ВСПОМНИЛ ИМЯ СВОЕ

Другой такой судьбы, наверное, нет. Подобное воскресение возможно разве что в старой сказке: «В некотором царстве, в некотором государстве...»

У нас, однако, адрес вполне конкретный и не самый дальний: Вологодская сторона, а точнее, северо-восточная земля ее – здесь, на оконечности, разместился чудный деревянный городок Никольск. И избушки, и дома – все сплошь дерево, и тротуары тоже – мосточки деревянные, так легко и вольно идти по ним, куда ни пойди – все словно под гору.

Целомудренные края здешние, заслоненные и оберегаемые густыми лесами, топкими болотами, холодными и чистыми реками и озерами, не были ни тронуты, ни потревожены вражьими набегами и нашествиями. Тишина вокруг – вековая.

Здесь, в неярком, застенчивом северном пейзаже, в особенности открывается «природы русской чистая душа». Такая отрада во всем, и такой покой, и такое ощущение жизни.

Отсюда, от Никольска то есть, если шагать не по пыльной дороге, а напрямик, через поля, перелески и овраги, четыре версты приведут в запустелую, неприбранную деревеньку Коныгино. Как раз здесь и жил-был крестьянский сын Михаил Смолин.

Как почти всякий сын в деревенской многодетной семье, работал он много, и работал в охотку – ив поле, и по дому. Как все мужчины – рыбачил и охотился. А еще – гармонист был отменный, а поскольку с гармонями в те годы было трудно, он своей тальянкой гордился.

Трижды подстерегал рок Михаила Смолина. Подростком пилил он с Борисом, братом, огромную, до небес, осину, и повалилась она против всякого закона прямо на Михаила. Просто чудо, что коснулась она соседних молодых ветвей, и он успел отскочить. В другой раз, уже после учебы в речном училище, он плавал по северным рекам, на чужой одинокой пристани его чуть не убили – почти убили – хулиганы. Три месяца лежал он в Архангельской областной психиатрической больнице, выжил, выкарабкался.

В 1936 году Михаила призвали в армию. Домой вернуться уже не довелось, задержался в Ленинграде. Отсюда перед самой войной и написал матери, что, мол, все хорошо, жив-здоров, работает на заводе. Еще написал, что собрался жениться,– Варя, коныгинская землячка, тоже здесь, в Ленинграде,– приехала учиться.

Война все спутала. Вторая мобилизация была скорой, неожиданной, он зашел к Варе, простился, оставил два костюма, новых, неношеных, и гармонь.

А все-таки повидала еще мать сына. В сорок третьем из блокадного Ленинграда исхудавшего Михаила отправили на десять дней домой на поправку. Бориса не застал – воевал старший брат. Прасковья Петровна, души не чая в младшем сыне, вздыхала, глядя на него:

– Ходить не может, так и валится. Как же жить-то будешь?

Через десять дней Михаил ушел из деревни, словно в воду канул.

Злой рок подстерег его в третий раз Прасковья Петровна получила извещение, что сын ее, Михаил Смолин, пропал без вести. Ни Красный Крест, ни другие организации, куда ей советовали обратиться, ничем не помогли ей. Она бережно хранила благодарность командира части, в которой до войны служил Михаил, вспоминала, какой был кроткий и совестливый у нее сын, и никак не могла поверить, что он убит.

Послевоенная жизнь матери была недолгой, она умерла в 1950 году. До последних дней своих получала пенсию за погибшего сына.

Неизвестный солдат давно стал символом павших, их собирательным именем. Но тут – другой случай.

В самой середине войны, после жестокой бомбежки, солдат был тяжело контужен – напрочь забыл и родство свое, и имя, и век, в который живет. В небытие, словно одушевленный предмет, он пребывал в госпиталях и больницах – месяцы, годы, десятилетия. Если точно – тридцать пять лет! Из них около тридцати живой солдат был Неизвестным.

Последние семнадцать лет он пролежал в Кувшиновской больнице, под Вологдой. Это были уже не самые худшие годы солдата, некоторые страницы истории болезни можно даже огласить. «В контакт ни с кем не вступает. Целыми днями стоит в столовой в одной позе. Мышление разорванное. На вопросы отвечает не по существу, прислушивается к чему-то, полон бредовых переживаний». «Жалуется на беспричинное чувство страха, на головные боли. Дезориентирован. Контакту мало доступен, ни с кем не общается. Сидит неподвижно, безучастен ко всему. Прислушивается к чему-то. Погружен в мир своих переживаний».

Перевернем несколько десятков страниц, пропустим полтора десятка лет жизни. «Спокоен. Бредовых идей активно не высказывал. Контакт с больными формальный». (А все-таки уже есть контакт!) «В месте пребывания и во времени ориентируется неточно». (А все-таки частично уже ориентируется!) «Контакту доступен».

Эти записи только в малой мере помогут понять, чего стоила человеку его собственная жизнь. И все эти годы рядом с ним была Раиса Геннадиевна Варакина – врач. Когда в памяти больного из глубокой темноты стали проступать наконец очертания детства, он подошел к ней:

– Я не Виктор,– сказал он,– Раиса Геннадиевна, я вспомнил. Я – Михаил. Михаил Смолин.

На дворе стояла счастливая весна счастливого 1970 года.

Вспомнив по крохам детство и юность, Михаил Смолин решил написать домой письмецо.

«Здравствуйте, мамаша Прасковья Петровна»,– диктовал он соседу по койке.

Из юноши сразу став – очнувшись – седым, Михаил Смолин, наверное, еще не совсем ясно понимал, что из его жизни была вынута огромная середина, главная ее часть. А может быть, и понимал, но как-то надеялся, что мать еще ждет его.

«Здравствуйте, мамаша Прасковья Петровна, и сестра Александра, и брат Борис,– диктовал он соседу по койке, который тверже его держал в руке карандаш.– Пишу Вам письмо. Напишите, как Вы живете, если можете, приезжайте. Здоровье хорошее, живу хорошо, но очень хочется повидаться. Жду ответа, выписки из больницы Очень хочется домой.

Пишите, жду, или приезжайте.

21 марта 1970».

Взяв у соседа карандаш, Михаил собственноручно выписал внизу три слова – буковки получились дрожащие, согнувшиеся: «Смолин Михаил Алексеевич».

Адрес на конверте был вполне конкретный: сельсовет, Смолиной Прасковье Петровне. Письмо вернулось обратно, поскольку опоздало на двадцать лет.

Но уже врач Варакина написала письмо в Коныгино, проверяя вернувшуюся память больного.

Наступил важный день, когда в больницу приехал старший брат Борис, с которым они не виделись с 1936 года. Прежде чем свести их, Варакина рассказала старшему брату о здоровье Михаила, о его заторможенном состоянии – как-никак уже килограммы лекарств принял его больной организм, тысячи инъекций. Она просила также Бориса Алексеевича не называть себя первым, оставила его в коридоре и ушла в палату.

Потекли тяжелые, мучительные минуты.

