«Катастрофа это, катастрофа»

У столичных жителей много проблем, и одна из самых-самых ужасающих — друзья детства или дальние родственники, обитающие в истинно русской, благолепной и благодатной глухомани. Даже одиночные. А уж если семьей завалятся… Дог-шоу, доставка на дом. Получите, распишитесь. Но, как в рассказе Тэффи «Страшный ужас»: «В городе есть особая свежесть, которой в деревне ни за какие деньги не достанешь». Сколько же их припрется особой свежести искать? В прошлый раз трое заявилось: мама, папа, дочурка. Надеюсь, на сей раз им не вздумалось прихватить в столицу еще и склеротического дедулю, или прожорливого ручного хорька, дабы нам было чем занять краткие минуты их отсутствия? Нет, я не против животных и провинциалов как таковых. Но если домашнее зверье бывает довольно приставучим, то жители медвежьих углов такими не бывают — они такими рождаются. Семейство, которое собирается осчастливить нас своим присутствием, как раз типичный случай. Это жутко назойливые личности, которым невозможно дать понять: дескать, вы не вовремя. Хотите «чудный остров навестить»? Так вам и необязательно «у Гвидона погостить»!16 Вас, собственно, никакой Гвидон и не приглашал. Поселитесь в гостинице или квартирку снимите на те же две-три недели — просторно, красиво, уютно. Хорошо! Всем. И нам в том числе. Мама каждый раз собирается произнести нечто в этом духе, но сникает. Она не в силах вынести кроткого укора в сестринском взоре. Впрочем, я опять забегаю вперед.


16 А.Пушкин «Сказка о царе Салтане, о сыне его славном и могучем богатыре князе Гвидоне Салтановиче и о прекрасной царевне Лебеди».


Дело в том, что Нелли — мать этого приставучего семейства — моя двоюродная тетка, матушкина кузина. Ее образ, сопровождающий мамулю едва ли не с колыбели — словно вечно унылая бледная Татьяна подле полнокровной горластой Ольги.17 Нелли действительно напоминает Татьяну — даже сейчас. Те же беспочвенные эротические фантазии и склонность к эпистолярному жанру. Но, как и Ольгу, привычную к Татьяниным заскокам, мамулю пороки кузины не беспокоили. И будто бы в детские годы были моя маман и эта самая Нелли вполне дружелюбными родственницами. Ездили друг к другу: то они к нам — парад смотреть, то мы к ним — комаров кормить. Пардон, кислородом дышать. Потом детство кончилось, мамуля училась, трудилась, женилась, плодилась… А вот Нелли припозднилась, извините за ямб. Кузине Нелли вообще все доставалось в последнюю очередь. Теперь она была, словно другая литературная героиня. В «Иностранке» Сергея Довлатова дочь зажиточных родителей Маруся, сама того не ведая, третирует двоюродную сестру Лору, жалуясь: «Все мужики такие нахальные!», а на холодное замечание Лоры, что ее, например, знакомые ведут себя корректно, отвечая: «Нашла чем хвастать!» Угадайте с трех раз, чья роль кому досталась?


17 Подразумеваются персонажи романа в стихах А.Пушкина «Евгений Онегин».


Итак, смурная Нелли непередаваемо страдала: и в институт она поступила, когда мамуля уже перешла на третий курс, и замуж выскочила «с опозданием», и дитем разродилась не так, чтобы скоро. Почему-то в той местности высоко ценились девушки, которые все делали быстро и с первого захода. Никаких тебе дополнительных попыток и штрафных очков. Либо пан (в смысле — пани), либо пропал. Разница в пару-тройку лет признавалась вопиющей. Нелли стала воспринимать не только мамины успехи, но и успехи всех членов нашей семьи, как наглую, кичливую, беспардонную демонстрацию благ и льгот, полученных нетрудовым путем. Словом, пропасть не пропасть, а некая трещина между кузинами зазмеилась. И особенно расширилась с появлением в нашем доме Фени, мужа Нелли и отца ее дочери Тины (я давно подозреваю, что на самом деле девку зовут Скарлатиной — надо как-нибудь найти ее паспорт и списать слова!). Все потому, что этот самый дядя Феня (вообще-то он Федор, но в этой семейке у всех вместо имен клички — даже Нелли на самом деле Анастасия — и видать, фамильная традиция предписывает им строжайшую конспирацию) — образец самой что ни на есть непочтенной старости.

