VII.

Пример Бонапарта и Сьейеса, которые, желая захватить власть путем парламентской процедуры, воспользовались армией как законным средством, тем не менее остается весьма соблазнительным для всех тех, кого можно назвать бонапартистами: тех, кто считает возможным совместить применение силы с соблюдением законности, совершить парламентскую революцию силой оружия. В чем заблуждение Каппа? В том, что он решил сыграть роль Сьейеса при генерале фон Лютвице, решил совершить парламентский государственный переворот. Что видится в мечтах Людендорфу, когда он в 1923 году объединяется с Гитлером и Каром для похода на Берлин? Восемнадцатое Брюмера. Каков его объект стратегического значения? Тот же, что у Каппа: рейхстаг и Веймарская конституция. Примо де Ривера обрушивается на кортесы, Пилсудский - на сейм. Даже Ленин в первое время, летом 1917 года, впал в бонапартистскую ересь. Июльское восстание провалилось по разным причинам, но прежде всего потому, что центральный комитет большевистской партии и сам Ленин, после опыта с первым съездом

Советов, были против вооруженного выступления: своим полем битвы они хотели сделать парламент, завоевать большинство в Советах. Ленин, бежавший в Финляндию после июльских событий, вплоть до самого переворота думал только о том, как бы добиться для своей партии большинства на втором съезде Советов, который должен был собраться в октябре; будучи посредственным тактиком, он утверждает, что должен обеспечить себе надежный парламентский тыл, прежде чем дать сигнал к восстанию. "Подобно Дантону и Кромвелю, Ленин - гениальный оппортунист", - заметил однажды Луначарский.

Оппортунизм - первое правило в тактике бонапартистов. Особенность, отличающая ее от тактики левых катилинариев, - это выбор парламента как арены действий, на которой легче всего совместить применение насилия и соблюдение законности. Что и случилось 18-го Брюмера. Как все катилинарии правого толка, бонапартисты - это сторонники порядка, люди консервативных либо реакционных убеждений, которые стремятся к власти, имея целью укрепить авторитет, могущество и славу государства. И Капп, и Примо де Ривера, и даже Гитлер, стремясь оправдать свои бунтарские намерения, говорили, что они не враждуют с государством, а служат ему. Самое страшное для них - быть объявленными вне закона. Случай Бонапарта, побледневшего от ужаса, когда его объявили вне закона, принадлежит революционной традиции, продолжателями которой являются вышеупомянутые политики. Их тактическая задача - завоевать сначала парламент, а потом государство. Только законодательная власть, которую так легко подтолкнуть к компромиссу и беспринципному сговору, может помочь им увязать свершившийся факт с буквой закона, сделать революционное насилие частью конституционного порядка. Парламент - это необходимый, но не добровольный пособник, и в то же время первая жертва бонапартистского переворота. Либо парламент примиряется со свершившимся фактом и формально легализует его, превращая государственный переворот в простую смену министерства, либо катилинарии распускают парламент, а узаконить революционное насилие поручают вновь избранному законодательному собранию.

Но парламент, согласившийся узаконить государственный переворот, подписывает себе смертный приговор: в истории революций не было такой народной ассамблеи, которая не стала бы первой жертвой революционного насилия после того, как согласилась его узаконить. Согласно логике бонапартистов, для укрепления авторитета, мощи и славы государства необходима реформа конституции и ограничение парламентских полномочий. Только конституционная реформа, ограничивающая власть парламента и урезающая гражданские свободы, может стать гарантией законности. Свобода - вот главный враг.

Бонапартистская тактика вынуждена оставаться в рамках законности, чего бы это ни стоило: применение насилия предусмотрено лишь с целью удержаться в этих рамках, либо вновь вернуться в них. Что делает 18-го Брюмера законопослушный Бонапарт, услышав, что его объявили вне закона? Прибегает к насилию, приказывает солдатам очистить Зимний сад, разгоняет избранников народа. Но к вечеру Люсьен, председатель Совета пятисот, спешно собирает несколько десятков депутатов, открывает новое заседание Совета, и заставляет это жалкое подобие парламента узаконить государственный переворот. Тактику 18-го Брюмера можно применять лишь при взаимодействии с парламентом.

Существование парламента - необходимое условие бонапартистского переворота: в абсолютной монархии возможны лишь дворцовые заговоры или военные мятежи.

