«Сестра моя, жизнь, и сегодня в разливе»

Нет, не верю я в искренние проявления бурных страстей. Все эти припадания к стопам возлюбленного существа, ежедневные послания на восьми страницах с описанием мельчайших душевных движений, бряцания на струнных инструментах с немелодичными подвываниями про «самую симпа-а-атичную во дворе-е-е-е» — как и прочие безделицы в том же стиле — в равной степени порождены избытком времени, трепетным отношением к классике и бурным развитием блатного фольклора. Ну, посудите сами: вот растет себе девочка, читает, согласно школьной программе, про пылкость дам и девиц (не говоря уже о кавалерах) поза- и позапозапрошлого столетий, изумляется и проникается. В детском возрасте так легко принять все описанное классикой как странное, выпадающее из стандартных рамок, за единственно верную, элегантную и значительную манеру себя вести. Притом массовое поветрие не может не превратиться в моду, мода — в тенденцию, а тенденция — в культурную традицию. Нужно только время. У России на формирование соответствующего обычая — обычая тяжко, но не без удовольствия, страдать шизофренией — времени было предостаточно.

В общем, отсюда и пошла по Руси эпидемия — я бы даже сказала, пандемия — истерических проявлений. И не только у девочек, задержавшихся в пубертатном периоде до седин, но и у мальчиков с их век не леченным инфантилизмом. И сколько же вокруг народа живет исключительно тем, что набивает свое существование, будто старую подушку новым пухом, страстями небывалыми (то есть в буквальном смысле небывалыми — процентов на 90 выдуманными)! На полном серьезе изображают героев мыльных опер. И в довершение всего норовят заявиться на какое-нибудь ток-шоу типа «Большая помойка» и здесь в деталях и во всеуслышание изложить весь сюжет, «лихо закрученнный». У меня просто уши вянут, когда приходится выслушивать нечто в этом роде от дорогих подруженек: «Слушай, он такой клевый! Эсэмэски шлет километровые, на органном концерте плачет в голос, даже песню для меня написал! Для арфы, флейты и трех шаманских бубнов. Говорит, если я его брошу, он того… перекинется. От чувств-с!» Не! Не верю, не верю, не верю.

Причем нервические проявления нежности внушают мне сомнения не только тогда, когда их демонстрируют по отношению к моим подругам. То есть я не от зависти такая недоверчивая, а совершенно по другой причине. Более глубокой. Натура у меня такая — обильно уснащенная исследовательскими наклонностями. Удивительная вещь: при полной и безоговорочной любви к себе я не абсолютно не верю, что из-за меня можно угодить под трамвай. Ну, если только случайно. Типа глубоко задумавшись. Скажем, о моей классной заднице. А тут как раз из-за угла судьба подстерегла и наехала. И не откачали. Может быть? Может. Еще как! Только что будет тому виной: божественная форма моей пятой точки или состояние глубокой рассеянности?

Может, я настолько холодный человек, что и сама порывов не ощущаю, и другим не верю? Когда меня заверяют, что я — красивая аж неземная, настораживаюсь. Хотя целиком разделяю эту точку зрения. Когда слышу клятвы в вечной дружбе — испытываю неловкость. Когда мне говорят, что я прекрасный человек, начинаю подсчитывать, во что мне это обойдется в дальнейшем. Не верю — и все! И самое смешное: практически никогда не ошибаюсь. Но и не осуждаю других за их корыстные интересы! Осуждаю — за уродливые проявления. За что меня, как правило, осуждают дважды. Вначале — за цинизм и отсутствие веры в прекрасные порывы. Потом — за снисхождение к низменным намерениям. Как ты можешь так жить?! Нормально. Без особых восторгов, правда. Но пенять на устройство мирозданья не хочется. А еще не хочется грузить себя розовыми соплями и представлять глупее, чем ты есть, незнамо кому в угоду. Просто потому, что так принято. Может, это некая разочарованность в жизни и в людях? Да нет. Или я еще ни в кого не влюбилась? Вот влюблюсь, и меня заколбасит и расплющит не по-детски. Или не расплющит. Поживем — увидим.