Странно. Отца я стариком не считаю, а Феня, похоже, состарился одномоментно — лет этак пятнадцать назад. После свадьбы, согласно воспоминаниям родителей, он некоторое время играл в простого, доброго паренька с рабочей окраины — белокурый чуб, широкая грудная клетка, громкий голос, манера всех хлопать по округлостям и выпуклостям. Со временем белокурость сменилась сединой, грудная клетка сузилась, голос стал каркающим, а чуб вообще куда-то пропал. Из паренька Феня превратился в старичка, в этакого дедушку-подростка: вечно лезет к девицам с нежелательными нежностями — за что и получает по ушам — и одновременно народы пасет — Лев Николаевич отдыхает. Какую-нибудь темку для рассуждения зацепит — и тянет, тянет, словно святого Эразма препарирует.18 Все кишки вынет. И если Фене прямым текстом приказывают помолчать — сидит набухший. Но минут пять — не дольше. А болтлив! Как сорока. Если, конечно, существует такой вид — сорока-зануда.


18 Христианский мученик, казненный римлянами. Ему разрезали живот и вынули внутренности.


Естественно, авторитет у окружающих при такой манере себя держать не заработаешь. Так что Феня добирает самооценку мелким домашним деспотизмом, как все ничтожества. Давит на родных, будто каменная башка на остров Пасхи; гоняет своих «подопечных-поднадзорных» за тапочками, зажигалками, чашками чаю; и даже в минуты благодушного настроя ругает жену и дочь за тунеядство, хотя сам ведет откровенно прихлебательский и приживательский образ жизни. Но меня это нисколько не расстраивало… бы — кабы не Тина. Я по ежегодным визитам вижу, как она деградирует в сторону своей матушки. Папаша с мамашей ее дотюкают. Еще пару годочков — и сидеть ей, томной барышне, у окна, в ночнушке и чепце, грызя кончик пера в поисках подходящего эпитета. «Я вас люблю, чего же боле», но я честная девушка, сэр, купите пиявок.

Кстати, о пиявках я здесь неспроста. Если тетя Нелли опять начнет уговаривать отца полечиться пиявочками, я ее, Дуремара в юбке, лично до инсульта доведу. Никому не доверю. Нелли — сторонница разных нетрадиционных, неиспытанных, недоказанных и просто непристойных методов лечения. Отца, как человека, хорошо знакомого с естественными науками, от ее инсинуаций прямо корежит. Но он, деликатный мой, не может ни послать эту Нелку, ни даже посмеяться над ней. Мычит и пялится в пол или в стену. Все! Хватит потакать порочным пристрастиям провинциальных теток! Теперь я за отца. Как Жанна Д’Арк за Карла (номера не помню).

Опять же пора прекратить бесконечные споры между папаней и Феней, которые достали всех, кроме спорщиков. Будут выяснять все подряд: у них же ничего не совпадает: политические взгляды, спортивные кумиры, культурологические амбиции и любимая передача. Последнее — хуже всего. В прошлый визит они с Феней подрались из-за пульта, который в ходе разборки и доломали. А потом три дня спорили, кто новый купит. Сперва вину друг на друга перекладывали, потом принялись благородство души демонстрировать. А мы тем временем вручную каналы переключали. Как вспомню — сразу все это пришлое семейство ненавижу.

Но вообще мужчинам свойственно спорить из-за такой фигни — глаза б мои не глядели! Саддам, Потсдам, Ирак, Мубарак! Орут, будто коты из подвального хора, пока пива не нахрюкаются и навзничь не упадут. Вот мы с кузиной Тиной разговариваем исключительно по делу: что носить, как стричься, где покупать… Ну, бывает, и мы друг на друга орем. Но ведь от нашего решения зависит все: внешность, стильность, продвинутость, самооценка, наконец. Мужики таких споров не понимают. Создается впечатление, что они способны друг другу глотку порвать исключительно во имя мировых проблем, решать которые будут не они. Во всяком случае, не в этой жизни. А вот конкретные вещи их угнетают. Они их даже критикуют, наши, женские конкретные вещи: дорого, мол, нерентабельно, лучше бы внутренне совершенствовалась! Ну, у папули хотя бы чувство юмора имеется. Ему скажешь про лучшее приданое для девушки — скромность и прозрачное платьице — он хихикнет и отслюнит денежку. А дядюшка — тот еще жмот. Наверное, поэтому и у тетки, и у Тины примерно одинаковое чутье: обе заходят в магазин, после чего синхронно и безошибочно выбирают самую дешевую и самую страшную шмотку. При этом дядюшка непременно скривится, будто стоматолог над Дракулой, и вздохнет с укропом. Дескать, какая бездуховность…