Наконец распахнулась дверь, и она вышла под руку с Михаилом.

– Кто это? – осторожно спросила она больного.

– Это брат мой, Борис,– ответил он.

Борис плакал, а заторможенный Михаил обнимал и целовал старшего брата без слез.

В этот день он узнал подробно о коныгинском житье-бытье, о своих родных, о матери, о сестре, об урожае, о погоде.

– Что у меня добренького-то пропало? – спросил младший брат старшего.

– Дак ведь что оставил у Вари, то пропало.

– А гармонь?

– У нее ведь и свое все пропало в блокаду-то.

Помолчали. Вспомнили оба, как готовили клепки для бочек, как пилили злосчастную осину. Михаил странно улыбнулся.

– Чтоб меня убило тогда, осиной-то... дак и не мучился бы.

– Ну что ты, ну что ты! – встревожился Борис.– Выжил ведь.

– Петька Леонов – где? Вместе призывались.

– Дома.

– А Колдаков Николай?

– Дома.

– А со мной еще иордановских и абатуровских было много. Живы ли Пановы-то, да Ельцыны-то?

– Не видал, не знаю.

Михаил вздохнул, жалко глянул на брата:

– Домой бы... Съездить бы домой, глянуть, да и с жизнью проститься.

– Ну что ты,– говорил, волнуясь, Борис,– ну что ты. Теперь живы остались – будем гоститься.

– Жаль, мать не знала, что жив был.

Хорошо бы где-то в этом месте поставить точку, за ней все остальные события подразумевались бы сами собой – и встреча на родной земле, и оставшиеся недолгие, но счастливые, ничем не омраченные дни многострадального человека Михаила Алексеевича Смолина.

Но, к сожалению, последующие события повернулись иначе и требуют рассказа. Михаил лежал в больнице, лечился еще долгих восемь лет. Ушла на пенсию Раиса Геннадиевна Варакина. На ее место пришла новая заведующая отделением – Фоменко. У нее с родственниками больного Смолина отношения не сложились, затеялась странная история.

Больница желала выписать Михаила Смолина и направить его к родным. Борис Алексеевич просил врачей прежде оформить младшему брату военную пенсию, запросить соответствующие военные ведомства и архивы. «И материально будет полегче,– объяснял он,– но главное, люди же сейчас подумать могут: уходил-то брат на войну, но где-то, видно, отсиделся, ни с чем вернулся».

Что говорить, хорошо бы бывший солдат выписался при полном довольствии на всю оставшуюся жизнь.

Подумалось: если бы чудом оживший солдат таким же чудом очнулся вдруг не человеком, а, скажем, редким одиноким деревом. Исключительное это дерево, средь бурь и гроз пережившее через века своих собратьев, непременно бы огородили, землю бы рядышком с ним поливали и подкармливали, и ни одному листку не дали бы упасть с его удивительных веток, от всякой малой царапины уберегали бы его многострадальный ствол.

Но был Михаил Смолин просто солдат, задержавшийся между мертвыми и живыми: и к тем двадцати миллионам погибших уже давно не принадлежал, и к дому своему все никак не мог прибиться.

Тут, видно, был еще принцип: кто должен хлопотать за инвалида войны – больница или родственники – после выписки из больницы.

Выписали неожиданно, не известив о том Бориса Алексеевича. Еще 20 января – год идет уже 1978-й – старший брат побеседовал с заведующей отделением и уехал домой, а вслед ему, через пять дней, был выписан Михаил. Второпях его даже на первую группу инвалидности не перевели, что обычно делают при выписке домой таких больных. Выписали без единой копейки денег, только бумажка в кармане – с такого-то по такой-то год лечился в Кувшиновской больнице.

Правда, до аэропорта – это недалеко – проводил его Ляликов, тоже больной, они вместе в одной палате и лежали. Михаил Давыдович Ляликов попал в Кувшиновскую больницу еще в войну и с тех пор – здесь. После контузии он надолго оглох и лишился речи, а сейчас и слышит, и разговаривает, здоровье неплохое, но, поскольку растерял он всех, ни единой родственной души у него не сохранилось, он остался в больнице. Так как Ляликов больной примерный, то – вот судьба – доверяют ему провожать к самолету тех, у кого отыскались родственники. Вроде как эвакуатор.

Михаил Давыдович человек надежный, пока самолет с его сотоварищем не поднялся в воздух, он не ушел.

В самолете Смолин волновался ужасно – как-никак не был дома тридцать пять окаянных лет.

В аэропорту он не увидел ни брата, ни сестры, ни одного знакомого лица. Поток пассажиров увлек его в автобус. Он бесплатно доехал до Никольска, вышел и сразу узнал все вокруг. Увидел первым делом магазин, вспомнил, что до войны работал здесь его земляк коныгинский, сосед Цыпашев Николай Никифорович. Смолин зашел, встал в сторонку, долго стоял в углу и ни о чем не спросил женщину за прилавком – два поколения людей родилось за это время, о чем и о ком спрашивать?

Весь день он ходил по Никольску, смотрел вокруг и с волнением узнавал свою родину – все то же, и окать не перестали.

Только на исходе дня решился двинуться в Коныгино, родную деревеньку, посреди единственной улицы которой метровые ухабы и даже в самые засушливые лета стоит в яминах зеленая вода. Если идти по большаку и, не доходя Мокрецова, спуститься по среднему угору, то будет это верст шесть-семь А если идти низиной напрямик, а он знал и помнил эту дорогу до подробностей, то будет раза в полтора ближе – так и пошел.

Он ступил за Никольск, и перед ним открылась, двинулась ему навстречу благодать – поле, лес, речка Куечиха. Все, что было спрятано под снегом, все что замерло и уснуло на зиму, он знал: шиповник и пырей, клевер и ромашки вдоль просеки, заливные луга, в которых трава по грудь, ивняк вдоль реки, из которого так хорошо плести туески и корзины, знакомые березы – а из них пестеры да лапти хороши были.

Смолин миновал два овражка – а тут летом душистые копенки сена стоят – и вышел к реке. Лежали в отдалении деревянные боны, их вынули из реки и оттащили, чтобы весной не унесло вместе со льдом. Здесь, на последнем повороте, стояла странная пара – плакучая береза рядом с елью. Отсюда и увидел Смолин свою притихшую под снегом родную деревню и ближнюю к нему собственную избу.

Борис сидел с женой на кухне, глянул в окно на зимний вечерний двор и не поверил глазам – во дворе стоял брат. Первое, почему-то, что увидел Борис,– стоял его младший брат без варежек, с голыми красными руками. Висели на нем хлопчатобумажные серые больничные брюки, фуфайка накинута. Худенькая и маленькая шапка сбилась на лоб, а поскольку завязки были оторваны, то уши под края подоткнуты. И валенки дырявые.

– Доездился в больницу,– упрекнула Бориса жена,– сам теперь и возись.

– Молчи,– сказал он,– тебе – никто, а мне – брат.– И вышел отворять дверь.

Одежду всю сожгли.