Речь сейчас не обо мне. Речь об Алке. У нее очередной роман в состоянии угасания. Вернее, агонии. У Алки имеется невероятно счастливая особенность влюбляться «раз и на всю жизнь» минимум раз в сезон. Началось у нее это еще в школе. Я уже слушала рассказы взахлеб про Димона-гегемона, самого красивого мальчика в классе, с которым они попеременно целовались, дрались и шантажировали друг дружку, потом про Петюню Бутырского, самого некрасивого мальчика в классе, с которым они также дрались, целовались и шантажировали друг друга. Потом был Илюша-математик, эмоциональный дегенерат, которого Алка целовала, била и шантажировала уже в одиночку. Как я поняла, Илюшино непротивление и невовлечение в Алкино «половодье чувств», сильно подействовало на девушку: на поиски отмычек к его эмоциональному клапану она потратила целые полгода выпускного класса. Потом ей было некогда: сдавала выпускные и вступительные экзамены. Но вскоре снова начала стремительно набирать обороты. Моя сестрица как-то съязвила: если бы Алке удавалось засушить каждого использованного хахаля на память, то к окончанию университета она смогла бы собрать многотомный гербарий. Но Алка — человек великодушный и, немного помучив маленького, она его добивать не станет, а непременно выпустит оклематься на волю.

И вот сейчас у Алки ЧП. «Отработанный» бойфренд никак не хочет с ней расставаться, и Алке срочно потребовалась «тяжелая артиллерия» в лице трех лучших подруг, чтобы наконец-то решиться и окончательно порвать с Валериком. Я терпеть не могу влезать в чужие отношения, но тут особый случай. К Алкиным романам я относилась довольно равнодушно, по принципу «упал-отжался». Ну, хобби у человека такое. Кто-то крестиком вышивает, кто-то со зверским выраженьем на лице бьет каблуками пол на уроках фламенко под заунывные крики испанских певцов, а Алка — романирует. Ее проблемы. Но Валерик произвел на меня тягостное впечатление.

Он был из тех идеальных мальчиков, которые никогда не вырастают. И очень нравятся родителям девочек. Прежде всего — своей безопасностью, серьезным отношением к жизни, которое по преимуществу выражается в полном отсутствии чувства юмора, и потенциальным благородством намерений, которым всегда можно воспользоваться, если хочешь избавиться от подросшего ребенка. Валерик был золотым медалистом, спортсменом, круглым отличником и психом. Все семейство Снорков, возведенное в десятую степень. Плюс Снифф во всей красе — жадноватости и трусоватости. Гремучий коктейль.

Его креза была тщательно взлелеяна собственными родителями, которые, очевидно, сразу после рождения ребенка стали готовить его в терминаторы. Поскольку за самими родителями никаких особых достижений не числилось, они решили отыграться на младеньчике. Валерик должен был быть всегда первым и самым лучшим. Если ребенок из школы приносил четверку, его объявляли «позором семьи». Плоды воспитания не замедлили сказаться: Валерик с двенадцати лет наблюдался у психоаналитика, и Алка строго-настрого запретила мне говорить Валерику «добрый день», ссылаясь на его сложный внутренний мир и полученную в детстве психотравму. Вначале Алка просто упивалась комплексами своего бойфренда, потом подустала, но Валерик всерьез и не по-детски добивал Алку ее же оружием: устраивал ей сцену за сценой. Посему Алка созвала своих подруг, дабы они поприсутствовали при возвращении Валерику его «случайно» позабытых в Алкиной квартирке вещей и не позволили профессиональному зануде втянуть Алку в очередную дискуссию об их отношениях и пробить ее на жалость. Естественно, я согласилась.

Добралась я до Алки, когда девчонки были уже в сборе. Вид у них был настолько грозный и торжественный, что я расхохоталась:

Привет, гаубицы!

От такой же и слышим, — кисло хихикнули девки в ответ.

Все старательно делали вид, что ничего не происходит, под оживленно-нервный разговорчик.

Наконец, Валерочка прибыл. Он застыл в дверном проеме, обводя нас взглядом, словно перед ним предстали во всей красе Чужой-1, Чужой-2 и Чужой-3.

Так значит, ты действительно… — воскликнул он и упал в обморок.

Все происходящее после было похоже на старое кино, которое я наблюдала со стороны. Тривиальная мизансцена, страсти в клочья, запоздалое раскаянье, герой на полу в соплях… Алка тем временем хлопотала над Валериком, положила его голову себе на колени, девчонки с испугом на лицах побежали за водой и нашатырем.

Лялечка, вызови «Скорую»! — крикнула Алка.

