Часть II. Сцены из жизни циника, или Homo vulgaris


...

Возвращайся обратно, ибо ты пришел не туда, куда надо. Но иди задом наперед

И я попятился назад. И вышел совсем не туда, откуда начал свой путь.

«Начинается», – подумал я.

– Чинается – ся – ся, – кто-то повторил гулко. «Что такое»? – я оглянулся с опаской.

– Такое… кое… кое…

Слева от себя, шагах в пяти, я увидел колодец. Краснокирпичный цилиндр с черепичной крышей.

«Ну что ж, попью водички прохладной», – обрадовался я.

– Дички… ички… чки… ки… ки-ки-ки… ладной. – Эхом отозвалось рядом.

– Что такое?! – уже воскликнул я.

А вокруг не было ни души. Лишь колодец, пальма да я.

Взглянул я на пальму – может попугай там сидит и дразнит меня? Но нет… вместо птицы увидел прибитую табличку: «Эхо-колодец, чудо природы и рук человеческих. Улавливает мысли и отражает».

«Так вот и вся разгадка», – подумал я.

– гадко, гадко, гадко, – отозвался колодец. Я обиделся.

– А зачем же мысли-то перевирать?

– ать-ать-ать.

– Надо убираться отсюда поскорей.

– ей-ей.

– Но куда?

– Да!

* * *

Тут я приметил тропинку и решился пойти по ней, и пошел. Мы вместе с нею петляли, крутились. Словно веселили друг друга. Но недолго веселье наше длилось. Первым загрустил я, уставший и раздраженный.

Я присел возле кустика. Рядом камень лежал. Я задрал на него ноги, сам же улегся под кустиком. Но и тут я табличку увидел:

КАМЕНЬ ПРЕТКНОВЕНИЯ. И ВООБЩЕ, УНОСИ ОТСЮДА НОГИ.

Я решил последовать совету, но тут же встал перед проблемой. И проблема стояла передо мной, насупившись, упершись руками в бока и, словно безмолвно о чем-то меня вопрошала. И вот о чем вопрошала: «Ежели уносить ноги, то как самому-то идти?»

Проблема грозно надвигалась на меня, и я рисковал быть ею опрокинутым. Чтобы этого не допустить, я принялся активно соображать. И тут осенило меня… «Чтобы унести ноги, надо сделать их в руки, или – руки в ноги». Так я и поступил. И успешно. И снова оказался у колодца. «Ну вот и хорошо», – мысленно воскликнул я.

– шо… – отозвался колодец.

– О, опять этот колодец!

– ц…ц…ц…

– Надоедливая бестолочь.

– Сам такой! – вдруг рявкнул колодец.

Я подошел к нему и заглянул внутрь, надеясь увидеть там оскорбителя, но только ведерко на цепочке постукивало о темные стены, да чернела где-то в глубине, поблескивая, вода. На меня повеяло холодом. Дрожь пробежала по телу. Надо убираться из этого места. Но по тропинке идти я больше не захотел.

Внезапно послышались голоса.

Человоки рядом! Я крикнул, но никто не отозвался. Может, это вовсе не человеки, а обман слуха?

– Обман уха, – высказался колодец. Я озлобился.

– Если ты еще хоть слово скажешь, я тебя землей завалю, камнями закидаю. Я расколочу твою кирпичную глотку.

– Нельзя, – простодушно отозвался колодец, – не имеешь права. Я чудо.

Некоторое время я обдумывал свое положение. Потом залез на пальму с целью просмотра окрестностей.

И я увидел человоков.

* * *

Они пришли к колодцу, дабы поведать друг другу мысли свои. Это была пара влюбленных. Они смотрели на меня круглыми, редко мигающими глазами.

– Человоки! – обратился я к ним, – как мне отсюда выбраться и попасть в Город?

Они поцыкали зубом, он покачал головой наподобие китайского болванчика и сказал ей:

– Кукиш.

– Да, милый, – ответила она.

Потом они взялись за руки и закружили вокруг дерева, постепенно набирая темп.

* * *

Уже со свистом проносились тела их, едва различимые от скорости.

Вместо влюбленной парочки возле пальмы вовсю бушевал смерч. Он все ближе подбирался ко мне, и в вихре его повисло очертание не то кукиша, не то вопросительного знака.

С каждым новым оборотом смерча дело также обещало принять серьезный оборот.