– Срамнее этой отправки нету,– вспоминал потом старший брат.

Если от тропинки Никольского погоста свернуть вправо, пройти через чужую могилку, следующая как раз и будет Прасковьи Петровны Смолиной – без надписи и фотографии, просто крест темно-синий. На второй же день и пришел сюда с таким опозданием младший сын ее, кроткий и совестливый, которого она ждала, сколько могла, и в смерть которого не хотела верить.

И хоть вернулся он не в сорок пятом, и хоть пришел не к жене, а к матери, и выпить он на могиле никак не мог по причине слабого здоровья, а все же как тут не вспомнить Исаковского:

Не осуждай меня. Прасковья,
Что я пришел к тебе такой.


И имя сошлось, такое прекрасное и редкое, и разлучница та же – война. И еще подошли слова про солдата:

...Никто его не повстречал.


Как же вы не подумали, спрашивал я Веру Степановну Фоменко, что у больного Смолина в дороге от волнения приступ мог случиться, что просто даже автобуса он 35 лет не видел, да что там автобус – под любые деревенские сани угодить мог медлительный нерасторопный инвалид.

Испугалась заведующая отделением. Но не за Смолина – о нем не спросила, где он и как он,– а за больницу, за себя.

– Мы иногда выделяем провожающих, а тут... телеграмму родственникам отправили чтоб встретили.

Подумала и поправилась:

– Кажется, отправили...

В Никольске мне очень помог председатель райисполкома Корепин. Вопрос был принципиальный, и за январь 1978 года проверены были все телеграммы, поступившие в Никольск и Коныгино, на помощь отозвали даже почтовую работницу из отпуска, благо недалеко оказалась. Никаких квитанций, никаких других следов кувшиновской телеграммы не нашли. Не было ее, не было.

Так что Михаилу Алексеевичу Смолину в конце жизни, можно сказать, еще раз повезло. Что по дороге припадка или приступа от волнения не случилось. Что память, зыбкая, не подвела его, вывела точно к дому. Да просто хорошо, что день тот зимний и вечер тот зимний оказались мягкими, неморозными.

Такая любопытная закономерность в этой истории: чем дальше от места событий оказались люди, тем деловитее и человечнее они отнеслись к судьбе Михаила Смолина.

Ведь как в воду глядел Борис Алексеевич, ему одна из работниц райсобеса, теперь уже бывшая, так и ответила по поводу военной пенсии брату: «А может, он дезертировал и его поймали». Объясняя, что Михаил Смолив не дезертировал и не с луны свалился, а ожил на этой земле, родственники, собирая справки и оформляя его на этой самой земле, обратились в «Известия». Сотрудница отдела писем Надежда Петровна Кудрявцева направила взволнованное письмо в приемную Министерства обороны СССР, запросила Центральный архив и Главное управление кадров Министерства обороны. В кратчайший срок был решен вопрос о назначении Михаилу Алексеевичу Смолину военной пенсии. При этом Министерство обороны СССР не потревожило бывшего солдата ни единым вопросом.

Текут события, текут одно за другим, и все негде поставить точку.

Уже после встречи с братом в больнице здоровье Михаила Алексеевича пошло на поправку, настроение стало другим. А уж дома и подавно чувствовал себя хорошо. Вспомнил, как лук чистят,– с удовольствием сел за работу, а еще – картошку помогал сажать, окучивать, копать. В магазин за продуктами ходил каждый день. На пенсию свою купил две пары сапог, резиновые и юхтовые, хоть и уцененные, но крепкие.

Однако жена Бориса отношения к родственнику не изменила, и жить он ушел в Никольск, к сестре. Сын сестры, тоже Михаил, только Александрович, развил вокруг вернувшегося дяди немалую деятельность: попросил единовременную помощь у райвоенкомата, там объяснили, что дядя – не офицер и поэтому надо обратиться в райсобес; райсобес помощь оказал, но племянник написал в областной военкомат, а потом и письмо в «Известия» – пожаловался на оба военкомата. Еще была попытка выселить соседей. Ссылка на дядю, однако, не помогла: семья занимает весь большой дом, не бедствует, а у соседей только маленький мезонин. А еще племянник обратился в облвоенкомат, чтобы вернувшемуся дяде выделили автомашину «Запорожец». Он попросил автомашину под чужое увечье, зная, что человеку с таким заболеванием к машине и близко подходить нельзя.

Вскоре сестра уехала в другой город, к дочери. А Михаил Смолин по первой подвернувшейся путевке отправился в дом инвалидов. Дом этот тоже в Вологодской области, но совсем в противоположной от родных мест стороне, за сотни километров: на самолете час лететь до Вологды, потом на автобусе три часа до Кириллова, потом еще на попутке ехать, так как дороги уже нет. Сюда и продукты-то на гусеничном тракторе завозят.

Но кто же написал заявление с просьбой отправить Михаила в дом инвалидов? И брат Борис, и сестра Александра, и племянник подозревают в этом друг друга, однако все отказываются от заявления и до сих пор не знают – кто.

Оказывается – я узнал недавно,– Михаил Алексеевич Смолин сам написал.

Сейчас и брат, и племянник вспоминают, какой Михаил был услужливый, тихий и стеснительный. «Есть не предложишь, так и будет сидеть,– рассказывает брат.– А если предложишь, спасибо, говорит, я два раза в день ем, и даже один раз мне хватает». А еще очень чуткий был. «Сестра болела,– вспоминает Борис Алексеевич,– так он к ней все в больницу ходил, за два километра. И я болел – аппендицит был,– полмесяца лежал, дак он ко мне каждый день приходил».

– Конечно,– размышляет сейчас племянник,– если бы у него не вторая группа была, а первая, мы бы его обратно взяли. Он бы тогда не семьдесят рублей получал, а сто. Он бы тогда эти тридцать рублей моей теще платил, а она бы за ним присматривала.

Когда все уже было изъезжено и исхожено, обо всем переговорено, встретились мы и с Раисой Геннадиевной Варакиной – исцелительницей. Она Смолина прекрасно помнит, сразу вопросы: где он, как он? Все, что знал, рассказал я ей, и про «Запорожец» в том числе, попросил, нельзя ли его в Полькино перевести, этот дом инвалидов всего в двух километрах от Коныгино, от родины.

– Можно,– сказала она.– И, конечно, первую группу инвалидности он получить должен. Это дело надо поправить!

Еще врач Варакина сказала, что все-таки лучше Полькино и всего другого для него дом родной. За тридцатку ли его возьмут или еще как, а все-таки дом есть дом. Тем более для него, не познавшего семейного счастья, домашнего уюта, для человека, из которого война вынула почти всю жизнь, оставив только маленький кусочек юности и старость.

Я не сразу с ней согласился. Прежде снова перебрал в памяти обидные события, связанные с практичным домом, но потом всплыла снова дорога на Коныгино – поля, лес, луга заливные, плакучая береза рядом с елью на повороте.

Ведь для чего-то же вспомнил солдат имя свое.