Необходимо заметить, кстати, что бонапартистский переворот не имеет ничего общего с военным мятежом. Для взбунтовавшихся доенных характерно полное пренебрежение к законности. А главное правило бонапартистской тактики - необходимость сочетать применение насилия с соблюдением законности. Дело это тонкое, и доверить его можно лишь дисциплинированным, немногочисленным исполнителям, привыкшим повиноваться своим начальникам и точно, до мелочей, придерживаться установленного плана; а возбужденные, не поддающиеся контролю толпы не следует даже подпускать к революционной акции, которая разворачивается на особом поле, наподобие шахматной доски, где даже неосторожный ход пешкой может привести к непредсказуемым результатам и повлиять на исход партии. Бонапартистская тактика отнюдь не сводится к насилию: главное в ней - ловкость и расчет. Она не имеет ничего общего ни с народным восстанием, где все решает инстинктивная, слепая разрушительная сила масс, ни с военным путчем, где грубость методов сочетается с абсолютным непониманием важности политических и социальных факторов и полным пренебрежением к законности. Скорее она напоминает военные учения или партию в шахматы: у каждого участника есть своя задача и свое место, и все действия продиктованы настойчивым, чисто политическим стремлением сделать каждого исполнителя пешкой, но не в военной, не в казарменной, а в парламентской игре. Бонапартистский государственный переворот от всякого другого отличается тем, что на первый взгляд политики играют в нем значительно меньшую роль, чем непосредственные исполнители. Иными словами, кажется, что задумать такой переворот гораздо легче, чем осуществить. Основная, то есть самая заметная часть работы, достается исполнителям. Это льстит самолюбию военных: вот почему именно такой тип переворота наиболее близок им психологически и наиболее заманчив для их честолюбия. Какой-нибудь генерал никогда не сможет понять ни Муссолини, ни Троцкого, ни даже Кромвеля, хотя с его точки зрения Кромвель скорее великий полководец, нежели великий политик, и ему никогда не придет в голову последовать их примеру; зато он прекрасно поймет Каппа, Примо де Ривера, Пилсудского или Бонапарта, и подумает, что при случае смог бы сделать то же, что и они.

Случай Каппа, Примо де Ривера и Пилсудского - очень тревожный знак для либеральной и демократической Европы. Заслонив опасности, которыми чревата современная политическая обстановка, на первый план выдвинулась самая грозная опасность, подстерегавшая Европу в прошлом веке, и, казалось, навсегда исчезнувшая с появлением влиятельных парламентских демократий: опасность генералов.

Ставит ли развитие парламентаризма препоны бонапартистским амбициям, или наоборот, прокладывает им дорогу? Важное значение, которое приобрел парламентаризм в демократических странах, безусловно, увеличивает возможность бонапартистского переворота: все возрастающая парламентаризация современной жизни расширяет базу для применения тактики 18-го Брюмера.

Поэтому те, кто считает Англию страной, наиболее подверженной бонапартистской опасности, не так уж неправы. Не следует забывать, что парламент - самая священная из британских традиций и в то же время - основа британской империи; что парламентаризм - важнейший элемент нравственной, политической и общественной жизни в Англии, и что единственная великая революция в этой стране была парламентской революцией. Мы не случайно говорим здесь: "революция", а не "государственный переворот".

Размышляя об опасности, которую несет с собой развитие парламентаризма в плане бонапартистского переворота, нельзя не отметить, что события 18-го Брюмера до сих пор завораживают умы военных. Клемансо говорил, что из учебников по истории для военных академий следовало бы выкинуть главу о 18-ом Брюмера. В этой связи любопытно вспомнить, что в 1919 году Клемансо не скрывал недовольства, которое вызывала у него популярность некоторых генералов. Штреземан, в 1920 году боровшийся с фон Лютвицем, а три года спустя - с Людендорфом, улыбаясь, говорил, что оба эти генерала учились своему делу у Бонапарта. То же самое можно сказать о Примо де Ривера и Пилсудском. Но создается впечатление, что либеральная и демократическая Европа не отдает себе отчета в том, какую опасность представляют для нее генералы. Главный виновник оптимизма, царящего в европейских парламентах, - это бравый генерал Буланже. Правительства европейских стран не верят, что тактику 18-го Брюмера можно применить в условиях современного парламентаризма: в Примо де Ривера и Пилсудском они видят лишь главарей военного мятежа, использовавших к своей выгоде то, что в Испании и в Польше нет настоящей парламентской демократии. Руководители Европы думают, что парламент - лучшая защита страны от бонапартистского заговора, что свободу можно защитить с помощью свободы и с помощью полицейских мер. Так же думали депутаты испанских кортесов и польского сейма накануне переворотов Примо де Ривера и Пилсудского.

Ошибка парламентских демократий в том, что они слишком полагаются на завоевания свободы, а между тем в Европе нет ничего более непрочного.