«Прыгай! – пронеслось в голове. – В колодец!» Некогда великий писатель сказал: «Все смешалось в доме Облонских». Так вот – все смешалось тогда в голове моей. Внутренний голос вопил: «В колодец! В колодец»! А смерч уже касался моих пяток. Я лихорадочно принялся раздвигать густые ветви, чтобы залезть повыше, что психологически понятно, но нерационально. Хотя у сна своя логика… Что толку от выигранного мига? А вот и неправда. А вот и есть толк. Да еще какой. На одной из веток я увидел табличку:

ПУТНИК, ЕСЛИ ТЫ С КАКОЙ-ЛИБО ЦЕЛЬЮ,
НАПРИМЕР, ПРОСМОТРА ОКРЕСТНОСТЕЙ, ЗАБРАЛСЯ
НА ПАЛЬМУ И ЕСЛИ ТЕБЯ ВО ВРЕМЯ НАХОЖДЕНИЯ
НА ОНОЙ ЗАСТИГЛО СТИХИЙНОЕ БЕДСТВИЕ,
НАПРИМЕР, СМЕРЧ, ТО НЕМЕДЛЯ ПОВИНУЙСЯ
СВОЕМУ ВНУТРЕННЕМУ ГОЛОСУ.

Я в последний раз спросил у голоса, не ошибся ли он, но он вообще обиженно замолчал.

И зажмурив крепко глаза, и затаив дыхание, прыгнул я с дерева и вошел в вертикальный коридор мрака, проломив черепичный навес. Глаза мои открылись сами собой и как раз напротив таблички:

ПАДАЮЩИЙ ТЕЛОМ, НЕ ПАДАЙ ДУХОМ.

Мне вспомнилось, что возле самого колодца я видел столбик с надписью:

ПАДАЮЩИЙ ДУХОМ, НЕ ПАДАЙ ТЕЛОМ.

И горько улыбнулся я. И раздался всплеск потревоженной воды. И вошел я в пучину. И предстала пред взором моим вся моя жизнь. И… тут я увидел свет. Неужели?., нет-нет, не мир это загробный. Это дно в свете прожекторов, встроенных в специальные углубления.

Колодец книзу расширялся. На дне лежали три аккуратных камушка. Между ними маска и акваланг, и рядом табличка:

ПАДШИЙ НА ДНО, СПАСЕНЬЕ ОБРЕТИ, ПРИОБРЕТЯ.

В стене я заметил дверцу и кнопку. Как водится, кнопку я нажал, дверца медленно открылась, и я шагнул в шлюзовую камеру.

Я очутился в канализационной системе Города.

По прошествии некоторого времени я благополучно вылез из канализации и оказался на главной площади. Тут же я направился в Городское Учреждение, несмотря на свой немножечко нелепый вид. Но я непременно хотел засвидетельствовать свое почтение как представитель далеких земель.

В дверях меня встретил швейцар. У него зеленые усы, каждый примерно с полметра. Они воинственно топорщились.

– Куды? – рявкнул он.

– Засвидетельствовать свое почтение, – ответил я учтиво и не без гордости, показывая визитную карточку, на которой значилось:

ПОДАТЕЛЬ СЕЙ КАРТОЧКИ ЕСТЬ ЧЕЛОВЕК ЗЕМЛИ – ЕЗДОК В НЕИЗВЕДАННОЕ.

Швейцар с почтением посмотрел на меня, щелкнул усом и пропустил.

Я очутился в царстве лабиринтов. Нагроможденье ходов, лазеек, коридорчиков обступило меня. Соответственно таблички, указатели, знаки – висели там и тут и на каждом шагу. В глазах моих запестрело, как в калейдоскопе. А вокруг по лестницам, коридорчикам, лабиринтам сновали человочки. Сделав несколько шагов, я остановился в растерянности, так как внезапно возник передо мною яркий плакат:

ВОШЕДШИЙ СЮДА, ПЛАТИ ВЗНОС В РАЗМЕРЕ 2 УСЛОВНЫХ ЕДИНИЦ (УЕ)

Тут же появился передо мною человочек и заверещал:

– Добро пожаловать, добро пожаловать, уважаемый вы наш. Пожалуйте две условных единички.

И стал он превращаться у меня на глазах. Теперь на нем я узрел фрак, белоснежные кружевные манжеты, за ухом перо.