1979 г.

...И ВИЛАСЬ ВЕРЕВОЧКА

В последний день жаркого, сухого лета 1969 года Анна Доронгова собиралась в дорогу. Путь предстоял неблизкий, в село Бахбахты: там в дорожно-строительном управлении работал ее муж Александр Эйберс. Два дня назад, возвращаясь с работы, он погиб в автодорожной катастрофе. Многодетная семья потеряла кормильца, вдова решила оформлять пенсию.

За тремя малолетками она попросила присмотреть свою 63-летнюю, мать, а грудную двухмесячную дочь – делать нечего – стала пеленать, готовить к дороге Двадцать рублей припрятала в сумку подальше. Деньги одолжили соседи, сказали: «Подождем, с пенсии и отдашь».

На шоссе, пересекающем плодово-ягодный совхоз неподалеку от ее дома, стояла долго Прошел мимо какой то экспресс дальнего следования, пыльный грузовик, две легковые машины Солнце плавило под ногами асфальт. Через час с чем-то остановился переполненный автобус «Узунагач – Алма-Ата»

В разомлевшем от жары автобусе пожилой мужчина в белой шляпе уступил ей место. За окном потянулась знакомая издавна аллея пирамидальных тополей, бесконечно длинная, до самого районного центра Каскелена. Анна безучастно смотрела в окно. Проснулась и заплакала неожиданно девочка. Надо б покормить, что делать? Анна насколько можно отвернулась, склонилась над девочкой.

В Алма-Ате спустившаяся с гор туча догнала автобус, начался дождь. Она вышла на конечной станции и пересела на городской автобус, который довез ее до автовокзала Диспетчер долго объясняла ей, что баканасский автобус давно ушел, что теперь ей надо ехать до Новоилийска, а там до Бахбахты на попутной, как повезет...

Мимо нее снова поплыли тополя, выжженные еще с конца мая поля и белые саманные домики. На низких корявых карагачах над самой землей висели воробьиные гнезда. Муж рассказывал ей, как ранней весной голодные, ослабевшие после зимы воробьи тянутся в поисках еды к дороге и гибнут от встречных машин, потому что нет ни сил, ни резвости увернуться. Обогнали по дороге девушку с ведрами. Ведра полные, значит, все будет хорошо, машинально подумала она и осекла себя. Все хорошее и все плохое, все уже – мимо нее. Она снова безучастно смотрела на дорогу, и чужая жизнь за окном, словно крутили киноленту, проплывала далекой стороной. Снова заплакала дочь. Снова покормила ее.

В Новоилийск приехали часа через три. Вечерело. Вместе с другими пассажирами она долго и безуспешно искала попутную машину. Когда совсем стемнело, к ней подошли какие-то дорожные рабочие, они остановили на дороге газик и повезли Анну в соседний колхоз. Поужинала и переночевала она в незнакомой казахской мазанке, а утром те же добрые люди снова нашли ей попутную. В кабине грузовика она через два часа приехала в Бахбахты.

В отделе кадров Анна получила справку о заработке мужа, его трудовую книжку. Нужен был еще акт о несчастном случае, подтверждающий смерть Александра, но начальника управления Пака на месте не оказалось. Анна отправилась ночевать к сестре мужа. Через четыре дня наконец появился Пак. «Никаких справок больше не надо»,– сказал он.

Анна двинулась в обратный путь, такой же длинный и утомительный: туда и обратно около 500 километров...

Всего она проездила 7 дней, истратила 25 рублей.

Вернувшись домой, Анна отправилась в Каскелен. Там в райсобесе ей сказали, что нужен акт о смерти Александра. Анна телеграфировала сестре мужа: вышли акт почтой. Та ответила: не дают...

Анна снова заняла деньги, уже у других соседей («как получу пенсию, так и отдам»), снова запеленала дочку и отправилась в тот же день. Снова – душные автобусы, переполненные машины.

Пак вначале говорил спокойно, потом повысил голос: «Идите к главному инженеру Гречкину. Ко мне больше не ходите». Гречкин стал отправлять ее обратно к Паку. Она съездила к районному прокурору, потом – снова к Гречкину. Главный инженер пообещал: «Ладно, поезжайте спокойно домой, все сделаем».

Проездила 7 дней, истратила 20 рублей.

Инспектор отдела райисполкома Ануарбек Бозумов искренне сочувствовал многодетной вдове (у него самого шестеро детей), написал записку лично Паку: так, мол, и так, нужен акт о несчастном случае.

Анна в третий раз отправилась в путь. Пака не застала. Гречкин пообещал: «Приходите завтра...» Назавтра сказал: «Этот акт надо сидеть и составлять, а это долго и сложно... да он вам и не нужен». Она протянула записку инспектора. Гречкин отмахнулся: «Это нам не указ. Свыше прикажут – составим».

Проездила 3 суток. Израсходовала 15 рублей.

Дома она написала прокурору Балхашского района. Поплакав над письмом, сама повезла его. Это было уже глубокой осенью. Прокурор И. Иманбеков написал повестку на имя Пака. Для надежности Анна снова сама повезла ее начальнику ДСУ. Пак не принял: «Идите к Гречкину». «Но повестка-то – нам?» «Идите, идите...» – прикрикнул Пак. Главный инженер долго отказывался расписаться в получении повестки («Не мне повестка – Паку»).

Проездила 5 дней. Израсходовала 20 рублей.

Написала в областную прокуратуру. Через две недели получила телеграмму. Из Бахбахты. Срочную. Главбух приглашал ее для оформления акта. Анна обрадовалась, хотя и не совсем поняла: зачем ей-то снова ехать, выслали бы по почте...

Заняла у соседей деньги, закутала потеплее грудную дочку, ибо на дворе уже был декабрь, уже был мороз и снег, и в пятый раз поехала.

Гречкин на акте поставил: «Не связано с производством». «А печать?» – попросила Анна. «Не надо»,– ответил он. Заночевала она снова у родных мужа, те велели ей обязательно заверить документ печатью. Три дня просила она Гречкина об этом, тот отвечал: «Не надо. Так примут».

Проездила 6 дней. Израсходовала 20 рублей.

В райисполкоме акт без печати не приняли.

Прошу прощения у читателей за то, что излагал каждую поездку Анны Доронговой в отдельности – это длинно и утомительно, как сама дорога. Но это, во-первых, нужно для сути дела. А во-вторых, подумайте: читать утомительно, а каково же было Анне ездить.

Надо сказать, что в принципе и начальник ДСУ-49 Д. Пак, и главный инженер А. Гречкин относятся к бюрократизму как к явлению отрицательно. Ни тот, ни другой не скажет с трибуны: «Я – махровый бюрократ и горжусь этим». Они смеются, когда, скажем, Райкин высмеивает чинуш. Они «за» генеральную линию нашей жизни и хорошо знают, против чего надо бороться.

