ДРАМА В БЕЧЕВИНКЕ

На северо-западе Вологодской области расположился уютно Белозерск. На Белом озере. Отсюда до придорожной деревушки Бечевинка – сорок семь километров.

Здесь убили председателя колхоза. В собственном доме.

Случись это более полувека назад, каждый школьник объяснил бы – коллективизация, враги... А теперь?

Первый раз Николая Шипунова судили за драку – пустил в ход нож. Не Николай еще даже, а Коля – было ему тогда пятнадцать, и жил он в Череповце. Срок свой – пять лет – отбыл день в день. На свободе, всего через полтора месяца, снова пьяный, ударил ножом человека. При задержании оказал сопротивление работнику милиции. Восемь лет отсидел снова – день в день. Вернулся уже в Бечевинку, к матери.

Отпущен он был под строгий административный надзор Белозерской районной милиции. Все просто, система далеко не новая, в былые века даже при негласном надзоре знали о подопечном все: когда просыпается, что читает, с кем и какую ведет переписку. А уж о гласном надзоре и говорить нечего – знали, какие сны видит.

Надзор за Шипуновым был возложен на участкового милиционера Васюкова – тоже Николая, к нему на регистрацию поднадзорный обязан был являться каждый понедельник. Шипунов только глянул на своего тезку, улыбнулся девчатам:

– Я вашего Анискина в снег закопаю.

И правда, Васюков ничто перед Шипуновым, хоть и молодой, но рыхлый какой-то. А Шипунов – ас.

Участковый Васюков ездить в Бечевинку на мотоцикле за двадцать километров от дома – отмечать по понедельникам поднадзорного Шипунова – посчитал обузой: исполком сельского Совета присмотрит.

После долгого заключения трудно привыкать к свободе. Случается, освободившийся рецидивист просится обратно в колонию. Там он все знает, там – все понятно, здесь – все позабыл, от всего отвык. Едет домой – с мешков не слезает, кругом чемоданы на вокзале, хозяев не видно – ему странно: никто не ворует. Один такой побродил день по городу, пришел к начальнику милиции: «Отправьте обратно в колонию, я здесь не могу». Начальник отвечает: «И я не могу: не за что». Начальник ему: «товарищ», а тот в ответ: «гражданин». Утром рано разбил витрину в универмаге: «Теперь можете?»

Николай Шипунов пробыл в заключении с пятнадцати до двадцати восьми лет, то есть вся жизнь – колонии и тюрьмы. Ушел мальчишкой, вернулся уставший, злой, заматерелый.

– Ты уж, Колюня, больше туда не попадай,– сказала ему мать.

– Не бойся.

В Бечевинке начал честно привыкать к свободе. Не пил, одевался подчеркнуто аккуратно. Мать почувствовала поддержку – Коля починил обе электроплитки, чайник, патефон. Заготовил на зиму дрова. Наметил крылечко сделать, навес к нему, крышу починить, забор поставить. Характера, правда, не хватало, не мог долго на одном месте, поколет-поколет те же дрова, не закончит – убежит. А если что не получается – вовсе бросает.

Вроде как все, но – нет, выдавал себя: дерганый был, настороженный, любой шорох, чужой звук – он резко, хищно разворачивался, незнакомый человек на дороге – он уходил в сторону. Сны-то ему, видно, снились старые.

А надзора никакого и не было: участковый Васюков его вниманием не удосужил, а отмечаться в сельсовете по понедельникам нетрудно. Пришел во вторник – тоже отметили. Уехал в Череповец к друзьям раз, другой – вовсе не отмечался, и тоже тихо. А однажды пришел в сельсовет пьяненький, расписался – ни звука.

И при эдакой-то свободе Николай Шипунов еще держался, еще устроился на работу в Белозерский лесопункт – валил лес. Поработал две с половиной недели (и неплохо, втянулся, с азартом), потом бросил. И никто не спросил: что, почему? То ли действительно заболел, то ли надоело. На работу снова собрался через две недели. Рано утром уже в автобусе Шипунова встретил бригадир Саша Хоменко: «Ты что, Коля, на работу? Не допущу, пиши объяснительную начальству». Шипунов покорно вышел.