Да, мои опасения сбылись: Феня с супругой Нелли и с дочуркой Тиной прибыли в столицу нашей родины и поселились прямо в гостиной нашей ро… пардон, квартиры. Но основная проблема, конечно, не в тесноте, которую почему-то не полагается отождествлять с обидой. Во всяком случае, не в тесноте пространственной. Ее и потерпеть можно. Проблема в тесноте моральной. Или, если хотите, психологической Мои благие намерения — типа пресекать маразматические рекомендации тетки, обламывать панибратские разглагольствования дядьки, защищать сирых и убогих, а также хилых и слабоумных — все погибло безвозвратно. Нет, у меня бы рука не дрогнула. И у Майки тоже. Но мамуля с папулей, почуяв надвигающуюся Вальпургиеву ночь, так умильно складывали ладошки, заглядывали нам с сестрицей в глаза, подпускали в голос медоточивости — и все ради одной цели: убедить обеих дочерей в несвоевременности открытого сопротивления или даже партизанской войны. И я, и Майка сдались. Пообещали вести себя корректно, отвести млявую Тину к магазину, а тошнотворную Нелку — на культурные мероприятия.

Мы исполнили обещание. Претерпели стыд и позор совместного шоппинга, когда наши провинциалки упорно, словно травоядные Серенгети, перли на барахолку. Да и в любом магазине ухитрялись найти вещички, вызывавшие отчетливые ассоциации с китайским ширпотребом. Но мы с Майкой сомкнули ряды и плечом к плечу отражали натиск обезумевших толп в количестве двух лиц женского пола. Мы как можно мягче объясняли дурным бабам, что: а) гигантские бижутерные изделия, б) кожаные куртки из лоскутков, в) кислотные цвета уже не в моде. Во всяком случае шмотье, которое носили на рубеже восьмидесятых-девяностых, если и стоит покупать, то не в качестве последнего писка, а скорее уж в качестве последнего вздоха моды. Мы исправно оттаскивали наших распоясавшихся родственниц и от дешевых подделок, расползающихся прямо на манекене, и от дорогого лохотрона типа актов (творческих), совершенных отечественными модельерами с тканями и фурнитурой отечественного же производства. Мы удержали Тину от судьбоносных приобретений вроде вычурных блузочек из прошлогодней коллекции, подешевевших с десяти до пяти штук, не то ослабевшая от соблазнов деваха потратила бы половину своих сбережений на совершеннейший бесполезняк. И, наконец, лично я героически подставила плечо, когда тетке вздумалось припасть к живительному источнику — нет, не Ипокрены,19 а Мельпомены. То есть сходить не в кафешку-ресторашку, а в театр. И в какой большой!


19 Источником Ипокрены традиционно называли шампанское.


Нелка, вообще-то, баба глупая и серая. Как раз настолько, чтобы Фене вмастило, и увидел бы он, что это хорошо. Но нет курицы без амбиций! И тетенька — не исключение. Неделю она нас донимала метаниями: пойти ли ей на Таганку, или в «Современник», или в «Ленком» — освежить страсти, бушевавшие в ее груди (видимо, во времена палеолита), посмотреть на любимые лица любимых звезд, пересчитать все морщинки, а затем нести и нести эту ценную информацию в массы; или же посетить новейшую постановку в новейшем из театров, дабы ей было о чем поведать родному птичнику, вернувшись в те самые «свояси», где население просто умирает от любопытства — ну, как там столичная культурная жизнь? Какие еще безобразия учинили модные режиссеры-дизайнеры? Наконец, любовь к пересудам была преодолена, побеждена и погибла под пятой осуждения. Нелли изъявила желание сходить в самый-самый престижный (в ее табели о рангах) театр — в Большой. На «оперубалет». Она всегда произносила это именно так — в одно слово.