Ее крик вывел меня из оцепенения. Никакой «Скорой» я вызывать не стала. А подошла к распростертому гаденышу и отвела от его носа пузырек с нашатырем.

Это не поможет! Здесь нужна более интенсивная терапия!

Я наклонилась над бесстрастной Валериковой мордашкой, со всей силы цапнула его за нос и резко потянула вниз, делая «сливу». От неожиданности Валерик взвыл и подскочил. Следом заорали девки.

Вот и пришел в себя, — произнесла я деланно сладким голосом, — Ты получше ничего придумать не мог, чудила?

Валерик хлопал глазами и страдальчески сопел:

Ты мне нос сломала, дура!

Он принялся осторожно ощупывать свой красный и слегка распухший обонятельный орган.

Да пройдет у тебя все через пять минут. Хватит камедь ломать! Меня на историю про сложный внутренний мир не возьмешь. К тому же я знаю, как выглядит человек в обмороке. У тебя, одуванчик — толстые щеки, рожа слишком румяная.

Да что ты себе позволяешь?!! — взвился Валерик.

Гораздо меньше, чем ты — себе. Ты, голуба, обычный манипулятор — кстати, не самого лучшего качества. Нормальное явление для мамсика, который привык добиваться своего любой ценой.

Для ко-го-о-о-о?!! — Валерик уже не орал, а звучно шипел, подпуская в голос нотку драматизма.

Не будь у меня чрезвычайно темпераментной родни — и в том числе феерической тетушки Натали с ее темным артистическим прошлым — я бы усомнилась в собственных подозрениях. Но тетя Ната и не такое откалывала: валялась по всему дому в отключке, закатывала истерики, билась в пароксизмах, впадала в каталепсию — и все ради сущих пустяков вроде признания жуткого сооружения, похожего на подушку с букетом и бантом, за великолепную модную шляпку. Или за право смотреть очередной карамельный сериал как раз в тот момент, когда папуля, наконец, устраивается перед экраном с пивом и выражением счастливого ожидания на лице. Я не люблю футбол, путаю названия команд и не знаю, как выглядит Бэкхем (Ах, это тот, который отбивает у вражеского войска свою банку «Пепси»? А! Тогда знаю!), но папину потребность посмотреть долгожданный полуфинал уважаю. А мыло, которое повторяют трижды в год — вообще не повод для дилеммы: смотреть — не смотреть.

Если, впрочем, кому-то подобный подход кажется чересчур женским, нельзя не согласиться — это правда. Правда, но… частично. Поскольку кругом пруд пруди женственных мужчин и мужественных женщин. И они используют предоставленные судьбой средства как им заблагорассудится. И в качестве триумфа тоже выбирают что им заблагорассудится. Достать человека, которому ты осточертел, заставить его плясать под твою дудку против воли, выжать досуха — ничуть не хуже, чем очаровать, обаять, покорить и лишь потом выжать досуха. Валерик выбрал, вероятно, единственно возможный путь: манипуляцию и домашний театр. И теперь бедная Алка хавала то, что из Валерика вылепили его ненормальные родственнички.

Прекрати меня оскорблять! — надрывался Валерик, осветив помещение зардевшимися ушами.

Да, Ляля, ты уж как-то слишком… — заголосили остальные, боясь, видимо, что один из нас убьет другого.

Ах, ты не мамсик? — не обращая внимания на хор сочувствующих, нежным голосом пропела я, — Ты крепок, надежен и сдержан? На тебя можно положиться? Тогда почему, бога ради, Аллочка пригласила такое количество народа на финальную сцену?

Я пришел поговорить с Аллой, и нам твое присутствие совершенно не нужно! — Валерик лез прямо в расставленные сети.

Тебе оно, разумеется, не нужно. Оно нужно Алле. Если бы она тебе доверяла, то не стала бы скликать соратниц на это малоприятное зрелище. Алле требовалась поддержка. Ей просто не хотелось, чтобы ты ее дожал и все началось бы по новой!

Алла! Это правда? — Валерик оборотился к несчастной предательнице. Подруги молча сомкнули ряды, сплотившись вокруг засмущавшейся Алки, — Значит, правда. Ты тоже считаешь меня… г-ы-ы-ым-м-м-м! — ему изменил голос, — Считаешь меня инфантилом?

Валерочка, мне просто тяжело смотреть, как ты страдаешь… — пошла на попятную Алка. Еще мгновение, и он раздует в ней комплекс вины, а потом сожрет мою подругу с костями.