Но борьба с бюрократизмом – это не столько то, что ты об этом думаешь, сколько то, что ты для этого делаешь. Итоги деяний Пака и Гречкина таковы: женщина с грудным ребенком на руках исколесила впустую на автобусах и попутных машинах свыше двух тысяч километров. Лето сменила осень, потом пришла зима, девочка за это время стала втрое старше. И неизвестно, сколько бы нее это длилось, если бы на защиту женщины решительно не встала областная прокуратура.

Первым делом прокуратура запросила управление «Каздорстрой» и обком профсоюза, что известно им об обстоятельствах гибели Эйберса. Выяснилось, что никто ничего вообще не слышал об этом случае. А ведь руководители ДСУ обязаны были в тот же день сообщить о ЧП!

Против Пака и Гречкина было возбуждено уголовное дело по статье 145 УК Казахской ССР.

«Бездействие власти, то есть невыполнение должностным лицом служебных обязанностей,– говорится в статье,–причинившее существенный вред государству или общественным интересам, либо правам и охраняемым законом интересам граждан, а равно халатное отношение к службе, то есть неправильное или несноевременное исполнение служебных обязанностей, вследствие небрежности, недобросовестности или легкомысленного отношения к требованиям службы, повлекшее такие же последствия,– наказываются исправительными работами на срок до одного года или лишением свободы на срок до трех лет».

ДСУ залихорадило. Пак написал объяснение: «26 августа на погрузку камышитовых матов были посланы рабочие Котов В. Г. и Эйберс А. П. Закончив работу, вечером, доехав до поселка Или, выпили вдвоем пол-литра. Котов поехал сопровождать груз до центральной усадьбы ДСУ-49, а тот бросил груз...» Пересев на попутную машину, как пишет Пак, пьяный Эйберс «выпал из кузова». И далее: «Он несколько раз выходил на строительство жилых домов в пьяном виде. Неоднократное мое предупреждение не воздействовало на него, вследствие чего произошел несчастный случай...»

То же самое, почти слово в слово, написал и Гречкин. Грузчик Котов и тракторист Маковский подтвердили на следствии: да, Эйберс пил, причем был инициатором выпивки – сам бегал в магазин за водкой.

Но вот странно – медицинская экспертиза установила: Эйберс был трезв. То же самое показали и водитель попутного грузовика, на который пересел рабочий, и шофер встречной машины – виновник аварии. Следователь прокуратуры Н. Мысекеев выяснил, что на погрузку ездил еще и четвертый человек – тракторист Волков, которого никто в объяснениях не упоминал.

Никто не пил,– сказал Волков на следствии. – И разговора об этом не заводили. Кстати, возвращались мы поздно вечером, все магазины были давно закрыты. По дороге Эйберс сказал, что у него очень болит спина, ехать на тракторе еще долго, а ему на работу завтра с утра. Он попросил разрешения пересесть на попутную. Маконский, его тракторист, с удовольствием отпустил, потому что вдвоем в маленькой кабине сидеть тесно. Я и Федоров тем более не возражали...

– Подождите,– перебил следователь,– какой Федоров? С вами же ездил Котов?

– Котова с нами не было. Ездил Федоров..

Что такое, в чем же дело? Оказывается, как-то вечером к грузчику Котову пришли домой прораб Хильченко и мастер Душник. Котов удивился гостям, ибо никогда прежде начальство вниманием его не баловало. Гости справились у хозяина о здоровье, поинтересовались житьем-бытьем. Хильченко сказал, что, пожалуй, они смогут дать Котову новую квартиру – благоустроенную, и неподалеку от места работы...

Котов ушам не верил: чем обязан? «Скажи прокуратуре,– попросил прораб,– что именно ты ездил тогда на погрузку матов. Ты, а не Федоров... Дело давнее, сейчас этого уже и не помнит никто. И скажи, что Эйберс был пьян... Ты с ним пил, понимаешь?»

Тут же, под диктовку, Котов написал для прокуратуры объяснение. Прораб подмигнул мастеру, тот вынул из кармана бутылку «московской», и они обмыли соглашение.

После этого Душник съездил к Маковскому.

Когда все стало вставать на свои места, выяснилось, что и на работе-то никто никогда Эйберса пьяным не видел, кроме... руководителей ДСУ.

– У нас это где-то как-то зафиксировано? – спросил следователь у Пака.

– Нет... – ответил Пак.

– Меры принимали?

– Нет...– (Вконец растерянный руководитель хозяйства написал потом объяснение: «Случаи выпивки часто встречаются с работниками, и если всем им применять строгие меры, то они либо разбегутся, либо в выпившем состоянии могут нагрубить или вступать в пререкания»).

Последнюю ясность внес в эту историю старший инженер по охране труда и технике безопасности управления «Каздорстрой» В. Гичко: «Грузчики ездили на камышитовый завод почти за сто километров, руководство ДСУ обязано было доставить их на транспорте к месту погрузки и обратно. Ехать же в одноместной кабине трактора вдвоем с трактористом было грубым нарушением правил техники безопасности».

Вывод: несчастный случай связан с производством.

Нелишне еще раз сказать доброе слово о работниках областной прокуратуры – органа, стоящего на страже законности и порядка. Без сомнения, хлопоты Анны не были бы так тягуче длинны, если бы она догадалась обратиться в областную прокуратуру раньше. Статья 145 УК Казахской ССР, так же как и соответствующие статьи кодексов других союзных республик,– серьезная опора в борьбе с бюрократизмом. И областной прокурор Е. Есбулатов, и его заместитель В. Кругоной, и начальник следственного отдела У. Буранбаев, все, кто прямо или косвенно столкнулся с этим случаем, были едины во мнении – да, это тот случай, когда надо привлекать виновных к уголовной ответственности.

Дальше был суд.

– Знакомо ли вам,– спросил председательствующий А. Матмурадов у Пака,– «Положение о расследовании и учете несчастных случаев на производстве»?

– Положение мне знакомо,– ответил Пак.

– Почему нарушили его пункты?

– Я про них забыл...

– Вы должны были, согласно Положению, в течение 24 часов расследовать обстоятельства несчастного случая на месте.

– Я забыл посмотреть этот пункт.

– Почему не сообщили обо всем «Каздорстрою», согласно пункту 23?

– Пункт 23 я не читал.

– Почему даже в декабре не составили акт?

– Я не знал, как составлять.

– Знаете ли вы Указ Президиума Верховного Совета СССР от 12 апреля 1968 года «О порядке рассмотрения предложений, заявлений и жалоб граждан»?

– Читал, но забыл.

– Напомню. У вас должен быть журнал приема устных жалоб и заявлений.

– Заводил тетрадь, но сейчас не знаю, где она. Доронгову я в эту тетрадь не заносил...

Что же решил суд? Учитывая ходатайство общего профсоюзного собрания, приговорить Пака и Гречкина к 1,5 годам лишения свободы условно с испытательным сроком, оставив их на свободе и передав на поруки коллективу.

На первый взгляд оба пункта известной формулы – зло наказано, добродетель торжествует – соблюдены. Но это только на первый и очень беглый взгляд. Если добро действительно восторжествовало, права Анны Доронговой защищены, то достаточно ли наказан порок?

