ЧАСТЬ ПЯТАЯ. КОГНИТИВНОЕ РАЗВИТИЕ


...

Глава 11. СТАДИИ КОГНИТИВНОГО РАЗВИТИЯ

Первичный и вторичный процессы являются увеличительными стеклами, через которые можно видеть созревание основной когнитивной системы. Эти два процесса действуют в соответствии с двумя способами организации — первичный процесс характеризуется ассоциативностью, конкретностью, сгущением и смещением, магическим мышлением, вторичный процесс — рациональным мышлением и логикой. Хотя эти два процесса частично перекрываются, первичный процесс обслуживает прежде всего бессознательный субъективный внутренний мир психической реальности, а вторичный процесс ориентирован на реальность. Психоаналитические исследования в основном были сосредоточены на проявлениях первичного процесса на протяжении всего времени его развития, тогда как работы Пиаже посвящены основной структуре развития вторичного процесса. В этой главе, описывая наиболее заметные черты психоаналитического взгляда на когнитивное развитие, мы опираемся на оба процесса.

СЕНСОМОТОРНАЯ ФАЗА

Ребенок рождается с набором тонко гармонизированных, хорошо интегрированных рефлексов и способен к основным чувствам (Prechtl, 1982). Некоторые из этих врожденно построенных блоков исчезают через несколько месяцев, в то время, как другие продолжают существовать и развиваются по мере того, включаясь в схемы действий, связанных с объектами или событиями. Именно те блоки рефлексов, которые претерпевают изменения, Пиаже расценивал (Flavell, 1977), как основу самого раннего (сенсомоторного) мыслительного функционирования, которое преобладает в первые два года жизни и продолжает существовать в течение всей жизни. В соответствии с теорией сенсомоторного интеллекта, ребенку не хватает символической функции, и также у него нет способности вызывать мысленные образы людей или объектов в их отсутствие, а также он не обладает способностью манипулировать мысленными образами в форме фантазии. Вместо этого, мышление ребенка в этот период (разделенный на шесть подстадий) связано с его действиями — так, его действие направлено на воспринимаемый объект, и он демонстрирует блок «воспринял — и — сделал», то есть тесно связанное с действием и ограниченное действием интеллектуальное функционирование (Flavell, 1977).

Для психоаналитика центральным в теории когнитивности является пункт о ранних образах собственного «я» и других людей. Это происходит потому, что истоки функционирования первичного и вторичного процессов, также как истоки интернализации и формирования психической структуры опираются прежде всего на репрезентации и символизм.

Современные исследования указывают на возникновение обоих мыслительных процессов в традиционных и шутливых диалогах между матерью и младенцем. Они становятся стабильными к двум или трем месяцам, вслед за появлением «социальной улыбки». Спитц (1965), Колл и Марчак (Call & Marchak, 1966), Колл (1980) и Штерн (1974а, 1974b) описывают детально эти диалоговые взаимодействия. Типичная реакция родителей на улыбку ребенка среди прочего включает в себя вокализацию; Колл (1980) согласен, что восприятие голоса устанавливается через эти игровые взаимодействия, обеспечивая долингвистическое основание языка (см. также Bruner, 1974, 1977; Levinson & Call, 1987). Так как вторичный процесс логического мышления базируется главным образом на языке, абстракциях и концепциях, он возникает лишь благодаря их использованию. «Социальная улыбка» может рассматриваться как «организатор» не только объектных связей и отношений функционирования Эго, но также и вокализации и мыслительного функционирования.

Взаимодействие родитель—дитя составляет среду формирования первых концепций «я» и объекта. Спитц и Коблинер (Spitz & Cobliner, 1965) наблюдали, что дети в четыре месяца смотрели на дверь после ухода матери. Это заставляет предположить, что ребенок до некоторой степени может представлять мать в ее отсутствие. Это впечатление подкрепляется другими исследованиями развития. Бауер (1974) например, приводит доказательства того, что дети устанавливают постоянство когнитивного объекта (или «вещи») к четырем-шести месяцам. Он утверждает, что ребенок не ищет объект, спрятанный под тканью, как это описано в экспериментах Пиаже, только потому, что у него нет моторных навыков, необходимых для того, чтобы схватывать и поднимать вещь. Мэндлер (1988) настаивает, что, во всяком случае, достижение воспринимаемого объекта, в корне отличается от концепции этого объекта. В исследованиях, направленных на освещение истоков образного мышления, она демонстрирует способность вспоминать у детей шести, а в некоторых случаях даже четырех месяцев. Она пишет, что дети уже рождаются со способностью к перцептуальному анализу — способностью сравнивать одну перцепцию с другой; путем таких сравнений ребенок начинает создавать концепции объектов отдельно и независимо от сенсомоторных схем.10 Эти концепции создают основу для представлений и символов, которые формируют систему знаний в легко достижимом формате. Мэндлер считает, что только с извлечением информации из этой системы возможно произвольное или сознательное мышление. Таким образом, эта способность вызывать что-либо произвольно обеспечивает доказательство того, что начали формироваться концепции объектов. Это не подразумевает, что инегрированные репрезентации себя и объекта достижимы в шесть месяцев, но это предполагает, что процесс начинается значительно раньше, чем думал Пиаже.


10 Это отличается от идеи Штерна (1985) о том, что паттерны сенсомоторных действий в ранних взаимодействиях мать — дитя формируют основу ранних концепций себя и других. Естественно, эта область нуждается в дальнейших исследованиях.