Председателя колхоза Степанова он попросил отправить его на курсы шоферов. «Шофера нам не нужны, а вот трактор тебе дадим, но сначала поработай разнорабочим». На том и сошлись.

И в это время на Шипунова свалились с неба деньги, для деревни – большие, больше тысячи рублей: в Череповце продали их старый дом.

Я пытаюсь поразмыслить: для человека со столь изломанной судьбой не слишком ли велико искушение, испытание свободой, когда полно денег, можно пить и не работать?

Короче, продержавшись два месяца, он сломался, стал пить. События развивались в прискорбной последовательности. На автобусной остановке посреди деревни Шипунов ударил пенсионера – просто так, словом не обмолвились. Ударил колхозного газосварщика. Остановилось попутное такси, он и на шофера кинулся. Дрался лихо: в прыжке бил в грудь двумя ногами – сбивал, как срезал. Зверь. Ходил всегда в перчатках, нигде их не снимал: в правой перчатке всегда носил нож – узкий, заточенный с двух сторон. Как-то вечером у выхода из клуба приставил нож к груди заведующему мастерскими. Тот в темноте узнал Шипунова: «Коля, мы ведь когда то работали вместе». Шипунов вынул второй нож, покрутил. Убрал оба. «Ладно, дядя Петя, тебя не трону».

Деревенька маленькая – семьдесят шесть дворов, он быстро стал хозяином. «Потерпевших» пройдет потом по делу более десятка, кого не тронул – того запугал. В магазине водку ему давали без очереди – вначале продавщица отказала было, но он пригрозил: «Голову сверну, назад смотреть будешь». Из столовой работницы уходили домой, только когда его не было поблизости. Терроризировал всю деревню.

В Доме культуры Шипунов познакомился с молоденькой заведующей больницей Галиной Силиной, попросил у нее таблеток. Она отказала. Вместе с подружкой, фельдшером Мариной Шаховой, Галя занимала комнатенку в двухэтажном деревянном доме при больнице, Шипунов стал заявляться к ним вечером, за полночь. Садился, руки в перчатках – на стол, молчал.

– Раздевайся, Коля, чаю хочешь? – старались быть приветливы.

Он молчал по-прежнему. Когда бывал в хорошем настроении, шутил: Галя сидела, работала, а он подставлял к ее спине нож и ладонью похлопывал по рукоятке, делал вид, что вколачивает.

– Меня на зоне все боялись,– говорил с улыбкой.

Иногда сидел до утра, и они шли в больницу без сна.

Пытались запирать надежно обе двери – наружную, с улицы, и свою, на втором этаже, однако все замки, крюки, засовы он отпирал, снимал играючи.

Галя пробовала ночевать в больнице. Он заявлялся туда хозяином, проверял кабинеты, заходил в палаты, приводя больных в трепет – пьяный, короткая стрижка, глаза безумные. Когда бывал лют, чернел на глазах. Однажды забаррикадировали входную дверь, успокоились, и вдруг поздно вечером в коридоре – Шипунов! Раму оконную выставил, опять вставил – и никаких следов.

– Вы лучше не запирайтесь,– посоветовал угрюмо.

Девятнадцатилетнюю девочку деревня оставила с ним один на один. Соседи ее, муж и жена Рыбасы, пьянствовали вместе с Шипуновым и часто сами отпирали ему наружную дверь. Надежда Рыбас (ее уволили с работы за пьянство) следила, куда ушли девочки, и сообщала об этом Шипунову. Может быть, что-то недопонимала? Да нет, вот ее показания на следствии: «Я не раз слышала из-за стенки, когда Галя в комнате кричала: «Ну, режь, режь!» – я думаю, что он угрожал ей ножом».

Однажды, не выдержав, Галя решилась дать отпор, влепила Шипунову пощечину и получила в ответ тяжелейший удар.

Дело шло к развязке.

Вас, читатель, конечно же волнует: куда смотрели исполком, колхозные дружинники, куда исчез на эти три с половиной месяца участковый милиционер Васюков? А меня еще и другое волнует: куда подевались обыкновенные деревенские мужики? В любой уважающей себя деревне они всегда, испокон веков, сами наводили порядок.