И поэтому ты пригласила какую-то хамку, которая обвиняет меня черт знает в чем?!! — Алка молча сглотнула.

Да. Гвардия обходит с флангов. Причем всех.24


24 Цитата из фильма «Тот самый Мюнхгаузен».


Послушай, дружочек, — не сдавалась я, — ведь ты давно этим увлекаешься? Обморок, конечно, безотказная отмычка. Бам-м-м — и ты на полу, обмякший и беззащитный. Спорить с полутрупом — занятие неблагодарное. И все вынуждены удовлетворять твои требования, сколь бы смехотворны они ни были. Так?

Н-н-нет-т-т-т!!!

Значит, ты всерьез лишился чувств-с. Вы, как говорил товарищ Дынин малолетним симулянтам, «болезнью заболели».25 Тогда почему у тебя, если не считать собственно падения, никаких других признаков обморока не обнаружилось?


25 Цитата из фильма «Добро пожаловать, Или посторонним вход воспрещен».


Каких-таких… признаков?

Нечувствительности к боли — «сливку»-то ты ощутил! Бледности кожных покровов. Синюшности губ. Расслабленности мышц. Последующей вялости и слабости… Аллочка, ангел мой, принеси-ка нам «Медицинскую энциклопедию». Я знаю, у тебя есть. И мы зачитаем Валерику, как полагается вести себя всякому добропорядочному (пусть и слегка припадочному) джентльмену. Ну что, согласен?

Э-э-э-э… — заблеял Валерик, обводя нас глазами. Он явно скис, столкнувшись с проницательной, предусмотрительной и безжалостной Фемидой в моем лице.

Валера, как ты мог?!! — прошептала Алка. Остальные в унисон наморщили носики и покачали головами.

Аллочка! Я все объясню! Я хотел тебя удержать! Я не знал, как быть! Ты мне нужна! — Валерик взывал, простирая длани, но общее сочувствие угасло, как угли под пеплом.

Все. Слово из пяти букв, второе «и». Легальный вариант — «фиаско». Команда «Подруги» выигрывает с разгромным счетом.

Потом, конечно, наша беседа тянулась и тянулась — пока вконец не затянулась. Настроение для драматического финала было упущено безвозвратно. Алка, поняв, что ее водили за нос — точно так же, как маму, папу, бабушку, дедушку, собачку и хомячка — окончательно утратила сомнения в целесообразности разрыва. Но! После того, как Валерик уполз восвояси, Алка закатила истерику. Мне.

Слушай, что у тебя за манера все опошлять! — завелась она.

Опошлять? Я что-то пропустила? Там было еще нечто неопошленное, в вашем экстатическом единении? — я этого не хотела, но сарказм в голосе возник сам собой.

Да-да! — вступил хор античных дев, символизирующий укоры совести. Весьма голосистые и фигуристые укоры.

Ты, Лялька, бяка такая, сделала все, чтобы я о Валерике вспомнить не могла без омерзения! — с чувством произнесла Алка, — Зачем было все портить? Я думала, он ко мне относится по-особому, по-рыцарски, а ты… Ну зачем были нужны эти игры в миссис Марпл?

Во-первых, в мисс. Не клевещи на невинную старушку, — я попыталась перевести адресованное мне обвинение в шутку, — А во-вторых, без моих, как ты выражаешься, «игр» вы все сейчас играли бы в его игры. Он тут прохлаждался бы на диванчике с компрессиком на голове и томным голосом вопрошал: «Ты ведь останешься со мной? Ты ведь не бросишь меня?» А вы втроем кивали бы, словно китайские болванчики.

Нет! Я бы с ним порвала! Но не так! У меня, по крайней мере, сохранилось бы ощущение… будто… будто… будто меня искренне любили! Вот! Я бы верила, я бы знала: из-за меня можно упасть в обморок! — Алка гневалась и болела одновременно. Кажется, развязка ситуации задела ее за живое.

Алл, ну пойми: из-за тебя и застрелиться насмерть можно, не только «болезнью заболеть». Просто Валерик — не тот случай. Он, как там у Булгакова? — «жуткий охмуряло и врун».26 Ему важно добиться своего, а твои интересы ему вовсе нипочем. Как и твое душевное благополучие. Знаешь, чем любовь отличается от страсти? Я недавно прочла. «Любовь говорит: полюби меня, или мне будет плохо, а страсть говорит: полюби меня, или тебе будет плохо». Валерик маскируется под любовь, а на самом деле готов тебя в своих соплях утопить, лишь бы самолюбие потешить!