Что ж, операбалет так операбалет. Я подмигнула Майке и предложила сходить на «Набукко» Верди. А что? Опера? Опера! Классика? Классика! Мамуля поперхнулась и посмотрела на меня с ужасом. Она не любит — и вполне заслуженно — спектаклей, оформленных приятелем нашего дедули, довольно известным и довольно бездарным художником. Трапеция с голыми боярами, каковая, согласно древнему анекдоту, покушалась убить Мейерхольда путем обрушения,20 видимо, для маменьки время от времени представляется единственным способом избавить мир от опусов нашего знакомца. Мамуля мне признавалась, что, глядя на декорации, которые тот ваяет, она всегда инстинктивно ищет табличку «Извините, у нас ремонт». Дедуля был того же мнения. Поэтому однажды, получив в подарок картину, где девушка, похожая на швабру тряпкой вниз (у девы была крошечная головка, плечи отсутствовали, а вместо талии и бедер где-то внизу болталась мятая юбка-миди самого идиотского фасона), грезила не то под луной, не то под осветительным прибором посреди лирически трактованной, то есть донельзя захламленной территории, дед так и сказал автору: мол, ты мне друг, но интерьер дороже. В гости ходи, ешь, пей сколько душа примет, но произведений своих не дари. Автор то ли обиделся, то ли не обиделся. В гости ходить не перестал, но и никаких больше девушек на мусорных кучах мы впредь не лицезрели — если не считать реальной пассии художника, тоже весьма напоминавшей швабру, взятую на изготовку. И вот этот друг сердечный, таракан запечный, оформил что-то такое из Верди ажно в Большом театре! Мы, из понятных опасений, не пошли. И избегли пренеприятных минут, вернее, часов. Все, кроме меня.


20 Надо же, еще сто лет назад над попытками «осовременить классику» путем эротического переосмысления критика и публика хором посмеивались! А сегодня молитвенно восторгается. Как все-таки нашу сценографию «жизнь скрутила»!


Я, конечно, небольшой любитель и знаток оперы. Равно как и балета. Мои пристрастия весьма банальны, но это — мои пристрастия. Сейчас было не до них, ибо я, бяка Лялечка, решила осуществить кровную месть. За что? Нет, не за вынужденно потраченные силы, время, деньги. И не за испытанное от присутствия того же Фени скуку и уныние. И не за неудобства, неминуемые, пока гости гостят. За унижения. Дело в том, что проклятущий Феня принялся расширять свои территории. Это своеобычный прием всяческого быдла: обнаружив рядом с собой мягкосердечных и воспитанных людей, представители быдла начинают теснить их к параше. Там, дескать, ваше место. Шаг за шагом прямо на вас надвигаются дикие, но несимпатичные выходцы из социально-биологических категорий, которые вполне можно считать переходными от человекообразных к насекомым. Они навязывают вам свою систему ценностей, свои убеждения, свои стереотипы и свою манеру поведения. Или ту, которую считают оч-ч-ч-ч подходящей именно для вас. Всю перечисленную программу освоения нашей моральной зоны решил воплотить в жизнь дядя Феня, уставший, видимо, от мирной тишины.

Разумеется, он не мог не почувствовать, насколько папуля деликатный человек. И родных своей жены жечь глаголом не станет. А уж тем более на мороз не выгонит. Фигурально — приезжают они всегда летом. Так что насчет мороза в Москве в это время слабовато. Вот и славненько! Феня тут же взял инициативу в свои руки. То начнет объяснять отцу, что батюшка мой зажирел и заматерел в тепличных условиях, каковые сами собой создаются в мегаполисе для всех желающих. Пожил бы Лева-неженка в городе, где свет, вода и газ отключаются попеременно, улицы чистятся к юбилею, а состав воздуха включает в себя всю таблицу Менделеева и весь учебник по токсикологии. То примется критиковать все подряд — еду, воду, воздух, обстановку в столице. Ужасность и отвратительность во всем, экология гнуснейшая, атмосфера мерзопакостная, терпежу никакого нетути. Вот у нас в краю родном пахнет исключительно сеном и… натуральным продуктом.