Объясняется эта ошибка презрением к генералам и убеждением, что для настоящей парламентской демократии опасность 18-го Брюмера не существует, поскольку в Испании и в Польше заговорщики победили только благодаря стечению обстоятельств, которое было бы невозможным во Франции и в Англии, самых парламентских и самых просвещенных государствах Европы. Касательно презрения к генералам нелишне будет заметить, что как раз посредственности в генеральских мундирах представляют наибольшую угрозу и именно их надо опасаться больше всего. Примо де Ривера и Пилсудского нельзя назвать людьми выдающимися: уровень их способностей как военных и как политиков известен слишком хорошо. Впрочем, в их оправдание можно сказать, что и в парламентской Европе полно таких генералов, что многие из них выиграли войну, а многие - проиграли: их посредственность не зависит от их патриотизма. Лучше сразу прояснить этот вопрос.

Касательно опасности восемнадцатого Брюмера и особых условий, сопутствовавших успеху двух самых знаменитых бонапартистов нашего времени, надо признать, что Примо де Ривера и Пилсудскому, несомненно, было бы гораздо труднее, если бы вместо кортесов и сейма им пришлось иметь дело с палатой общин и французским Национальным собранием. Но мы и так знаем, что кортесы - не палата общин, это признает и подтверждает сам король Альфонс XIII, а польский сейм - не Национальное собрание, что в Испании и в Польше нет парламентской демократии, способной защищать гражданские свободы: нам важно установить, что среди условий, которые позволили Ривера и Пилсудскому захватить власть, главное условие - наличие базы, необходимой для бонапартистской тактики, то есть парламента как такового. Одна из опасностей, угрожающих современному государству, кроется в уязвимости парламентов - всех парламентов, не исключая и палату общин. Полезно будет вспомнить в этой связи, что писал Троцкий о возможности пролетарской революции в Англии: "Будет ли у пролетарской революции в Англии свой Долгий парламент? Очень возможно, что она ограничится Кратким парламентом. И ей это вполне удастся, если она вполне усвоила уроки кромвелевской поры". В дальнейшем мы узнаем, что имел в виду Троцкий под уроками кромвелевской поры.

Было бы неправильно утверждать, что без сговора с королем Примо де Ривера не сумел бы захватить власть, не смог бы распустить кортесы, отменить гражданские свободы, управлять страной помимо конституции, вопреки конституции. Соучастие короля, не будучи необходимым, тем не менее было полезным для Примо де Ривера: только катилинарий в высшем смысле слова, настоящий диктатор, может обойтись без подобного соучастия. Но если так, могут мне возразить, то среди всех обстоятельств, благоприятствовавших Примо де Ривера, решающим является не наличие парламентской базы, а участие короля.

У этого замечания есть одна слабая сторона. Чтобы стать соучастником Примо де Ривера, король должен был отрешиться от своего привилегированного положения, освобождавшего от ответственности, и опуститься до парламентского уровня. Такимюбразом, по отношению к Примо де Ривера король был не Сьейесом, не идейным вдохновителем и не deus ex machina государственного переворота, а лишь одним из главных его исполнителей, вроде Люсьена Бонапарта. Снизойти до компромисса с заговорщиками монарх может лишь на парламентском уровне: сговор между королем и Примо де Ривера обязательно предполагает наличие парламента. Как все государственные перевороты, которые начинаются с компромисса подобного рода, переворот Альфонса XIII и Примо де Риверы завершается неким двусмысленным соглашением между конституцией и диктатурой.

Первой жертвой государственного переворота становится парламент.

Соучастие короля - самая интересная, быть может, единственно интересная деталь в перевороте Примо де Ривера, оно придает этой неудачной авантюре злободневный смысл. После падения диктатора испанские политические партии задаются весьма знаменательным вопросом: "Кто за все ответит?" Вот в чем разгадка падения диктатуры. Пока Примо де Ривера брал на себя всю полноту власти, всю ответственность перед монархией и перед страной, он мог рассчитывать на поддержку короля. А взять на себя всю полноту власти, нести на себе всю ответственность можно было лишь одним способом: управляя страной помимо конституции и вопреки конституции. Но в тот день, когда Альфонс XIII понимает, что встревоженные испанцы возлагают ответственность за происходящее не на одного только Примо де Риверу, в союз между королем и диктатором вмешивается третье действующее лицо: конституция. Оказавшись перед выбором: диктатура или конституция, король выбирает последнюю, он становится защитником конституции от диктатуры, которую сам же установил, и объединяется с парламентом против государственного переворота. Катилинариям, подобно Меттерниху, надлежит остерегаться конституционных монархов.

Генерал, верный своему королю, может лишь гордиться тем, что слишком поздно понял, как опасно для революционера вступать в союз с конституцией и с ее гарантом. Примо де Ривера не был одним из тех катилинариев, которые не уступают никому и ничему: он был испанским грандом, уступавшим лишь королю.

Из всех переворотов, по типу близких к восемнадцатому Брюмера, интереснее всего, пожалуй, был переворот Пилсудского в мае 1926 года. Пилсудский, которого Ллойд Джордж называл социалистическим Бонапартом (Ллойд Джордж никогда не питал симпатии к генералам-социалистам), показал пример того, как можно поставить Карла Маркса на службу буржуазной диктатуре. Необычная особенность переворота Пилсудского - это участие в нем трудящихся масс.

