I.

Хоть я и задался целью показать, как захватывают власть в современном государстве и как это государство защищают, нельзя сказать, что эта книга задумана как подражание "Государю" Макиавелли, пусть даже современное подражание, то есть достаточно далекое от макиавеллизма. Времена, к которым относятся темы, примеры из жизни, выводы и мораль "Государя", были временами такого глубокого упадка общественной и личной свободы, такого ущемления гражданского и человеческого достоинства, что было бы оскорблением для читателя, свободного гражданина, брать за образец трактат Макиавелли при рассмотрении важнейших проблем современной Европы.

Главное в политической истории последнего десятилетия - это не проведение в жизнь статей Версальского договора, не последствия войны в экономике, не усилия разных правительств по упрочению мира в Европе; это борьба тех, кто защищает принципы свободы и демократии, то есть защитников парламентского государства, с его противниками. Позиции различных политических партий - лишь политический аспект этой борьбы; с этой точки зрения и следует на них смотреть, если хочешь понять значение многих событий последних лет и предвидеть развитие теперешней ситуации в некоторых европейских государствах.

Почти во всех странах, наряду с движениями, объявляющими себя защитниками парламентского государства, приверженцами взвешенной, то есть либеральной и демократической внутренней политики (среди них - консерваторы всех мастей, от правых либералов до левых социалистов), существуют партии, рассматривающие проблему государства в ее революционной плоскости. Таковы крайне правые и крайне левые партии, фашисты и коммунисты, которых, по аналогии с участниками заговора Катилины в Риме, мы будем называть катилинариями. Правые катилинарии боятся хаоса, они обвиняют правительство в слабости, неспособности действовать и безответственности, требуют жесткого государственного устройства и строгого контроля за всей политической, общественной и экономической жизнью. Это фанатики Государства, сторонники государственного абсолютизма. Гарантию порядка и свободы, защиту от коммунистической опасности они видят только в централистском, авторитарном" антилиберальном и антидемократическом государстве. "Все в Государстве, ничего вне Государства, никогда - против Государства", - утверждает Муссолини. Левые катилинарии ставят себе целью захват государства и установление пролетарской диктатуры. "Где есть свобода, там не может быть государства", утверждает Ленин.

Пример Муссолини и пример Ленина оказывают большое влияние на характер и развитие борьбы правых и левых катилинариев с защитниками либерального и демократического государства. Есть фашистская тактика и тактика коммунистическая; но по этому поводу необходимо заметить, что ни катилинарии, ни защитники государства до сих пор не выказали осведомленности, в чем состоят та и другая тактики, есть ли сходство между ними и каковы их отличительные особенности. Тактика Белы Куна не имеет ничего общего с тактикой большевиков. Попытка восстания, предпринятая Каппом - это всего лишь военный путч. Государственные перевороты Примо де Ривера и Пилсудского спланированы и совершены в соответствии с традиционной тактикой, нисколько не похожей на фашистскую. Может показаться, что Бела Кун - более современный, более техничный, а потому более опасный тактик, нежели эти трое, но и он, когда ставит перед собой задачу захвата государства, словно бы не отдает себе отчета в том, что существует не только современная тактика вооруженного восстания, но и современная тактика государственного переворота. Бела Кун полагает, будто он действует как Троцкий, и не замечает, что остается на уровне правил, выработанных Марксом на примере Парижской Коммуны 1871 года. Капп думает, что переворот 18-го Брюмера можно повторить в Веймарской республике. Примо де Ривера и Пилсудский воображают, будто для захвата современного государства достаточно свергнуть конституционное правительство силой оружия.

Совершенно ясно, что ни катилинарии, ни правительства до сих пор не задавались вопросом: существует ли современная техника государственного переворота, и каковы ее основные правила. Революционной тактике катилинариев все правительства продолжают противопоставлять оборонительную тактику, которая выдает полное незнание элементарных правил искусства захватывать и защищать современное государство. Один лишь Бауэр, канцлер Германского рейха, показал в марте 1920 года, что он понимает: для защиты современного государства надо знать правила его захвата.

В ответ на развязанный Каппом мятеж рейхсканцлер Бауэр, человек заурядных способностей, прошедший школу марксизма, но в душе консерватор, как всякий немец из среднего класса, не побоялся применить оружие всеобщей забастовки: он стал первым, кто для защиты государства применил одно из основных положений коммунистической тактики. Искусство защиты современного государства основано на тех же принципах, что и искусство его захвата: это можно назвать формулой Бауэра. Система почтенного рейхсканцлера, конечно же, в корне отличается от той, что в свое время разработал Жозеф Фуше. Эта система отвергает классические полицейские меры, к которым правительства прибегают в любых обстоятельствах и для защиты от любой опасности, не делая различий между волнениями в предместье и бунтом в казарме, между забастовкой и революцией, между парламентским заговором и баррикадами. Фуше очень гордился своей системой полицейских мер: с их помощью, говорил он, можно умышленно вызвать, предупредить или подавить беспорядки любого рода. Но разве меры Фуше могли бы служить защитой от тактики коммунистов или фашистов?