– Пожалуйте две условных единицы, – прогнусавил чиновничек, подобострастно раскланиваясь.

Верно, я крепко задумался и отключился от внешнего, и голос его как бы из глубины донесся до меня:

– Голубчик, а две условных единички-то пожалуйте. Вы как, нашими или валютой?

Я заплатил, он выписал квиточек и, раскланиваясь, удалился, а затем и вовсе исчез, растворившись в одном из коридорчиков.

А я же решил непременно найти кого-нибудь из представителей здешней власти, чтобы засвидетельствовать свое почтение. Наугад свернув в один из коридоров, я обнаружил дверь с табличкой:

ПОСТОРОННИМ ВХОД РАЗРЕШЕН. НО ПРЕЖДЕ ЧЕМ ВОЙТИ, ПОДУМАЙ, ПОСТОРОННИЙ ЛИ ТЫ ЗДЕСЬ.

Ясно было, что надпись эта обращалась и ко мне в том числе. Я смело толкнул дверь и вошел в маленькую комнату без окон. Свисая с потолка на черенке провода, тускло, но с каким-то нудным упорством светила грушеобразная лампочка. В углу письменный стол, а за столом крыса. А на крысе фрак, фуражка, а на фуражке ярлычок с надписью:

КАНЦЕЛЯРСКАЯ.

Крыса ехидно осклабилась, шевельнула щетинистыми усиками и вперила в меня черные бусинки глаз. Она потянула мочкой и голосом, словно во рту у нее закипала слюна, спросила гнусаво:

– Что угодно?

– Видите ли, я просто так зашел. Прочитал надпись и зашел.

– Вы посторонний?

– Да, – несколько растерянно произнес я.

– Заполните анкету.

– Какую анкету?

– А вот эту анкеточку и половину условной единицы за марочку, пожалуйста.

– Какую марочку?

– Послушайте, вы посторонний?

– Да, вроде бы.

– Тьфу ты, уже сомневается. Вы посторонний или нет?

– Видите ли, я иностранец в некотором роде. И почтение пришел свое засвидетельствовать.

– Послушайте, гражданин, вы мне мозги не пудрите, зубы не заговаривайте. Ты мне пыль в глаза не пускай, а говори по существу. А то ишь, лапшу на уши вешает.

– А вы бы не могли повежливей?

– Ишь, ишь, ишь, обидчивый нашелся. Ну иди и жалуйся. Деликатный какой. И не тронь его.

За столом теперь уже и не крыса сидела, а дородная женщина с красным лицом и вздувшейся шеей. Она брызгалась слюной и яростно вращала круглыми глазами. Она вращала ими все быстрей и быстрей, так, что казалось, будто они сейчас из орбит выскочат и пойдут скакать по полу.

Через несколько секунд дама уже сидела молча, вращала глазами, а изо рта у нее торчала детская соска. Но вскоре соска округлилась в розовый пятачок, а вместо дамы оказался передо мною розовый поросеночек в белоснежном чепце. Поросеночек хрюкнул и удалился прочь, весело помахивая хвостиком, а на том месте, где он сидел я увидел табличку:

ГРАЖДАНЕ ПОСТОРОННИЕ, НЕ ПУДРИТЕ МОЗГИ, А ПЛАТИТЕ ПОЛ УСЛОВНОЙ ЕДИНИЦЫ ВЗНОСА.

Я достал две помятые бумажки. За столом снова восседала крыса. Она выписала квиточек, и мы молча расстались.

Когда я вышел из комнаты, то понял, что заблудился. Во все стороны тянулись мрачные коридоры, откуда тянуло сыростью, запахом залежавшейся бумаги и чернилами. То место, где я стоял, прежде чем войти в комнатку, бесследно исчезло.

Выручила летучая мышь. Она как раз пролетала мимо, и, видя мое замешательство, приземлилась рядом и спросила участливо.

– Заплутал, милок?

– Заплутал, бабушка.

– Это у нас всегда так. Явления такие тут обычными почитаются. А я вот уже сколько годков здесь прожила, а все никак привыкнуть не могу. Тут надо держать ухи востро. Бывало, залетишь к подруге на чердак поболтать малешко, а через пять минут глянешь – и не чердак вроде, а заместо подруги самый что ни на есть враждебный тебе элемент сидит. Я уж и так, бедная, извелась за временем-то гоняться. Утром встанешь в девять. Не успеешь причесаться, уже пять вечера. А бывает тянется и тянется день, а на часах и пяти минут не прошло. Вот и думай, то ли время врет, то ли часы.