26 М.Булгаков «Мастер и Маргарита».


А мое самолюбие? — взвилась Алка, — О моем самолюбии ты не подумала? Теперь я все время буду гадать: меня действительно любят, или только шантажируют!

Ну и что? — удивилась я, — Я всегда задаю себе этот вопрос. Если ни о чем подобном не задумываться, можно так нарваться! Мало не покажется. У него, видишь ли, горит внутри, а я, сами понимаете, терпи, утешай, удовлетворяй — хотя мне, может, и не хочется. А то, не приведи господи, он расстрадается и примет на десерт таблетки своей бабушки. Да разве это жизнь — трястись над истериком и плевать на самое себя?

Ты меня с собой не равняй! Ты же холодная, как… как… Как не знаю что! Тебе безразлично, что о тебе скажут! И тебя не волнует, что жизнь-то пройдет, а в старости и вспомнить будет нечего!

Оп-па! Мы, оказывается, на старость воспоминания припасаем. Только этого мне не хватало. То есть я всерьез предполагала: нас пригласили в качестве группы поддержки. А оно вон что: мы здесь в качестве группы зрителей. Нашей троице, видимо, полагалось сидеть тихо и в унисон вздыхать. Причем не утомленно, а растроганно. И потом рассказать любопытствующим, какие нешуточные страсти кипят в Валериковой душе по Алкиному поводу. А тут — р-р-раз: я превратила молитву в фарс! Да. Нет мне прощения. Вот пойду и утоплюсь.

Естественно, суицидальных намерений у меня не было, я не утопилась (тем более, что неплохо плаваю). Я просто вдрызг разругалась с Алкой и с ее присными, объяснив, по простоте душевной, что «Неча на зеркало пенять, коли рожа крива». И что Валерик с его привычкой делать из нормальной жизни античную трагедию ей, Алке, подходит как нельзя лучше. Они, дескать, составят великолепный классический дуэт, народят деток с кислыми мордашками и будут пятьдесят лет кряду рвать страсти в клочья. На публике. Пока одного из действующих лиц не обнимет кондратий.

Конечно, права была одна француженка по имени Мари де Розмонд, заявляя: «Для мужчины нравиться — лишь средство триумфа, для женщины — это и есть триумф». Только женщины бывают разные. Меня, например, в любой ситуации больше занимает вопрос о том, сколько я получу, а сколько — потеряю. Меня действительно беспокоят, главным образом, собственные ощущения. А куриц вроде Алки — какое она произведет впечатление на аудиторию. Актриса погорелого театра. Хотя насчет идеального тандема Алка-Валерик я несколько погорячилась. Насколько я знаю, демонстративных личностей а-ля фрекен Снорк вместе объединять нельзя. Они примутся тянуть одеяло на себя, спорить из-за каждой реплики, из-за каждого аплодисмента — и перегрызутся непременно. Алке, наверное, не Валерик-истерик требуется, а спокойный, любознательный тип. Снусмумрик, например. На худой конец, сойдет Снифф — как трепетный фанат, или Муми-тролль — как антрепренер, режиссер или продюсер. А в Валериковой психике навалом черт, аналогичных Алкиным: тщеславие, боязнь провала, актерство, зависимость от чужого мнения… Долго перечислять.

Я иногда сочувствую таким бедолагам. Им тяжело живется. Слава — неверная подруга. А кроме нее, вокруг еще уйма других неверных подруг. И, сколь тщательно ни планируй постановку, ее непременно кто-нибудь сорвет. Как я — выбежит на сцену с огнетушителем и все могучей струей зальет. Жаль, что у Алки не хватает мужества заранее признаться: мол, нравится мне это. Люблю шекспировские и нешекспировские страсти. Только без публики все-таки удовольствие неполное. Вы уж, девки, посидите, полюбуйтесь. Можете потом рецензию накатать или устным отзывом ограничиться. Но по ходу действия не встревайте. Я бы и не влезала куда не следует. Что я, стерва? Или все-таки стерва?

Наверное, пока еще не совсем. Пока я — это я. Бяка Лялечка. И чтобы понять, каково это, «оставайтесь на линии»!