Шипунов понял: Васюков с ним связываться не хочет, сельский Совет – тоже, значит, и здесь, на свободе, закон – для слабых, а сильный всегда прав. Когда газосварщик Петр Семенов (он занимался в армии борьбой) дал Шипунову отпор, Шипунов первый же протянул ему руку. Нет, не испугался – Шипунов не боялся никого, Семенова он мог подкараулить с ножом в любой вечер, просто он уважал силу!

Жаль, конечно, что только за себя решился постоять колхозный газосварщик.

Председатель исполкома сельского Совета Татьяна Иванова – молодая женщина с милой улыбкой (это ей лично Васюков вопреки закону перепоручил надзор за Шипуновым). Ну, хорошо, пусть бы не надзор, пусть бы хоть один раз, единственный поговорила с Шипуновым, пригласила его в сельский Совет, не помогло бы – обратилась в райотдел милиции. Хоть бы один раз!

– Я... не знала, что он так себя ведет.

События происходят не просто на территории сельсовета, не просто в одной деревне. Дом Шипунова как раз напротив исполкома – окна в окна. А мать Шипунова работает – где бы вы думали? – в исполкоме же, уборщицей.

Что там говорить, Ивановой лично столько жаловались на Шипунова. Медсестра больницы Люба Касаткина дважды к ней ходила. Несколько раз предупреждала Иванову и Антонина Васильевна Смирнова – конюх и завхоз больницы:

– Смотрите, не опоздайте, он мелочиться не будет, с головы начнет.

Когда Смирнова предупреждала председателя исполкома, то думала не только об односельчанах, она думала и о Шипунове. Они познакомились неожиданно. Антонина Васильевна принесла в дом, где жили Галя с Мариной, новые выкованные крюки и скобы – запирать от Шипунова дверь. Пришла, ругается: «Окаянный!..» Видит вдруг: Рыбас Надежда смотрит с ужасом в угол, мимо нее. Оглянулась – коротко стриженный парень. «А вы кто ж будете?» «Коля»,– ответил мирно. «С Горки?» – «Нет, бечевинский». «Таких я не видала». – «Я Шипунов». – «Что ж, очень приятно познакомиться». Когда она встречала его потом в деревне, каждый раз спрашивала: «Что, Коля, как дела?» – «Учиться, тетя Тоня, наверное, пойду на шофера». – «Что ж, хорошее дело». В другой раз сказала: «Жениться бы тебе надо, Коля». – «Да не на ком». Подумал, добавил: «Успею, все впереди».

Антонину Васильевну я встретил на конюшне. Темнело, она запрягала мерина, торопилась домой:

– Мне долго ехать, он же старый, мериненко! Воды еще дома навозить, дров набрать, печку затопить. Я ведь не здесь, в Малютино живу. Там народ другой, тот край хороший – Стюнино, Филяево, Коровино. Мне когда что-то здесь надо для больницы – трубу прочистить или еще что, я к тем обращаюсь, тут без бутылки не допросишься. По дороге подвезут и то за бутылку. Там и пьют поменьше.

Вспомнив Шипунова, сказала:

– Почему все так? Раньше с поля поздно домой придешь, усталая, хлеба поесть едва успеешь, платьице штапельное стряхнула на ветру, и только за ворота вышла – справа гармонь, слева гармонь. А теперь?

– Что же, гармонистов не осталось, в город уехали?

– Да есть, только гармонь на бутылку сменяли. Вот так ходим, аукаемся, а людей-то нет. Шипунов-то чужой всем был. Иначе, как бандитом, и не называли. «Этот-то бандит опять девчонок гонял». А ведь он тоже наш сын...

До убийства оставались сутки. Вечность, если иметь в виду возможности остановить руку с ножом.