Нелепая создается ситуация, когда руководителя отдают на поруки коллективу. Причем коллективу малоуправляемому – вспомним объяснительную записку Пака. Или вот, одно только из выступлений ходатаев на том самом профсоюзном собрании. Автогрейдерист М. Боклин: «Коллектив у нас сбродный, много пьяниц, но товарищ Пак... удовлетворяет запросы трудящихся. Я предлагаю... взять их на поруки».

Да и в любом коллективе – как можно вообще, в принципе руководить – проводить совещания, планерки, отдавать распоряжения, спрашивать за нерадивость, наказывать прогульщиков, как можно делать все это, находясь на поруках? Должен же был суд учитывать это.

Нелепо также устанавливать в данном случае испытательный срок для чуткости, внимания и сердечного отношения, нельзя втискивать в рамки времени то, что должно быть постоянным, неотъемлемым качеством руководителя. Суд должен был учесть и другое. Поведение Пака и Гречкина не есть дело случая, это не ошибка. Их действия были обдуманными, заданными, а цель – оправдаться, вернее выкрутиться.

Суд никак не наказал лжесвидетелей.

Суд не вынес также частного определения в адрес «Каздорстроя» и Министерства автомобильных дорог республики. Между тем и это требовалось сделать. Вот заключение старшего инженера по охране труда и технике безопасности управления «Каздорстроя» В. Гичко: «Состояние охраны труда в ДСУ-49 находится на низком уровне, техника безопасности тоже явно находится на низком уровне, многие производственные процессы производятся в необорудованных помещениях, а подчас под открытым небом». Технический инспектор областного комитета рабочих автотранспорта и железных дорог Ю. Соловьев, говоря о причине гибели Эйберса, заключил: низкая производственная дисциплина в ДСУ-49.

Случилось так, что вне зависимости от судебного следствия Министерство автомобильного транспорта республики провело плановую ревизию в ДСУ-49. Выяснилось, что Пак и Гречкин незаконно получали надбавку за сверхурочные работы, компенсации за отпуск, содержали рабочих на фиктивных должностях. Впору заводить новое дело...

Руководитель – это не только хороший специалист, рассуждать на эту тему нет нужды. Бюрократ не может быть руководителем, как нечистый на руку человек не может работать в торговле, как не может сидеть за рулем машины человек, не знающий правил уличного движения. Бюрократизм – это профессиональная непригодность быть руководителем.

После суда прошло более года, а люди, осужденные за бюрократизм, до сих пор руководят. Пак – главный инженер ДСУ-40, Гречкин – прораб в укрупненном ДСУ-5.

1971 г.

* * *

Первый заместитель министра автомобильных дорог Казахской ССР тов. Кусяпов сообщил редакции, что статья обсуждена на коллегии министерства. Коллегия освободила Пака Д. В. от занимаемой должности главного инженера ДСУ-40 и прораба ДСУ-5 Гречкина А. И. с использованием их на рядовой инженерной работе.


ЗАЩИЩАЯ ЧЕСТЬ МУНДИРА

Перед рассветом, когда весь мир праведно спит, Людмила Исонова сидит у окна и, прислушиваясь к шороху одиноких машин, с тревогой ждет мужа. «Что-то случилось»,– каждый раз думает она.

Однажды вот так вот, в ожидании, не выдержала и написала в газету. Поступок этот объяснила предельно просто:

– Побоялась остаться вдовой.

Сказала так, будто муж ее – сапер или летчик-испытатель, инспектор уголовного розыска или работник пожарной охраны. Между тем Анатолий Скобелев – рядовой водитель автобуса на Рядовом маршруте.

Многотиражная транспортная газета «За отличный рейс» письмо Неоновой опубликовала. В нем говорилось, что муж, молодой, здоровый парень, выбивается на работе из сил. Заканчивает смену глубокой ночью, после этого частенько остается в парке до утра ремонтировать автобус. Три года назад, пишет Исонова, Анатолий работал в другом парке, там все было иначе: любая поломка или неисправность – водители оставляют слесарю заявку, и к утру машина готова. Поменяв место жительства, он перешел сюда, в 11-й парк. Здесь тоже есть слесари, сварщики, кузовщики, но водители боятся, что ремонт сделают кое-как, да что ремонт – машину могут просто «растащить». Скобелев, муж Людмилы, около года назад получил новый автобус. Однажды пришли члены экипажа в парк и, к своему изумлению, обнаружили на своем новом автобусе старые фары. Зато «Жигули» одного из работников парка, долго стоявшие неподалеку с одной фарой, неожиданно обрели «зрение». Водители не смолчали, написали заявление. Уже в следующую смену новые фары автобуса оказались на месте. «Анатолий из зарплаты, так уж повелось, 15–20 рублей оставляет себе. Не для выпивки, он не пьет. Эти деньги предназначены... слесарям, за ремонт автобуса».

Прежде чем публиковать это письмо, редактор газеты В. Лившиц позвонил в парк, выяснил у начальника 2-й колонны В. Красикова, что за шофер Анатолий Скобелев, как работает.

– Хороший водитель, добросовестный. Стал победителем конкурса за безопасность движения,– ответил начальник колонны.

После появления в газете письма у руководителей московского 11-го парка было два выхода: либо признать выступление правильным и поблагодарить автора статьи, либо опровергнуть, если письмо не соответствовало действительности.

Никакого ответа – ни «да», ни «нет» – не последовало. Последовали иные события.

26 мая, когда была опубликована статья, Анатолий Скобелев болел. 29 мая он пришел в парк получить аванс и отпускные. Кассир деньги не дала: «Пока не сходите к товарищу Крючкову, не получите».

Заместитель начальника парка встретил водителя упреками:

– Опозорил парк! Опозорил коллектив!

– Вы бы с женой поговорили,– не очень уверенно предложил водитель,– она – автор.

– Жене ответишь сам. Через газету... Никаких денег слесари у нас за ремонт не берут... Ты понял? Никаким ремонтом не занимаешься, ночуешь тут по собственной инициативе. Кстати, мы уже провели собрание слесарей... они о тебе нелестно отзываются. Даю на размышление десять минут.

Скобелев вышел из кабинета, увидел во дворе товарищей. Ты что, возмутились они, какое может быть «опровержение»! Конечно, Анатолий и не собирался писать никаких подметных опровержений, эти минуты помогли ему в другом – он, тихий, бессловесный парень, безотказный работник, ощутил поддержку товарищей.

«Регламент» истек, водитель вернулся и сказал, что предложение не принимает. «Что ж,– ответил Крючков,– тебе работать». Правда, деньги выдать разрешил.

Через день – Скобелев был уже в отпуске – к нему на дом приехал начальник колонны В. Красиков. Дома водителя не застал. Вернувшийся час спустя Анатолий узнал, что его разыскивает руководство, приказано срочно связаться. Заволновался, из ближайшего телефона-автомата позвонил.