В этой связи любопытно отметить, что тактика германского правительства по сдерживанию и подавлению гитлеровского мятежа* есть не что иное, как простое применение классических полицейских мер в его чистом виде. Желая оправдать политику германского правительства по отношению к Гитлеру, немцы говорят, что Бауэр, действующий против Гитлера - это было бы совсем не то, что действия Бауэра против Каппа. Конечно, разница между тактикой Каппа и тактикой Гитлера огромна, но нет лучшего знатока теперешнего положения в Германии, чем Бауэр. Именно в сравнении с его системой становится все очевиднее несостоятельность правительственной тактики по предохранению государства от всех возможных опасностей.


* Имеется в виду Мюнхенский путч 1923 года (Здесь и далее прим. перев.).


Но существует ли в действительности гитлеровская опасность, спрашивают себя защитники Веймарской республики. И отвечают: в Германии и в Европе существует только одна опасность - коммунистическая. Тут Бауэр мог бы возразить, что германское правительство борется с коммунистической опасностью теми же методами, которыми боролось с гитлеровским мятежом, то есть применяет классические полицейские меры. Приходится вернуться к формуле Бауэра. Чтобы защитить государство от фашистского или коммунистического восстания, необходимо применить оборонительную тактику, основанную на тех же принципах, что и тактика фашистов и коммунистов. Иначе говоря, Троцкому следует противопоставить Троцкого, а не Керенского с его полицейскими мерами. В сущности, Керенский - это своего рода либерально-демократический Фуше, не чуждый марксистских идей, Фуше на манер Вальдека-Руссо и Мильерана образца 1899 года. Не следует забывать, что в Германии у власти сейчас такие же керенские; а Гитлеру необходимо противопоставить Гитлера. Чтобы защититься от коммунистов и от фашистов, надо играть с ними на их же поле.

Если бы Бауэру пришлось 18-го Брюмера защищаться от Бонапарта, он навязал бы ему бой на его же поле: он применил бы все возможные средства, законные и незаконные, чтобы вынудить Бонапарта остаться в сфере парламентской процедуры, избранной Сьейесом для осуществления государственного переворота.

Бонапарту Бауэр противопоставил бы тактику Бонапарта.

Современные условия в Европе предоставляют много шансов на успех честолюбивым катилинариям правого и левого толка. Несостоятельность мер, принимаемых или намечаемых правительствами, чтобы предотвратить возможную попытку восстания, так вопиюща, что во многих европейских странах существует реальная угроза государственного переворота. Особенности современного государства, многообразие и сложность его функций, тяжесть политических, социальных и экономических проблем, которые оно призвано решать, превращают его в средоточие слабостей и источник тревог народа, и усугубляют трудности, связанные с его защитой. Современное государство, в большей степени, чем мы думаем, подвержено революционной опасности: ведь правительства не знают, как его защищать. И не надо успокаивать себя, говоря, что, если правительства не умеют защищаться, то катилинарии, со своей стороны, часто проявляют незнание основных элементов современной техники государственного переворота. Да, до сих пор катилинарии во многих случаях не сумели воспользоваться благоприятными обстоятельствами для захвата власти, но это не означает, что угроза миновала.

Общественное мнение в тех странах, где существует либеральное и демократическое общественное мнение, совершает ошибку, так равнодушно относясь к возможности государственного переворота. При современном положении в Европе такая возможность не исключена ни в одной стране.

Конечно, какой-нибудь Примо де Ривера или Пилсудский не имели бы никаких шансов на успех в свободной стране, в упорядоченном и, если воспользоваться очень актуально звучащим термином восемнадцатого века, просвещенном государстве. Это совершенно бесспорно, хотя как аргумент звучит как-то уж чересчур просто, чересчур по-английски. Потому что опасность государственного переворота вовсе не обязательно должна называться "Примо де Ривера" или "Пилсудский". Какова же проблема, стоящая сейчас перед правительствами всех европейских стран?

Большинство европейских политических деятелей сродни вольтеровскому Кандиду: их либерально-демократический оптимизм спасает их от тревог и подозрений. Но среди них есть и такие, кто менее подвержен общим предрассудкам и наделен чувствительностью современного человека: они начинают понимать, что классических полицейских мер уже недостаточно для обеспечения безопасности современного государства. Недавно я изучал положение в Германии, где сейчас ожесточеннее, чем когда-либо, спорят о защите государства от внутренней опасности, и часто слышал от разных людей высказывание Штреземана о Гитлере: "Тактика, которой пользовался Цицерон против Катилины, нисколько не помогла бы против Гитлера". Понятно, что Штреземан, когда ставил перед собой проблему защиты государства, имел о ней другие представления, нежели те, что освящены традициями германской внутренней политики. Он был противником тактической концепции, все еще преобладающей в большинстве европейских стран, - системы полицейских мер, которая помогла Цицерону разгромить заговор Катилины.