– Простите, – вежливо перебил я ее монолог, – а вы не подскажете, как мне почтение засвидетельствовать. Я приезжий, и с вашими обычаями еще не совсем знаком, и потому мне трудновато приходится на первых порах…

– К чему столько слов? – строго перебила мышь. – А почтение можешь мне засвидетельствовать, так как самого главного все равно не найдешь, затеряешься и не выберешься. Здесь и околеешь, милок.

– Неужели у вас здесь все так запутано, перепутано, что даже двух шагов не сделаешь без того, чтобы не заблудиться?

– Ой, милок, и не говори. Все относительно.

– Что относительно?

– Все.

– В каком смысле, бабуля?

– В переносном, голубчик, в переносном.

– Что значит, в переносном?

– А то и значит. Чтобы не творилось тут, наш брат все перенесет. Ему не впервой. И вынесет на плечах своих. Или его вынесут.

– Тогда проводили бы вы меня, бабуля.

– Конечно, милок, провожу я тебя до швейцара, а уж он тебя и выпроводит, а то я не могу дальше темноты податься.

– Спасибо.

– Ну давай, милок, иди за мной, я медленно полечу.

* * *

Выбравшись из этого странного здания, я первым делом решил подыскать себе место для ночлега. Неизвестно, сколько бы я времени потерял в бесплодных поисках, но по счастью мне чуть ли не на каждом шагу попадались указатели.

УВАЖАЕМЫЙ ЧУЖЕСТРАНЕЦ, ЕСЛИ ХОЧЕШЬ ПОПАСТЬ В ГОСТИНИЦУ, НЕ ИДИ ПО ЭТОЙ УЛИЦЕ, А В КОНЦЕ ЕЕ НЕ СВОРАЧИВАЙ НАЛЕВО.

Я мысленно поблагодарил благожелательных горожан и не пошел по этой улице, и не свернул в конце ее налево. Но пошел я по другому переулку и вообще никуда не сворачивал. И тут тоже попадались мне подобные объявления. Через пару часов, растерянный и вымотавшийся, я наизусть знал, куда не надо идти и куда не следует сворачивать.

В конце концов, я догадался спросить у прохожего. Тот равнодушно посмотрел на часы и вяло произнес:

– Без десяти пять.

– Простите, но зачем мне время? – однако, я говорил уже в пустоту. А прохожий явно спешил, причем двигаясь в обратном направлении.

Больше прохожих не было. Я бессознательно посмотрел на часы. Без пятнадцати пять. К тому же у него еще и часы спешат. Расстроенный, я присел на скамеечку с витыми фигурными ножками, и дрема обволокла меня соблазнительно расслабляющей дымкой. Но тревожные мысли одолевали меня: надо искать, надо искать. Я некоторое время посидел в расслабленном состоянии. Потом открыл резко глаза, готовый броситься в битву со строптивым пространством. Но никуда бросаться не пришлось. Напротив меня стояла гостиница. Огромные часы у входа показывали без десяти пять. Скорее обрадованный, чем изумленный, а скорее изумленно обрадованный, бросился я к зданию. Встретил меня портье в гигантской фуражке и с бородой до пояса. Борода была седая, а фуражка синяя. Показал я ему свою визитную карточку. Вскинулись его мохнатые брови, почтительно взглянул он на меня, сразу подал ключ и сказал:

– Номер пятьдесят шестой, на второй этаж, уважаемый ездок.

Благодарно кивнув, взлетел я на второй этаж, не чувствуя ног под собой. И вот я у себя в номере, в окружении комфорта и уюта. Я принял душ, после чего уселся в кресло, сразу принявшее очертание моего тела. Неслышно, на цыпочках сон подкрался ко мне, и ласково сомкнул веки мои, и доброй рукой коснулся лба. И я уснул. (Прямо во сне).

* * *

Проснулся я (прямо во сне) в бодром и добром расположении духа и тела. Вчерашние злоключения показались мне далекими и незначительными. Умывшись, я собрался было поискать буфет или ресторан, но на столике увидел дымящийся завтрак и записку:

«Уважаемый ездок, приятного аппетита. О гиде не беспокойтесь. Будет вам гид».