Когда появляются причинно-следственные связи, примерно в шесть или восемь месяцев, ребенок начинает использовать определенное визуальное восприятие как знак, что за ним последует определенное событие. Если события не происходят в ожидаемой последовательности, когнитивный диссонанс сопровождается беспокойством, который ребенок включает в свой опыт, этот фактор может способствовать «реакции на чужого» в восьмимесячном возрасте. То, что ребенок предчувствует событие, следующее за визуальным восприятием, обозначает наличие некоторой формы доступной ему памяти. То, что он смотрит на мать и начинает использовать выражение ее лица как источник информации, подразумевает некоторую внутреннюю концепцию матери и память об опыте безопасности около нее. Эти различные наблюдения подкрепляют вывод, что и в самом деле, к концу первого года ребенок действительно имеет некоторые элементарные мысленные репрезентации матери и самого себя.

Колл подчеркивает, что не только лицо матери, но и ее голос важен для формирования мысленных репрезентаций. Как он говорит, «голос, как и улыбающееся лицо, является динамически движущимся, меняющимся и ритмически организованным аспектом социального взаимодействия ребенка с другими» (1980, стр. 278). Эта способность к восприятию языка (языка понятного, даже если еще не произносятся слова), развивается из восприятия голоса, устанавливающегося ко второму или третьему месяцу. Восприятие языка становится лучше проработанным во втором полугодии и ведет к появлению фонем — совокупности значимых звуков. Тогда звуковые фонемы интегрируются с состояниями чувств, и ребенок расшифровывает значения выражений лица и голоса матери и реагирует на них. Это означает, что социальные отношения, которые мы описывали, основываются не только на эмоциональной выразительности лица матери, но также на осознании ребенком ее голоса, жестов и поз. «Улыбка становится органичной в связи с вокализацией, — пишет Колл, — и вокализация становится органичной в связи с динамической живой улыбкой» (стр. 278-279). Голос и лицо становятся местом организации эмоций и когнитивности.

На следующей ступени развития ребенок начинает использовать слова как сигналы от других людей, так же, как другую контекстуальную информацию, для того, чтобы предвосхищать события и отвечать на свое окружение. Спитц подчеркивает, что к десяти — двенадцати месяцам ребенок уже выучивает и начинает отвечать на слово и жест «нет» (1957, стр. 13). Такой ответ, одновременно с возрастающей способностью ребенка искать и указывать называемые объекты (Werner & Kaplan, 1963; Mandler, 1983), указывает на рост воспринимаемого словарного запаса, а также на дальнейший прогресс в образном мышлении.

Игра — это работа детства. Игра становится способом выражения фантазий, вызванных желаниями, контролируемым средством овладения тревогой и страхами (Waelder, 1932), и точным инструментом для когнитивного роста, полезным для объяснения и проверки реальности. Таким образом, игра лежит в основе роста первичного и вторичного процессов (Plaut, 1979; Galenson, 1984; Moran, 1987; Solnit, 1987a). Хотя игровые взаимодействия между матерью и ребенком можно наблюдать, начиная с двух-трех месяцев, собственно игра появляется между восемью и двенадцатью месяцами. Это время, когда для поведения ребенка характерны целенаправленные исследования методом проб и ошибок, экспериментирование и объяснения. Новшеством является активный поиск, попытка едва начавшего ходить ребенка понять мир вокруг него. Используя способность координировать средства и цели, ребенок этого возраста находит новые подходы к проблемной ситуации и демонстрирует более совершенное осознание причин и следствий. Указание Малер на этот период, как на «фазу практики» признает несущую удовольствие, воспроизводящуюся природу детской игры (Mahler, 1975).

До этого пункта мы рассматривали наиболее ранние доказательства существования мысленных образов и языковых образований — это наиболее ранние доказательства тех форм мышления, которые лежат в основе функционирования как первичного, так и вторичного процессов. Тем не менее, во второй половине первого года мы также начинаем видеть поведение, которое указывает на начало дифференциации первичного и вторичного процессов. Мы полагаем, что это создание и использование переходного объекта (Winnicott, 1953, 1959). Это первый персонально созданный символ. Обычно это начинается в возрасте восьми месяцев, когда устанавливаются узнаваемые воспоминания, и появляются воспоминания, которые можно выживать произвольно (Busch, 1974; Metcalf & Spitz, 1978, стр. 102), мать становится либидным объектом и ребенок начинает устанавливать причинно-следственные связи и реагировать неудовольствием на чужих людей и ситуации. Винникотт предполагает, что во время отделения ребенка от матери переходный объект функционирует как мост между реальностью ребенка и реальностью матери и, таким образом, является символом матери. Поскольку переходный объект обеспечивает поддержание субъективного чувства безопасности в то время, когда младенец предчувствует разрушение безопасности, постольку его использование можно рассматривать как раннее проявление символической репрезентации. Поскольку ребенок не сознает разницы между символом, и тем, что он символизирует, мы считаем это ранней формой организации первичного процесса.

«Магический феноменализм» (Piaget, 1936), который как предполагали Вольф (1960) и Холт (1967), может быть формой основы первичного процесса магического мышления, появляется между восемью и двенадцатью месяцами. Пиаже наблюдал реакцию ребенка на производимые движения, за которыми следовал новый интересный результат, не зависящий от действий самого ребенка. Поскольку ребенок повторял эту последовательность снова и снова, Пиаже заключил, что ребенок считает свои действия магическими. Еще в 1913 году Ференци ссылался на этот феномен, как на «магические жесты»; родители делают жесты в ответ на жесты и выражение лица ребенка. Поскольку ребенок не осознает выражение своего лица и не пытается с его помощью сообщить некоторый смысл, реакция родителей появляются как бы «по волшебству», магически. Магические результаты жестов ребенка могут побуждать его к дальнейшим открытиям. Но это также может быть компонентом первичного процесса магического мышления.