Словом, Фенечка демонстрировал самые недвусмысленные симптомы самой банальной зависти. Предки перед ним только что не извиняются за причиненные неудобства, а мы с Майкой зубами скрежещем. Не добившись от старшего поколения никакой болезненной реакции, Феня переключился на младшее. Начал прям при нас высказываться в том духе, что, дескать, распустил ты своих баб, Левушка, распустил! Женщина в дому должна быть невидима-неслышима, легкою стопою пробегать, принося подносы, чашки, пепельницы, пледы и гигиенические принадлежности. А твои тобой помыкают, как хотят. Трудно им придется в жизни. Особенно дочкам. Да и жене, когда ты с ней разведешься. А разведешься ты с нею непременно. Ведь у тебя еще не прошел кризис среднего возраста. Ах, все-таки кризис прошел? Вот видишь? В ослеплении ты даже не заметил прекраснейший и перспективнейший период в судьбе каждого мужчины — не то чтобы воспользоваться! Мать сардонически улыбалась, качая головой. Отец отмахивался. А мы с Майкой просто ежились от омерзения.

Вот почему я повела Нелли на «Набукко». Мне вдруг захотелось, чтобы она не удовольствие получила, а пришла бы в недоумение, посидела бы в столбняке, почувствовала бы себя тупой и невосприимчивой, как пробка — и одновременно стала бы на пару часов, как вся наша семья на целых три недели, заложницей бездарного, жуликоватого человечка, который уверен: «Эти все стерпят!» Так, в принципе, и вышло. Опера эта у Верди первая, нудная, тягомотная. Исполнители пели так себе, только что не перхали, и казалось: весь состав внезапно поразил ларингит. А кто не заболел, тот подавился леденцами от кашля. Зато было отчетливо слышно, как звенят декорации, смонтированные на заводе имени Хруничева, катаясь по сцене. Надо отдать художнику-оформителю должное: он нисколько не изменился со времен нашего с Майкой детства. Так же вторичен и обделен воображением. В общем, смотреть, мягко говоря, было не на что. Слушать тоже. Нелли после многочасового лицезрения стен, лесов, хламид и телес даже не имела смелости высказаться. Как-то сжалась, бедняжка, и всю дорогу до дома скорбно молчала. А вечером Феня разразился тирадой на тему деградации искусства. Видать, жена поведала ему о своем мучительном разочаровании.

Феня, изображая Снусмумрика в стадии Ондатра, болтал о бренности всего сущего, причем к месту и не к месту влезал с избитым «Арс лонга, вита бревис» («Искусство вечно, жизнь коротка»). Досталось и модернизму с постмодернизмом, и масс-медиа, и коммерческим направлениям. За бездуховность, естественно, за растление молодежи, за оглупление нации, за пропаганду секса и насилия. Майка, растленная девица, хихикала в кулачок, а я неожиданно призадумалась. Чего они, радетели наши, добиваются, ругая бездуховность? Чтобы на всех каналах воцарилась скука смертная? Чтобы Вульф и Толстая круглосуточно кидались серебряными шарами в гостей и зрителей, и это зрелище шло прямым эфиром на ТНТ вместо «Окон» и прочих шоу с поисками золота в местах, неприспособленных для золотопромышленности? Что ж, это можно. И названьице подходящее найдется. «Боулинг злословия», например. Или представьте-ка сцену из фильма: выходит побитый в боях Терминатор, в два щелчка перезаряжает свой супермегабластер, потом басом произносит «Астелла виста, бэби!» — и… лекцию на сорок минут о бихейвиоризме.21 Всякий покупатель блокбастера получает бонус — после титров появляется Иммануил Кант и пару часов рассказывает зрителю о категорическом императиве. Да здравствуют звездные войны над нами и звездные амбиции внутри нас!


21 Корректорам: этот термин пишется именно так и никак иначе.