19 января утром Галя приехала в Белозерск и сразу после пятиминутки зашла в кабинет главврача центральной районной больницы Даниленко. Расплакалась, сказала, что хочет уезжать из Бечевинки. Даниленко тут же пошел с ней к начальнику райотдела милиции. Когда поднимались по лестнице, она (шла сзади) вдруг оттолкнула Даниленко и кинулась наверх: «Он здесь». Главврач обернулся и увидел мужчину в синей болоньевой куртке, тот зловеще подмигнул Даниленко. Цитирую далее показания главврача на следствии:

«Как только мы зашли в кабинет начальника милиции Сысоева, я ему сказал, что Шипунов находится в райотделе и его необходимо срочно взять. Сысоев сразу же позвонил дежурному по райотделу капитану Васильеву и сказал ему, чтобы тот задержал Шипунова. Я спустился вниз и попросил дополнительно какого-то участкового, чтобы помогли взять Шипунова. Васильев вышел на крыльцо, а я ему стал показывать на Шипунова, который стоял с каким-то парнем. Шипунов не спеша стал уходить, а Васильев вернулся в дежурную часть. Тогда я снова поднялся к Сысоеву и сказал, что Шипунова не забирают. Сысоев посмотрел в окно и увидел, что действительно Шипунов удаляется от райотдела в сторону аптеки. Тогда Сысоев вновь позвонил дежурному и уже довольно грубо приказал, чтобы он выполнил его приказание немедленно. Тогда Васильев вышел вновь и медленно пошел в сторону аптеки. Примерно через пять минут он возвратился один...

Затем Сысоев попросил Силину написать заявление. Он позвонил в Бечевинку председателю колхоза Степанову, тот ответил: Шипунов не работает, ходит с ножом, его уже давно надо забрать. Перед тем как уехать, Сысоев подходил к следователю капитану Сметанникову и сказал, что необходимо выехать в Бечевинку и забрать там Шипунова. Сметанников ответил, что не видит в этом необходимости, и не поехал».

В этот день начальник райотдела милиции дал еще задание и Васюкову – задержать своего подшефного. Тот не пошевелил пальцем.

Галя осталась ночевать в Белозерске. Пожалуй, это спасло ее. На второй день, роковое 20 января, Шипунов, уже поостывший, но все еще черный, пришел к ней на работу: «Заявление на меня написала? Ну что ж, в шесть вечера я приду».

Пришел, не опоздал, приставил к горлу нож: «Одевайся». В лабораторию вошла Люба Касаткина, пыталась помочь: «Галя, пойдем дай лекарства». Он кинулся к ней, она загородилась, он попал ножом в руку. Больничка маленькая, на 15 больных, из медперсонала – один мужчина, молодой врач Вячеслав Лазурин, он-то и испугался больше всех. В коридоре стоял телефон, нужно было снять трубку и срочно позвонить в милицию, но все – и сотрудники, и больные – были словно парализованы: под ножом – заведующая, а к телефону ноги не идут. Текли долгие минуты.

В палате лежал колхозный бригадир Анатолий Дмитриевич Уханов. Он уже почти не ходил, он умирал – у него был рак, но тут поднялся, держась за стенку, добрался до телефона и позвонил в Белозерск, в районную милицию. Дежурный капитан Аралов, видимо, задавал лишние вопросы, потому что Уханов занервничал: «Да хотя бы и любовница, какое это имеет значение». Сил на выяснение у него уже не оставалось. Отдохнув, позвонил председателю колхоза Степанову: «Заведующую сейчас убьют, если уже не убили».

Приехала «скорая», Люба от всякой помощи отказалась (руку ей зашили позже) до тех пор, пока не выяснится, что с заведующей. Цепочка медперсонала осторожно двинулась к лаборатории, единственный мужчина Лазурин взял в руки топор и пристроился последним. Ни Гали, ни Шипунова в лаборатории уже давно не было. Он увел ее к себе домой.

Шипунов вел ее через всю деревню – под ножом, вел как заложницу («Если приедет милиция, я тебя убиваю»). Неужели никто не попался им навстречу? Попались, они встретили по дороге – вот уж действительно ирония судьбы – председателя и секретаря исполкома сельсовета. Допускаю, что ни Иванова, ни Яскунова ножа не заметили, все равно – странная пара: она впереди с обреченным видом, и чуть сзади – он.

До трагедии оставалось еще целых два с половиной часа,

Конечно, жаль, что Лазурин, молодой парень, так повел себя. Даже не знаю, можно ли требовать от него смелости? Но дальше пойдет речь о людях, от которых смелости требовать должно.