Подлинными исполнителями тактических задач восстания здесь, как и в других случаях, выступали солдаты. Это они взяли под контроль мосты и перекрестки главных улиц, заняли электростанции, варшавскую цитадель, казармы, продовольственные и оружейные склады, железнодорожные вокзалы, телефонные станции, телеграф и банки. Массы не участвовали ни в штурме стратегических пунктов Варшавы, которые защищали войска, верные правительству Витоша, ни во взятии Бельведера, где укрылись президент республики и министры. И на этот раз на переднем плане была армия, традиционный элемент бонапартистской тактики. Но всеобщая забастовка, которую организовала социалистическая партия, чтобы поддержать Пилсудского, боровшегося с опорой правительства Витоша, - правой коалицией, - всеобщая забастовка была новым, современным элементом восстания, придававшим социальное звучание этому мятежу, этому жестокому военному путчу. Благодаря поддержке рабочих, солдаты Пилсудского превратились в защитников пролетарской свободы; именно всеобщая забастовка, вовлечение трудящихся масс в революционную тактику, превращает этот военный мятеж в народное восстание при поддержке вооруженных-сил. Пилсудский, который в начале переворота был всего лишь мятежным генералом, становится вождем народа, пролетарским героем, социалистическим Бонапартом, как сказал бы Ллойд Джордж.

По одной всеобщей забастовки недостаточно, чтобы Пилсудский мог возвратиться в рамки законности. Он, в свою очередь, тоже боится быть объявленным вне закона. В сущности, этот генерал - обычный гражданин, озабоченный тем, чтобы его замыслы и его дела, сколь угодно дерзкие, все же не выходили за рамки современной гражданской морали и традиций его страны.

Этот мятежник хочет перевернуть государство вверх дном, не будучи при этом объявленным вне закона. Пилсудский так ненавидит Витоша, что даже не признает за ним права защищать государство. Сопротивление верных правительству частей пробуждает в нем литовского поляка, "сумасброда и упрямца": на пулеметы он отвечает пулеметами. Литовский поляк мешает генералу-социалисту вернуться в рамки законности, воспользоваться выгодными обстоятельствами, чтобы исправить ошибку, допущенную вначале. Нельзя начинать парламентский государственный переворот с безжалостного военного мятежа. "Cela n'est pas correct", сказал бы Мутрон.

Социалистическая партия, организовавшая всеобщую забастовку, - союзник Пилсудского: но ему еще нужно сделать своим союзником маршала сейма.

Пилсудский должен прийти к власти, опираясь на конституцию. В то время, как в варшавских предместьях идут бои, исход которых пока неясен, а в Познани генерал Халлер собирается идти на Варшаву, на помощь правительству, в осажденном Бельведере президент Войцеховский и премьер Витош решают, согласно конституции, передать всю власть маршалу сейма. С этого момента гарантом конституции становится не президент республики, а маршал сейма.

Парламентский государственный переворот только начинается: до сих пор это был просто военный мятеж, сопровождаемый всеобщей забастовкой. Впоследствии Пилсудский скажет, что, если бы Войцеховский и Витош дождались прихода верных правительству сил, то восстание скорее всего потерпело бы неудачу.

Именно поспешное решение президента и Витоша превратило мятеж Пилсудского в парламентский государственный переворот. Теперь возвращение Пилсудского в рамки законности всецело зависит от маршала сейма. "Я не хочу устанавливать диктатуру, - заявляет Пилсудский, едва почувствовав под ногами почву парламентаризма, - я хочу лишь действовать согласно конституции в целях укрепления авторитета, мощи и славы государства". Как все правые катилинарии, захватившие власть силой, он стремится лишь к одному: казаться верным слугой государства.

И въезжает он в Варшаву, как настоящий слуга государства: в карете, запряженной четверкой, в сопровождении эскадрона улан, сияющих от радости.

Психология bookap

Толпа, выстроившаяся вдоль улиц Краковского предместья, встречает его криками: "Да здравствует Пилсудский! Да здравствует республика!" Маршалу сейма будет нетрудно прийти к соглашению с Пилсудским насчет конституции: "Теперь, когда революция кончилась, - думает глава парламента, - мы сможем договориться". Но парламентский государственный переворот только начинался; и по сей день, после событий, которые сделали конституцию послушным орудием диктатуры, а демократическую и пролетарскую Польшу - врагом генерала-социалиста, после стольких обретенных и потерянных союзников и стольких разочарований Пилсудский все еще не нашел средства примирить насилие с законностью.

В тысяча девятьсот двадцать шестом году парламентский государственный переворот Пилсудского только начинался: сегодня этот государственный переворот пока еще рано называть удавшимся.