Честно говоря, о гиде я и не думал. В планы мои, напротив, входило самостоятельное обследование местных достопримечательностей. Но раз уж здесь такой любезный народ, то и неудобно как-то отказываться. Позавтракав, я уселся в кресло с газетой в ожидании гида.

Через полчаса возник передо мною средних лет мужчина в строгом костюме, коренастый, с энергичным лицом, обрамленным аккуратной шкиперской бородкой. Он несколько секунд смотрел на меня изучающе, потом зычно произнес:

– Гид.

– Рад, – ответил я.

– Ближе к делу. Начнем разговор с главного, – покачиваясь на мысочках и в упор глядя на меня, сказал он, – без гида вам не обойтись, хоть это и не входило в ваши планы. Слишком много впечатлений. Впечатлений многовато. М-да. Многовато впечатлений.

– Заело что ли у него? – подумал я.

– Нет, не заело, – несколько обиженным тоном произнес он.

– Интересно, они здесь все мысли читают?

– Нет, не все – смягчившись, улыбнулся гид.

– Но это очень грустно, – сказал я.

– Что именно?

– То, что вы читаете их.

– В чем же грусть?

– Сковывается свобода мысли.

– Так расковывайте речь.

– Странные у вас умозаключения.

– Зато остроумные. А насчет мыслей не беспокойтесь. Думайте, что угодно. Никакого чтения тут нет. Простое умение наблюдать. Ну да ладно, – он посмотрел на часы, – пойдемте скорей, там уже Цурибубык проснулся.

* * *

Цурибубык сидел на облаке и говорил:

– Пространство криво.

– Криво и иначе быть не может, – вторили подданные.

– А позвать-ка сюда Тимтюню! – завизжал внезапно Цурибубык.

Двое подданных исчезли, но почти тут же возникли с бородатым мужиком.

– Тимтюня, как ты думаешь, пространство криво?

– Я не думаю, светлейший, что…

– Что?! – взревел Цурибубык. – Я не спрашиваю того, что ты не думаешь, а спрашиваю о том, что думаешь. Эй охрана, привязать его бородой к дереву и заставить петь песни. Двести пятнадцать штук.

Тимтюню увели.

– А позвать-ка мне теперь Елену.

Елена явилась совершенно голая и по Цурибубыку разлилось розовое смущение. Но тут же опомнился он и вспомнил, что не подобает ему, главе мыслителей, смущаться, изрек он тогда:

– Две банки малинового варенья ей.

– За что? – заплакала красавица.

Но Цурибубык уже не слушал. Он отправился со свитой в академию экстраординарных случаев в поисках истины. Первым отделом заведовал там Иван Дурашкин. Но кабинет его пустовал. А на двери табличка:

ВСЕ НА СОБРАНИЕ. ПОВЕСТКА:

1. ШТАНЫ КАК ОТРАЖЕНИЕ ПОЗНАВАТЕЛЬНОГО ЛОГИЧЕСКОГО АППАРАТА В СЕНСОРНОЙ СИСТЕМЕ НИЖНИХ КОНЕЧНОСТЕЙ.

2. КРИВИЗНА ПРОСТРАНСТВА КАК ОТРАЖЕНИЕ ВОПРОСА О СООТНОШЕНИИ ПРАВДЫ И ЛЖИ И НАОБОРОТ.


Цурибубык поморщился и завопил:

– А подать-ка мне сюда бублика. Да с маком!

Один из подопечных принес поднос, на котором лежал румяный ароматный бублик.

– Что это? – спросил глава, указывая на бублик нервным пальчиком.

– Бублик, мэтр.

– А это что? – указывая на поднос, спросил глава. Подчиненный знал, что должно последовать дальше (это было хорошо видно по его обреченному виду) и не слишком охотно ответил:

– Поднос, мэтр.

– Под нос? Ну вот и получишь под нос, а не в нос. – И довольный своим каламбуром, глава захихикал.

* * *

В зале бушевали страсти. Человоки в предвкушении актуальной полемики кричали, размахивали руками, топали ногами, свистели. В воздухе плавал насущный вопрос. Он не давал покоя ни одному из присутствующих. Он, серебристо переливаясь, плавно колыхался, плавая между рядами. Великий сумбур царил на собрании до тех пор, пока на кафедру не взобрался оратор. Он резко выбросил вперед руку, призывая к порядку публику, но рука нечаянно оторвалась. Вероятно, никто бы не смог с уверенностью сказать, какой путь ей суждено проделать, пока чей-то лоб не остановил ее.