Дяде Фене, конечно, лучше ничего такого не предлагать. Он обидится. Он всегда обижается, встретив незнакомые слова в устной или письменной речи. И даже неважно, ругательство или научный термин. Ему стремно, что в жизни есть еще терра инкогнита, где он не успел наследить своими «отзывами и рекомендациями». Господи, еще неделю придется ждать, пока эта семейка Аддамс съедет. Хотя зачем я честных, добрых, умных и нравственных Аддамсов равняю с уродами из отравленной отходами промышленности русской глуши? Все! Я поняла! Это мутанты! У них сбой в программе произошел, поэтому сознание глючит! Общаясь с компьютерной техникой, я бы просто вышла и снова вошла. С людьми сложнее. Но выпроводить и отключиться — идея совсем недурственная. На мое счастье, вскоре ее осуществили. Нет, не мы, две интриганки. И не папуля. Он никогда бы себе не позволил выпроваживать женину родню. Значит… да, мамуля не утерпела. Ее снисходительности и отстраненности не хватило на последнюю треть «срока тяжких испытаний». К тому же Феня совсем того… распоясался.

В целом, не случилось ничего выдающегося. К Майке зашел приятель. Милый такой мальчик — бесформенные полуспущенные штанишки, мятый джемпер, руки вечно в карманах, на лице не то вселенская печаль, не то глубокая отрешенность. Ну, значит, сидят эти дети, общаются. Может, чай пьют, а может, пиво. Или мамулину наливочку пробуют. Или курят втихаря. Главное, чтобы меру знали. В конце концов, я в их возрасте тоже себе… позволяла. И тут врывается в Майкину комнату дядя Феня, больше напоминающий огнедышащего дракона Феню — и начинает орать, словно громкоговоритель на субботнике. И кроет мою сестрицу теми самыми словами, которые применяются, как правило, для укрощения (а может, для ращения?) самомнения у трудновоспитуемых подростков. Обзывает нашу Майю Львовну непотребной женщиной, характеризует ее поведение как безнравственное и беззаконное, кавалера также критикует — и применяет все более и более жестокие, точные и асимметричные, как в политике говорится, выражения. Майке не откажешь в хладнокровии. Сперва она, разумеется, остолбенела, наподобие жены Лота, но, наглядевшись на учиненный дядюшкой погром Содома и Гоморры, снова ожила. Аккуратно вывела онемевшего приятеля в прихожую, подала ему рюкзак и кроссовки, закрыла за другом дверь, потом повернулась к дядюшке, который пристал, словно горчичник к боку, и не отлипал. Скрестив руки на груди и нахмурившись, она послушала Фенин монолог еще с минуту (телевизионщик бы понял, как это долго!), после чего влепила обличителю такую смачную пощечину, что было слышно на лестничной площадке. По крайней мере, так сказала маман.

Не знаю, как намеревался разошедшийся Феня восстанавливать свой авторитет, но ему это не удалось. В момент, когда он отнял руку от щеки и залился новой тирадой, которую по каналам официального телевидения можно было бы передать одним сплошным «бипом», вошла мамуля. Феня сдуру кинулся к ней, как к подкупленному арбитру — ты, мол, посмотри на эту… Она и посмотрела — долгим материнским взглядом. Потом пошла в гостиную, достала из шкафа чемодан, с которым приехало Фенино семейство и молча поставила перед родственником. Мы с отцом прибыли как раз в тот момент, когда Феня, надутый, сидел в комнате, а Нелли металась по квартире, что-то крича про сестринскую неблагодарность.

У себя в комнате я обнаружила Тину. Прямая и напряженная, она стояла, заложив руки за спину и таращилась в окно. Не смотрела, не любовалась, а именно таращилась. Я в жизни не видела более невидящего взгляда. Я потрогала ее за плечо:

Тин, что произошло?

Ничего особенного, — отчеканила кузина, — Папа наконец-то обрел чувство дома. И начал устанавливать свои порядки. Эту форму общения он применяет ко всем, едва привыкнет к новой обстановке. Сразу утрачивает всякое понятие о вежливости.

Ах, утра-а-ачивает! — изумилась я, — Оказывается, у дяди Фени имеется понятие вежливости. «Сэр, вы сэр? — Да, сэр!».22 Истинный джентльмен! Общаться с таким — высокая честь и ни с чем не сравнимое удовольствие…


22 Цитата из фильма, где Холмс и Ватсон были особами женского пола. В нем еще Екатерина Васильева играла. Названия не помним.


Ладно! — Тина повернулась ко мне, — Признаю. Мой отец хам и скотина. Ты это хотела услышать?