В дальнейшем, говоря о теперешнем положении в Германии, я буду неоднократно возвращаться к позиции Штреземана во время Капповского путча в Берлине в 1920 году и путча Кара и Гитлера в Мюнхене в 1923 году. Неуверенность и слабость, проявленные тогда Штреземаном, как в зеркале, отражают противоречия, раздирающие души немцев перед лицом угрозы государственного переворота. В Веймарской республике государственный вопрос уже не только вопрос власти: это еще и вопрос свободы. Если оказывается, что одних полицейских мер недостаточно, чтобы обеспечить защиту рейха от возможного коммунистического или гитлеровского мятежа, то к каким мерам может и должно прибегнуть правительство, чтобы эти меры не угрожали свободе немецкого народа? В речи, которую Штреземан произнес на собрании промышленников 23 августа 1923 года, он заявил, что не колеблясь прибег бы к диктаторским мерам, если бы обстоятельства потребовали этого. Но разве между этими двумя крайностями, полицейскими мерами и мерами диктаторскими, не существует других средств для успешной защиты германского рейха? Вот как можно выразить суть германского вопроса, а также вопроса защиты государства, который сейчас является насущным почти во всех европейских странах.

Положение в современной Европе и политику европейских правительств в отношении катилинариев нельзя рассматривать и оценивать в духе Макиавелли и по его методу. Проблема захвата и защиты современного государства - это не вопрос политики, а вопрос техники. Условия, благоприятствующие государственному перевороту, не обязательно бывают политическими или социальными, и не зависят от общей ситуации в стране. Революционная техника, которую в октябре 1917 года в Петрограде применил Троцкий, чтобы захватить власть, дала бы такие же результаты, если бы ее применили в Швейцарии или в Голландии. "Или в Англии", - прибавлял Троцкий. Это утвеждение может показаться необоснованным и абсурдным лишь тем, кто считает проблему революции исключительно политической или же исключительно социальной проблемой, и измеряет современные нам ситуации и события меркой давно устаревшей революционной традиции, вспоминая Кромвеля, 18-е Брюмера или Парижскую Коммуну.

Летом 1920 года в Варшаве, на одном из совещаний дипломатического корпуса, которые почти ежедневно устраивались в резиденции папского нунция для обсуждения ситуации в Польше, куда вторглись красные полки Троцкого и где бурлили внутренние распри, мне пришлось присутствовать при оживленной, совсем не академической дискуссии о природе и опасностях революций. Это был диалог между сэром Хорэсом Рамболдом, послом Великобритании, и монсиньором Ратти, теперешним папой Пием XI, который был тогда папским нунцием в Польше.

Психология bookap

Мне выпала редкая возможность услышать, как будущий папа поддерживает мнение Троцкого о современной революции, полемизируя по этому поводу с английским послом в присутствии дипломатических представителей основных стран мира. Сэр Хорэс Рамболд утверждал, что на всей территории Польши царит хаос, и что этот хаос не сегодня-завтра неизбежно породит революцию, а потому дипломатический корпус должен безотлагательно покинуть Варшаву и эвакуироваться в Познань. Монсиньор Ратти отвечал, что беспорядок и смятение по всей Польше действительно велики, но что революция вовсе не обязательно порождается беспорядком, и, по его мнению, покинуть столицу было бы ошибкой, тем более, что переезд дипломатического корпуса в Познань могут воспринять как проявление неверия в польскую армию: короче говоря, он не собирается покидать Варшаву. В цивилизованной стране, при мощном, четко организованном государстве, возражал английский посол, революционной опасности не существует, поскольку революции возникают только от беспорядка. Монсиньор Ратти, который, сам того не зная, отстаивал взгляды Троцкого, настаивал на том, что революция точно так же может случиться и в цивилизованной, упорядоченной, просвещенной стране вроде Англии, как и в стране, оказавшейся во власти анархии, как сейчас Польша, истерзанная борьбой политических партий и неприятельским вторжением. "Oh, never!" - воскликнул сэр Хорэс Рамболд: казалось, он был удручен и возмущен этим клеветническим измышлением о возможности революции в Англии не меньше, чем королева Виктория, когда лорд Мельбурн впервые сообщил ей о возможности сменить кабинет министров. О положении в Польше летом 1923 года стоит поговорить подробнее, - это поможет доказать, что обстоятельства, благоприятствующие государственному перевороту, не зависят от общего положения в стране и не обязательно должны иметь политический или социальный характер. Мы увидим, что в Польше в тот момент были подходящие люди, предоставлялись удобные случаи: все обстоятельства, которые сэр Хорэс Рамболд считал благоприятными для восстания, по всей видимости должны были сыграть на руку катилинариям.

Почему же в Варшаве так никто и не попытался поднять восстание? Ситуация в Польше ввела в заблуждение самого Ленина. Любопытно, что теперешний папа Пий XI имел тогда, и, вероятно, имеет еще сейчас, более четкое и более современное представление о природе революций, чем Ленин. Троцкий, один из основных создателей современной технике государственного переворота, наверняка гораздо лучше понял бы отношение Пия XI к катилинариям Европы, нежели Шарль Моррас, Доде, или все те, кто рассматривает проблему революции как проблему исключительно политическую и социальную.