После долгих (и лишних) телефонных переговоров Белозерский райотдел милиции снарядил наконец в Бечевинку оперативную группу. Поначалу собрался ехать зам. начальника капитан Шилов, но внизу его уже ждал знакомый, укорил: «За каждым пьяным сам будешь гоняться?» Шилов ушел, а в Бечевинку отправили вместе с шофером Тимофеевым двух молодых милиционеров Жихаря и Комелькова, оба не прошли даже первоначальную подготовку и поэтому оружия не имели. Оперативная милицейская машина стояла у подъезда незаправленная, они еще завернули на бензоколонку. Далее, как и велено было, заехали на полпути за Васюковым. Тот был дома, изрядно выпивши, за оружием возвращаться в райотдел не захотел. Так и поехали...

Шипунов сидел дома с приятелем, пил (Галя с его матерью была в соседней комнате). Когда распахнулась дверь и вошли трое милиционеров, от одного из которых разило водкой, Шипунов метнулся в комнату за ножом, а Галя, оттолкнув милиционеров, кинулась из избы. На выходе ей подставил ножку Комельков (думал, что это Шипунов), и она упала. Милиционеры, увидев нож, тоже кинулись бежать, опрокидывая друг друга.

В деревне десятки охотников, могли бы взять ружье да просто дрык бы в заборе вырвали. Или хоть позвонили бы из любого телефона в райотдел – нет, не догадались. Вскочили в машину, уехали.

Вот теперь Шипунов, распаленный, почувствовал себя единственным хозяином в деревне. Кто еще, если не он? Ах, да – Степанов! Всю жизнь в деревне – вокруг него. Враг. Это он, Степанов, не доверяет ему, Шипунову, ни автомашину, ни трактор направил в разнорабочие.

О жертве обычно принято вспоминать самое доброе. Как будто человека злого можно лишать жизни, как будто Степанова, будь он посредственным председателем колхоза, было бы не жаль. Но Степанов действительно был одним из лучших в области руководителей колхозов, авторитетнейшим человеком, добрым и любимым всеми (к нему за советом ходили домой в любой час). Я пишу об этом, чтобы подчеркнуть, что в данном случае силе противостояла сила. Когда Степанов в 1967 году возглавил колхоз «Авангард», хозяйство было одним из отстающих в районе, он вывел его в передовые, при нем выросли ясли, школа, ферма, Дом культуры, появилась целая новая улица с каменными жилыми домами (при жизни председателя ее прозвали улицей Степанова). Короче, Шипунов выбор сделал не случайный. С ножом в одной руке и с топором в другой он – в одном свитере, без пальто, в середине суровой вологодской зимы – шел к председательскому дому.

Когда около девяти вечера раздался стук в дверь, Нина Ивановна успела крикнуть мужу, вышедшему в сени: «Не открывай, спроси кто!»

Открыл. Прямо на пороге, у входа в сени, Шипунов ударил председателя ножом в грудь, как в дерево. Попал в сердце. Жена, услышав стон, выскочила, увидела, как муж закрывает дверь, а кто-то снаружи пытается ее открыть. Она помогла ему, вместе привязали дверь за ручку веревкой, и он улыбнулся, порадовался, что все так удачно обошлось. Дома он встал посреди комнаты и не знал, что делать. Пошел в кухню, вернулся обратно – к зеркалу, лицо стало серым. Она потом поняла, почему муж молчал: он уже начинал сознавать, что произошло, но боялся ее напугать. «Позови «скорую»...» Под рубашкой она увидела лишь маленькую, без единой капли крови, царапинку, но тоже все поняла: долго работала в больнице санитарным фельдшером – умирающих повидала всяких. «Это ерунда, Женя, царапина, все сделаем».

Сейчас ей кажется, что он жил полчаса, на самом деле – минуты две-три.

Шипунов от Степановых пошел в Дом культуры, по дороге встретил механика Бориса Погодина, сказал, что только что убил председателя, вытер о его плечо кровь с ножа. Из Дома культуры он позвонил дежурному райотдела милиции. Уже мчались из Вологды и Череповца навстречу друг другу – к Бечевинке наряды машин, вооруженные автоматами, с овчарками, уже собирались ловить его в окрестных лесах, и вдруг–звонок:

– Это Шипунов! Что же мало людей прислали? Я сажусь в машину и уезжаю.