– Послушай,– без всяких предисловий спросил его начальник колонны,– а жена ли она тебе?

– Как это? – не понял Скобелев.

– А так это. Странно что-то, ты – Скобелев, а она – Исонова?..

Анатолий возмущаться не умеет, предложил растерянно:

– Могу свидетельство о браке привезти.

На 7 июня назначили собрание для обсуждения статьи в газете. Скобелева пригласили, но предупредили: «Приходи один». 6 июня на предприятие отправилась Исонова – просить разрешения быть на собрании. Рядом с автопарком, от забора в десяти шагах, увидела, как среди бела дня рабочие группами по двое-трое пьют на пеньках водку. Подошла к двоим, представилась: «Я – депутат районного Совета...» Один из них наполнил стакан и уважительно протянул ей: «Прошу. .»

На территории она нигде никакого объявления не увидела. «А зачем? Это рабочее собрание колонны, а не парка»,– объяснил Красиков. «Но ведь я писала не о колонне, а о парке». «Ну, если так хотите...» На выходе она зашла в магазин рядом и строго запретила продавцам продавать спиртное рабочим в халатах и спецодежде.

На другой день, перед собранием, увидела, как подросток снял у дверей магазина халат и бросил его на деревянные ящики. Вышел он с бутылками водки и портвейна. Исонова взяла его за руку и с ним вместе оказалась в агрегатно-механическом цехе парка. Выяснилось, что мальчик – ученик 9-го класса, еще не получил даже паспорт, занимается в учебно-производственном комбинате, очень любит автодело и поэтому практику проходит в парке. Здесь он всего второй день. Кто послал его в магазин, сказать отказался наотрез.

Мастер цеха Иван Павлович Шалыгин с бутылками в руках шел мимо рабочих: «Это что же, путевка в жизнь?! Ты послал? Ты? – спрашивал он. Все молчали.– У вас же дома свои такие растут. Своего бы послали? Сейчас собрание будет по поводу статьи в газете, меня просили выступить. Что я теперь скажу?»

Бутылки Иван Павлович разбил, на собрание не пошел.

Оно меж тем прошло гладко, выступавшие говорили, что Исонова и Скобелев очернили коллектив. Поднялся водитель Савельев. Заявил, что может назвать фамилии тех, кто берет деньги за ремонт. Но тут председатель поспешил дать заключительное слово главному инженеру парка Ю. Туринову. Цитирую по протоколу: «Да, у нас не все еще благополучно, еще имеются недостатки... Среди коллектива есть еще недобросовестные, которые занимаются поборничеством, и вот с этим надо бороться. А вы, т. Исонова, опозорили весь коллектив... И то, что вы наш коллектив опозорили, пусть будет на вашей совести!»

Значит, недостатки, позорные недостатки, есть, но тот, кто о них сказал вслух, «опозорил коллектив».

Прописная, расхожая тема защиты мундира, о которой уже столько писано, здесь несколько выходит за обычные, традиционные рамки. Дело в том, что на защиту парка встали не только те, кто обычно делает это «по долгу службы»,– руководители предприятия. Некоторые рядовые его работники совершенно искренне считают, что газете незачем было выступать против беспорядков, поскольку они – частные. Да ведь они всегда – частные, конечно – частные. Я не знаю ни одного предприятия или учреждения, где бы пьянствовали, брали взятки и т. п. все до одного. Таких учреждений нет. Обидеться-то надо было не на Исонову и газету, а на тех, кто действительно позорит коллектив. И защищать парк надо бы не от автора критического письма в газету, а от своих нерадивых работников.

Обиделся на Исонову даже Иван Павлович Шалыгин, работник и человек честный: «Весь коллектив запятнан». Как же можно было, Иван Павлович, не заметить тех строк, которыми статья Неоновой заканчивается: «Я знаю, что в 11-м парке большинство прекрасных работников, людей, поистине влюбленных в свое дело, принципиальных, не мирящихся с недостатками. И надеюсь, что с их помощью, с помощью общественности предприятия, в котором работает мой муж Анатолий Скобелев, будет наведен порядок там, где его пока нет».

..Неоновой на собрании выступить не дали. Когда она встала и попросила слова, первые дна ряда, где сидело руководство, дружно поднялись и пошли к выходу.

Исонова направилась к начальнику парка В. Салтыкову.

– Что вы здесь делаете у нас? – спросил он.– Нам неинтересно вас слушать, потому и не дали вам слово. Мне некогда, покиньте кабинет.

– Но я – депутат, и вопрос я подняла далеко не личный, не семейный.

– Хватит,– сказал Салтыков,– мы вас наслушались, начитались.– И показал рукой на дверь.

Весь разговор происходил стоя.

Не мешало бы руководителю предприятия знать положения Закона СССР о статусе народных депутатов. Хотя бы вот это: «Лица, препятствующие депутату в осуществлении его полномочий или посягающие на честь и достоинство депутата как представителя государственной вмети, несут ответственность в соответствии с законом».

Вячеслав Владимирович Салтыков рассказывал мне о том, что у парка прекрасные производственные площади, великолепная техническая оснащенность. Линия диагностики, стенд для испытания двигателей Экскурсии к ним в парк идут одна за другой. Но мне хотелось говорить конкретно о конкретных фактах.

– Скажите,– говорил я начальнику парка,– вас, как руководителя, что больше интересует: степень родства Исононой и Скобелева или справедливость критики?

– Ну что вы, конечно, дело прежде всего! Но... ведь действительно странно, а? Он – Скобелев, а она почему-то Исонова.

Салтыков полез в ящик стола, достал какие-то бумаги.

– Вот, полюбуйтесь. Вот на кого опирается Исонова. Они вроде как подтверждают факты. За нее то есть. А у самих – нарушения...

Начальник парка сделал паузу, открыл ящик и достал еще документы:

– А вот вам и Скобелев... Тоже, я вам скажу, не без греха. Нарушения – видите, опоздания на линии, плохой уход за автобусом. Нет, я знаю, хвалят его, а все-таки...

– Все-таки,– говорю,– вы бы, Вячеслав Владимирович, ответ-то редакции направили бы конкретный, по фактам. Времени-то прошло сколько!

– А мы отправили...

Через два дня после нашего разговора ответ в редакцию пришел. Странный, надо сказать, ответ. Газета писала о поборах в парке, а в ответ: «В нашем парке построена линия диагностики». Газета рассказывала, как водители стерегут свои машины, чтобы их не «растащили» по деталям. А в ответе: «Для улучшения обслуживания автобусов внедрены безмоторная установка для про верки карбюраторов и стенды для испытания коробок передач и двигателей». Самое главное – отдельным абзацем: «За период работы в парке водитель Скобелев имел нарушения трудовой и линейной дисциплины, а также систематические повышенные разрывы между привезенной выручкой и оторванными билетами».

Был хорошим, стал вдруг посредственным – и, наконец, подозрение в нечистоплотности.