* * *

– Что все это значит? – спросил я у гида, когда мы вышли из аудитории. – И почему мы до конца не досидели?

Гид тонко улыбнулся и, взметнув правую бровь, вдруг сказал просто:

– А я почем знаю?

– Но вы же гид и говорили, что мне необходимы.

– Да, я ГИД – городской инспектор дверей. Я вхож в любые двери. Я показываю, но ничего не объясняю. Я узкий специалист. Я могу войти в любые двери совершенно официально. Здесь я виртуоз. Но на этом моя функция заканчивается. И не расстраивайтесь, милейший. Здесь вам никто ничего не объяснит; кстати, мы можем зайти еще на одно собрание. Хотя… – он посмотрел на часы, – собрания уже не будет. Подождите меня здесь. – Он мгновенно исчез и также мгновенно появился, словно и не исчезал никуда. В руке он держал мелко исписанные листочки, другой же рукой любовно поглаживал бородку.

– Заметки нашего летописца, – пояснил он.

И вот, что значилось в записках.

В аудитории занимались, кто чем. У каждого свои мысли, и они заняты. И докладчику в них места не осталось. А докладчик приводил цифры, доказывающие идею подпространства. Все это было не ново, и знатокам успело наскучить, а дилетантам было непонятно. И от нечего делать сосед стал читать мысли соседа. Хоть какое-то да занятие. Вон, давеча Бесов провел три миллисекунды с Бабаеговой в третьм секторе подпространства. В пересчете на наше время это без малого составит трое суток. Спрашивается, чем они там занимались. Не на кофейной же гуще гадали. Пакостничали, стало быть.

Но Бесов вовремя и умело провел психологическое экранирование, и секретарь отдела заготовки зелья, Вийский, не смог выяснить, что же было дальше. А в ответ на эту акцию Бесов залез Вийскому в душу и натворил бы там немало бед, если бы тот не перекинул ее в пятый сектор, где происходит очищение души от сгустков темной энергии, являющихся своеобразным психическим шлаком.

Но вот докладчик сменил докладчика. Теперь кафедру занял молодой, подающий надежды вампир, жена которого недавно получила люциферовскую премию за выдающиеся заслуги в области ворожбы. Он долго и нудно говорил о новых методах вытягивания энергии из окружающих. При этом он краснел, смущался, запинался, а под конец стал икать.

Первая ведьма с короткой стрижкой, в ультрамодном пиджачке с укоризной посмотрела на него, и тот совсем стушевался. Он не знал, куда деть свой взгляд, а в аудитории все опустили глаза, так как ни у кого не было большого желания испытать пагубного влияния взора вампирского во избежание утраты энергии.

Вампира убрали. Слово взял Кащеенко-Бессмертнюк. Он заговорил о гигиене, не приводя цифр, и цитировал Мечникова, указывая на пользу кисломолочных продуктов, предотвращающих процессы гниения в кишечнике.

Это несколько оживило аудиторию. Сосед перестал лезть в мысли соседа. Многих заинтересовала концепция Бессмертнюка, видного геронтолога. Однако скука притаилась уже в каждом уголке этого зала. Зады сидящих одеревенели и разогрелись, рождая реактивную тягу вскочить и помчаться прочь. Но тут из президиума поступило предложение выслушать еще два доклада и на этом закончить.

Доклады посвящались проблемам демонизма, затрагивались вопросы поиска новых путей распространения сплетен. После чего первая ведьма встала и объявила о закрытии заседания. В зале погас свет. Раздался легкий щелчок, напоминающий звук вылетающей пробки из бутылки с шампанским. Аудитория рассеялась.

* * *

– Мягко говоря, не совсем понятно. Какие-то вампиры, первые ведьмы, чужие мысли, зады. Магия…

– Ну и что же? – певческим баском протянул гид. – А жизнь наша не магия, если вглядеться повнимательнее? Но, впрочем, это уже философия. Не буду вас загружать. И задерживать вас не смею. Прощайте.

– Прощайте.

И в сей же момент я вылетел из своего сна.

* * *

… В последующий год я не получал о себе никаких вестей…

* * *

А теперь уже которую ноябрьскую ночь я сижу на кухне за своим одиноким столом и мусолю останки иссохшихся, но ранее проклятых для меня вопросов.

Москва – Лондон – Москва,
1995–1996