Дежурный от такой лихости потерял дар речи.

Таня Титова, художественный руководитель Дома культуры: «Я сижу в кинозале, у входа, смотрю фильм. Распахиваетси дверь, и в освещенном проеме – Шипунов с топором и ножом. Приказывает мне: «Вставай, веди к себе».

Он взял новую заложницу.

Обычно преступника обнаруживает старший по званию в плохих фильмах и книгах. Но тут так и было. Шипунова, может быть, долго бы еще искали, но в Бечевинку выехал начальник УВД Вологодской области. Именно он и определил местонахождение Шипунова.

В шесть утра его взяли.

Выездное судебное заседание открылось в Бечевинке ровно через полгода после преступления – 20 июля 1983 года.

Молодой врач Лазурин, проходивший в Бечевинке преддипломную практику, уже вернулся в Ярославль, ему слали повестки, но он еще раз струсил, не приехал. Милиционер Васюков не явился по неизвестной причине, дружок Шипунова – пьяница Лебедев – уже лечился в ЛТП. Газосварщика Семенова и в первый, а во второй день удаляли из зала – был пьян. Не явилась Н. Рыбас, соседка Силиной и Шаховой, немало помогавшая Шипунову.

Это все «пострадавшие» или «свидетели». Но и без них суд состоялся. Те, кто был в зале,– униженная, запуганная, забитая (в прямом смысле) Бечевинка,– все дружно требовали высшей меры. Особенно хорошо говорила председатель исполкома сельского Совета Иванова. Она говорила складно, блоками. Блок о Конституции: «Каждый советский гражданин живет по законам. Основным Законом нашей жизни является Конституция СССР. Конституция СССР берет под защиту каждого советского человека, дает право на труд, на отдых, на социальное обеспечение. Для подавляющего большинства советских людей Конституция стала действительно Основным Законом. Но...» Далее блок – о Шипунове: «Среди вас нашелся один, для которого не существовало Закона Советской Конституции,– это Шипунов... Отбывая наказание, Шипунов не исправился... Он без причины не ходит на работу... в пьяном виде нарушает правила советского общежития. И в конце концов он совершает пьяное преступление. Я от себя лично и от избирателей сельсовета прошу судейскую коллегию (цитирую дословно – «судейскую») о применении к Шипунову исключительной меры наказания».

И общественный обвинитель, и прокурор требовали этой меры – и зал дружно аплодировал. Председательствующий вынужден был сделать замечание: «Это не концерт!» И все-таки, когда объявили приговор – к расстрелу! – зал снова дружно зааплодировал.

Только конюх Антонина Васильевна Смирнова не аплодировала. «А мы разве не виноваты. Аукаемся, а людей-то нет».

Двое детей председателя колхоза Степанова остались сиротами: Тане – десять лет, Ире – пять. Накануне похорон к ним в дом шел народ, и Ира сказала: «Если так много людей – неужели папа умрет?»

Аукаемся..

Нина Ивановна и сама не сразу осознала, что произошло. Она отнесла паспорт мужа, потом военный билет. А когда понесла сдавать партийный билет, поняла вдруг: Жени больше нет.

Похоронили Степанова хорошо. Могила его – у самого входа на кладбище, на виду. На могиле – букет хлебных колосьев, первые колосья первой, без него, августовской жатвы. И рядом – гроздья яркой красной калины, не потерявшей цвет.

Рядом – еще свежий холм. Здесь, по соседству, лежит колхозный бригадир Уханов, скончавшийся от рака. Он только на три месяца и пережил своего друга, председателя.

Ругать милицию сейчас уже не время, меры, как говорят в таких случаях, приняты. Через день после ЧП состоялось внеочередное заседание коллегии УВД облисполкома. Начальнику Белозерского райотдела милиции подполковнику Сысоеву оставалось «до выслуги» всего несколько месяцев, однако, несмотря на все его просьбы, обещания, заверения, из органов внутренних дел он был уволен. Освобождены от занимаемых должностей, привлечены к строгой дисциплинарной ответственности ряд сотрудников райотдела и УВД облисполкома. Васюкова судили: за преступную халатность он был приговорен к году исправительных работ.