– Как же так, Владимир Иванович,– спросил я начальника колонны,– ведь вы, непосредственный начальник Скобелева, хвалили его редактору газеты? Назвали победителем конкурса за безопасность движения?

– Это я так... только по телефону сказал. А потом еще раз в список посмотрел – нет его среди победителей.

Случилось, однако, так, что в момент нашего разговора в диспетчерской не догадались (или не успели?) снять старый красочный плакат, где были обозначены победители соцсоревнования и победители конкурса-соревнования за безопасность движения. Черным по белому стояла фамилия Скобелева. Плакат этот я увидел. Позвонил Красикову.

Пауза была долгой.

«Где он висел?» – дважды переспросил начальник колонны. «В диспетчерской».– «В какой... диспетчерской?» – «Да в диспетчерской же».– «Та-ак».

На другой день уже он звонил мне:

– Я опять посмотрел списки. Действительно, он есть там. Победитель. И мы его обязательно наградим. Он работник-то действительно добросовестный...

Вспоминая ответ «треугольника» во главе с Салтыковым, я думал о том, насколько простой официальный документ может характеризовать его составителей.

Но как же факты, факты-то подтвердились? Признаться, претрудным это оказалось делом – добывать факты. «Какое воровство авточастей, что вы?» – говорит Крючков. Рассказываю, как, например, у того же Скобелева с напарником на рабочем ящике перепилили замок и украли зеркала, ключи.

– Но ведь мы с этим боремся.

– Например.

– Например, когда из кассовых аппаратов деньги берут, мы в милицию сообщаем. А они нам дело на товарищеский суд возвращают: меньше десяти рублей, поэтому.

– Так у вас, значит, в парке еще и кассы взламывают?..

Спохватился Крючков, молчит.

По путевым листам получается, что не так уж много Скобелев и перерабатывает, ремонта у него мало. «У нас есть книга учета механического состояния,– говорит начальник парка.– Вот она, пожалуйста».

Что – книга, предоставим слово водителям.

Александр Кондратов: «Я заявку в книгу дал, составили акт. Потом бегаю за слесарями, ищу. «У нас,– говорят,– еще другие машины». Я – к Сахарову, мастеру заявочного ремонта. Тот привел слесарей. Потом ушел – и слесаря разбежались. Я – к Александрову, начальнику колонны. Александров стоял – они работали, Александров ушел – слесаря разбежались. «У нас другие машины!» Я – к Крючкову...»

Андрей Сорокатый: «У меня был большой износ резины передних колес. Написал заявку, сделали ремонт. Два круга дал – начинает водить, смотрю – тяп-ляп сделали... Слесари, знаете, иногда и не просят, сами даем. Нам ведь деньги идут, когда колеса крутятся. Или сами возимся, ремонтируем».

Водитель В. Цветков написал письмо в ту же газету «За отличный рейс»: «С 5 по 9 февраля мой автобус находился в ожидании ремонта. 9-го я наконец загнал машину в ремонтную зону. А 12-го, придя на работу, обнаружил, что в автобусе сняты: насос гидроусилителя руля, регулятор давления воздуха, карбюратор, ремни вентилятора, шкив воздушного насоса... Я заболел, а через 6 дней после выхода на работу увидел, что к ремонту так и не приступали, а с автобуса за это время сняли еще регулятор уровня пола, теплообменник, педали акселератора и тормоза, стеклоподъемник и кран открывания дверей... Начальник колонны сказал мне, чтобы я комплектовал автобус для отправки в капитальный ремонт, то есть добывал и ставил на место то, что было снято (украдено). А за это время до комплектовки были сняты еще поручни, приборы, частично электропроводка... Скомплектован двигатель, я заболел, так как работал на морозе (в ремонтной зоне место не дали) без теплой спецодежды. 10 апреля я вышел на работу после болезни и обнаружил, что то, что мной с таким трудом было собрано, снова разграблено... Мне раньше намекали кузовщики, что если я буду платить им наличными, то машина быстро будет восстановлена, а если нет, то она простоит в ремонтной зоне не меньше двух месяцев... В итоге я подал заявление на увольнение».

Конечно, Вячеслав Владимирович Салтыков и против Кондратова, и Сорокатого, и Цветкова может найти какие-то улики. Но надо ли? Тем более что совсем недавно газета «За отличный рейс» получила письмо, которое подписали более двадцати водителей: «Статью считаем правильной и своевременной. Все изложенные недостатки действительно существуют, но так как в парке зажимается всякая критика, мы просто считаем нецелесообразным обращаться к руководству Гуменников, Нивертдинов, Демиденко» и т. д.

Сколько мы ни говорили, ни один сигнал, ни один факт врасплох начальника парка не застал, на любой вопрос ответ был готов тотчас.

– Сесть депутату не предложил? Так я ж и сам стоял. Если б я сидел, а она стояла...

– Мальчишку за водкой посылали? Так это ж, кажется, не наши послали, там у нас по договору работают... Они.

Вот и еще, говорю, одна газета вас пропечатала – «Московская правда» от 18 мая. На странице социалистического соревнования внизу отстающие предприятия указаны, среди транспортных одно, худшее, указали – ваше.

– Ну и что с того? А до этого последним был 10-й парк, а не мы...

В 11-й автобусный парк два входа. Один – главный, через который идут и въезжают официальные гости, многочисленные делегации. Здесь сразу можно увидеть и просторные производственные площади, и линию диагностики, новенькие, с иголочки «мерседесы» и «Икарусы».

А есть второй вход – с тыла. Ориентир – магазин № 53 Ленинградского райпищеторга: барачного типа здание с пристройкой для винно-водочного отдела. Отсюда в парк пройти совсем просто. Из магазина один за другим выходят люди в рабочей Одежде, за любым – пристраивайся и иди. Дорога ведет через березовый прекрасный лесок, мимо детских качалок и грибков, здесь как раз, в десяти шагах от автопаркового забора из железных прутьев, рассаживаются любители выпить.

Из парка-то все видно, но они не стесняются. Привыкли. Посидели – и на работу. Тут сразу два входа – два огромных провала в заборе, можно, не сгибаясь, сразу по двое-трое проходить.

Я думал, после нашумевшего письма в газету, после истории с мальчишкой заварят дыры. Нет.

Прошел и я тем ходом. Встретил троих. Представился. «Ну и что?» – ответил самый здоровый и самый пьяный.

– А этот здоровый, пьяница,– не наш,– говорил потом начальник парка.– Это Михаил Смоляной. Он уже два дня как уволился.

На том расстались.

Никак не захотели признать очевидных истин руководители парка. В заботах о том, чтобы на данный момент, на сию секунду выглядеть хорошо, предпочли не искоренять недостатки, а скрывать их, то есть загонять болезнь внутрь. Отписываясь, отговариваясь, занимаясь видимостью дела, сами себе создали трудности и приумножили их.

Не в этом ли причина того, что предназначенный быть «показательным» парк, действительно имеющий прекрасную производственную основу, прекрасно технически оснащенный, является одним из отстающих в управлении пассажирского транспорта.

1979 г.