Нет. Не я. Это хочет услышать твой отец. Ему давно пора услышать нечто подобное. Потому что вы — ты и твоя мать — страшно его распустили.

Я и моя мать? — Тина не была удивлена. Просто в таких ситуациях полагается возражать или хотя бы демонстрировать недоумение.

Да, разумеется. Феня деспотичный, капризный и мелочный тип. Такие вечно требуют преклонения, им нужно внимание к каждому своему слову и похвалы для каждого своего шага. Если не держать деспота в руках, он подсядет на комплименты. И придется постоянно увеличивать дозы. Вам с матерью придется долго-долго лечить своего папочку. Может, ничего у вас не выйдет, и он никогда не соскочит, так и останется «комплиментарным наркоманом». А может, повезет…

Кому? Ему? Или маме? — Тина по-прежнему не проявляла никакого возмущения или изумления. Похоже, она все это про своего нервического папочку поняла давным-давно.

Тебе. В первую голову тебе.

Мы не продолжали этот разговор. Да и некогда было. Вошла мамуля и холодным голосом объявила нам, что завтра утром Феня, Нелли и Тина уезжают. Мы кивнули, но я особой радости не почувствовала, как ни старалась. А Майка даже шепнула мне потом: «Тинку жалко!» Да. Тинку-птичку жалко.

Это, честно говоря, нередкое явление — дети, потерявшие уважение к родителям. Можно принадлежать к одной семье, но не питать друг другу никаких положительных чувств. Почему-то большинство художественных произведений основано именно на этом предположении, а большинство документальных — на противоположном. Молодые, дескать, обязаны любить и почитать старших, а старшие — защищать, наставлять и поддерживать младших. Да ни хрена подобного. Мне вообще кажется: обязательства могут касаться действий — обязуюсь выплатить, обязуюсь поставить, обязуюсь посетить, обязуюсь отсидеть. Но не чувств! Как это звучит, ваще: «обязуюсь любить, обязуюсь уважать, обязуюсь быть благодарным»! Обрядовая формула, произнесенная перед алтарем — недаром при разводе о ней не вспоминают. А о содержимом брачного контракта — «обязуюсь уплатить, обязуюсь передать во владение, обязуюсь предоставить» — очень даже вспоминают!

Это смешно, но большинство людей путают последовательность действий и эмоций. Надо действовать так, чтобы вызвать соответствующие эмоции, которые, в свою очередь, вызовут действенную реакцию. Помощь и внимание старших — любовь и уважение младших — помощь и внимание старшим. И никакого короля Лира, грубияна и самодура почище Фени. Ну, у Лира есть оправдание — он жил во мраке средневековья, и его сознание не озаряла ни единая искра политкорректности. Вот он и не дожил до феминизма каких-то пятьсот с лишним лет. Или больше. А Феня дожил, да ни хрена не понял. А вместо этого выстроил броню между собой и дочерью — толщиной с ограду Синг-Синга. Вот Фенечке по подвигу и награда. Он для Тинки явно посторонний и неприятный человек. Ну что ж, бывает, бывает. Авось через годик Тина приедет поступать в институт, тут-то мы с Майкой ее и реабилитируем! Там явно есть над чем поработать. А сразу-то и не скажешь!

Через недельку после отбытия надоевших гостей все утряслось. И мы перестали морщиться и оглядываться по сторонам, точно боясь, что из-за шкафа на нас ринется призрак Фени, замерзшего у нашего негостеприимного порога в темную, холодную ночь — а вернее, в жаркий июльский полдень. Я набралась храбрости и спросила мать, как это она решилась прогнать сестру, хоть и двоюродную? А она ответила, что решение назревало давно. И не выкини Феня свой уникальный номер, ничего бы это не изменило. Все равно отношения с Нелли, длившиеся сорок лет, развивались-развивались, пока не начали деградировать. А все, что деградирует, надо оставлять за бортом — иначе у тебя не сохранится даже приятных воспоминаний. Или ничего, кроме воспоминаний. Причем вовсе не обязательно приятных.

— Отношения надо рвать, пока они не превратились в узы в прямом смысле слова, — грустно улыбнулась маман, — Как ни жалко, как ни страшно. Нет повести печальнее на свете, чем повесть об утраченных иллюзиях.