Белозерский райотдел возглавил капитан милиции А. Бакланов – молодой, энергичный. С его приходом подскочили показатели преступности, правонарушений – это понятно: ни один факт правонарушения не остается без внимания. По любому поводу к начальнику можно зайти и получить поддержку. «Главное, надо сейчас вернуть милиции авторитет»,– так он считает.

Новый начальник повел решительную борьбу с пьянством. Сейчас надо уже не ругать милицию, а помочь ей. Но как?

Мне удалось познакомиться с уникальной перепиской райотдела милиции с райисполкомом. Вот райисполком шлет распоряжение:

«В связи с нереализованными товарными запасами водочных изделий разрешить их продажу с 16 по 30 июня в магазине № 21 во улице Свобода. Зам. пред. райисполкома Н. Попов». В ответ, на второй день, милиция шлет в райисполком суточную информацию: «Доставлены в дежурную часть РОВД 1. Шершнев Н. Н. – пьяный находился у магазина на улице Свобода. Наложен штраф 15 руб. 2. Никифоров В. Б.– пьяный находился в гост. «Русь». Предупрежден. 3. Карпуничев В. И.– пьяный оправлялся по-легкому в кафе...» И так далее, список большой. Следующее распоряжение райисполкома: «В связи с нереализованными товарными запасами водочных изделий разрешить...» В ответ, этим же числом, милиция шлет суточную информацию: «1. Занин Д. И. – пьяный учинил мелкое хулиганство. 2. Романов Г. С. – пьяный управлял автомашиной. 3. Казаков Г. А. – пьяный был на земснаряде...» И т. д. и т. п.

Истоки распоряжений просты. «В связи с тем, что по отделению ОРСа недовыполнение общего плана товарооборота за 9 месяцев составило 80 тыс. рублей, разрешить в магазине № 21 продажу водки до 31 декабря...» Отдельным распоряжением заместитель председателя райисполкома обязывает магазины продать в майские праздники 250 «залежавшихся», нереализованных ящиков водки. Люди говорят – не надо, не хотим. Зампред говорит – надо, план горит. Человек говорит – я выпил, мне хватит, а зампред говорит – пей еще. В Белозерске – где-то около 3500 семей. Получалось, за два дня праздников они должны были выпить 5000 бутылок водки!

Эти цифры и факты относятся к месяцам, предшествующим трагедии в Белозерском районе. Спустя несколько недель после убийства в Бечевнике райисполком принимает уже масштабное решение: «Разрешить повсеместно на территории района торговлю всеми видами алкогольных напитков в понедельник с 11 до 19 часов (раньше это было запрещено.– Э. П.). Торговлю вином виноградным, плодово-ягодным (в просторечии – бормотуха, или плодово-выгодная.– Э. П.), шампанским, коньяком проводить с 11 до 21 часа (раньше было – до 19.– Э. П.) во все дни недели. Разрешить общепиту продажу сухих виноградных вин в пивном баре по Ул. Комсомольская. Предложить райпотребсоюзу определить дополнительный павильон по продаже виноградных, плодово-ягодных, шампанских вин и коньяка во все дни недели с 11 до 21 часа. Пред. райисполкома Грузинский М. Ф.».

Неужели председатель сам, лично принимает такие отчаянные решения? Нет, конечно: «Во исполнение решения облисполкома № 181 от 28.03.83 года». С решением № 181 я тоже, естественно, ознакомился, все то же, только масштабнее – «повсеместно на территории области». Против этого решения были заместитель председателя облисполкома, возглавляющий комиссию по борьбе с пьянством, заведующий облоно и, конечно, начальник УВД (он даже письменно объяснил свое категорическое возражение). Не помогло.

...15 февраля 1984 года в Доме культуры Бечевинки проходило колхозное собрание – подводились итоги прошедшего года. А в начале февраля облисполком, идя навстречу пожеланиям тружеников, принял решение переименовать колхоз «Авангард» в колхоз имени Степанова. Был, безусловно был на собрании повод поговорить – помимо всего прочего – и о пьянстве, о том, к каким трагедиям оно может привести и приводит.

