господи! Хорошо-то как! — не унималась Лерка, — Я съем три пирожных сразу! А ты?

А я парочку для начала!

Мы с Леркой в блаженстве поедали сласти, с удовольствием сплетничали и чувствовали себя просто великолепно. Раскаянье нас так и не посетило! Напротив, мы были в полном восторге, что отвязались от Маньки. Зачем решать чужие проблемы, когда можно с удовольствием обсудить свои!

Психология bookap

Великодушие к паразиту ничуть последнего не облагородит. А вот душку Деларю может только погубить. Тем более, что о благородстве вообще говорить не стоит. Когда мы соглашаемся терпеть таких вот Папановых — мы не изысканность манер блюдем. Просто у нас в душе торжествует Снифф с его боязнью конфликта. Он в силу своей боязливости готов примириться с любым давлением, только бы не выходить на ринг и не становиться в боксерскую стойку. Тем более, что не всегда процесс удаления паразита проходит безболезненно и без серьезных потерь: вскоре начинаются ссоры и разрывы отношений с теми, для кого твой паразит — добрый друг и милейший человек; теряются связи, часто полезные; обстановка накаляется; за твоей спиной начинает гулять сквознячок сплетен; твоя репутация несколько омрачается — она уже не столь безоблачна; эт сетера, эт сетера. Кому-то кажется, что потерпеть ощущения, что кто-то тебя подгрызает — изнутри или снаружи, отравляется тебе жизнь и разрушает твое здоровье — легче, чем драться за свое благополучие, за душевный и физический комфорт. Кому-то, но не мне. Я думаю, надо отказываться от надоевших связей, какими бы словами тебя не называли. А если твой отказ не воспринят, то и отбиваться. Пусть иногда такое чревато… Но лучше я расскажу все по порядку.

Хотя Манька Папанова и паразит, но не самый трудный для выведения. В смысле, для изведения. Над головами моего семейства висит и не такой Дамоклов меч. Вернее сказать, назревает Армагеддон. Давно назревает — оно и понятно, Армагеддон не чирей.