Но что это? Магазин (он как раз напротив Дома культуры), обычно дающий дневную выручку 300 рублей, в день собрания выручил 701 рубль 40 копеек! Плохо, когда пьют, еще хуже, когда опохмеляются,– 16, 17 и 18 февраля выручка соответственно составила уже 1002, 1002 и 1100 рублей.

Кстати, имя Степанова на том собрании даже не упомянули. Оказывается, о решении облисполкома ни в районе, ни тем более в Бечевинке не знали. Директивы области о расширении продажи водки подхватываются на местах моментально, а о переименовании колхоза Нине Ивановне Степановой сообщили – первой в деревне – лишь спустя более половины месяца. Ей позвонил председатель... соседнего колхоза, который соревнуется с «Авангардом».

Но надо назвать, наверное, секретаря парткома колхоза, в котором опохмелялись после собрания три дня. Иванова Татьяна Павловна – бывший председатель исполкома сельского Совета, которая так правильно умеет говорить. После гибели Степанова ее повысили, прежде получала 140 рублей, теперь 220.

Человек хуже зверя, когда он – зверь. Шипунову оправдания нет, но я пытаюсь хоть как-то понять, объяснить самому себе, как все это могло случиться. Как могло случиться, что сильное, могучее государство отказалось от перевоспитания этого человека. Зверь? Но ведь он не родился зверем, ведь в утробе матери он не был зверем? Он мог родиться глупым или умным, сильным или слабым, больным или здоровым, мог родиться жадным, пусть – злым, пусть был предрасположен к чему-то. Но он был маленьким, невинным человеком и потом, дальше жил среди нас. И если человек уходит от нас в расцвете сил и здоровья, разве и мы не имеем отношения к этому? Мы и зверя, хищника с вековыми инстинктами, научились ставить на задние лапы, он берет корм из наших рук.

Если сегодня, сейчас мы не возьмем часть вины на себя, не разберемся до конца – как все это могло случиться,– завтра в другой деревне, другой Шипунов появится и станет хозяином.

В Бечевинке меня спрашивал чуть не каждый:

– А его точно расстреляют?

– А убежать он не сможет?

– Где справедливость, Степанова уже больше года как нет, а убийца жив?

И правда, тень его еще витает здесь, и дом его многие обходят. Я в этом доме сидел долго. Спросил мать Шипунова – тоже Нина Ивановна,– как ей в селе, как относятся хоть к ней-то.

– Поодиночке-то – хорошо, а как все вместе-то – плохо.

Досталось ей в жизни. «Три девки у меня, всех надо было отдать. Всех и отдала, запасов-то никаких. А Коля...»

Николай был младший в семье, единственный заступник – за бабушку, за мать, за всех сестер. Отец пил по-черному, бил нещадно всех. Однажды он стал душить мать, и Николай, схватив топор, ударил отца по плечу – выше не достал. Было ему тогда двенадцать лет. В другой раз вступился за бабушку – ударил отца поленом по ногам. Один раз отец запер их всех, а дом поджег, они разбили окна, Коля вылез последним (сестра порезалась, крови натекло целый валенок). В тот страшный день он побежал за помощью... в милицию.

Я рассматриваю его детские фотографии – вот он на крыше дома, с одноклассниками, на детском велосипеде – всюду улыбается. А вот повзрослев – забрался на дерево, вот еще взрослее. Я всматриваюсь в лицо, пытаюсь мысленно вставить в его руку нож – нет, никак не сходится, нож выпадает.

– Он маленький-то был, дак больше всего уколов боялся. Болел много, врачи придут, дак он под кровать спрячется.

Отец в конце концов покончил с собой – пьяный. Теперь у последней черты – сын. На наших глазах происходит вырождение семьи.

...Я возвращался от Нины Ивановны Шипуновой в час ночи. Неуютно в деревне. Темнота – как чернила. На небе видно все, до мелкой звездной пыли. Прямо над головой, вытянувшись как раз вдоль деревенской улицы, висела Большая Медведица. По этой улице вел Шипунов под ножом Галину.

– Скажите, Колюни-то больше нет? – Нина Ивановна плакала.– Раз чужой человек в деревне и ко мне зашел, дак уж нет, наверное, его?

Жив, пока жив...– Я не обманывал мать. Тогда, недавно, так и было. Что сейчас – не знаю.

Июль, 1984 г.