Глава III


...

Суть проблемы

В глазах множества людей наказание за супружескую измену представляется вполне справедливым и оправданным актом.

Страшный способ мести за чувства, попранные её мужем, выбрала Медея, дочь колхидского царя. Согласно мифу, в Колхиду (древнюю Грузию) за Золотым руном приплыл Ясон. Боги покровительствовали греку; они внушили Медее любовную страсть к нему. Она спасла его от гнева своего отца, помогла совершить невероятные подвиги и обрести желаемую добычу. Покинув родину, Медея бежала с ним в Грецию, где вначале помогла ему расправиться со смертельным врагом, захватившим власть в родном царстве Ясона, а затем последовала за любимым мужем в вынужденное изгнание в Коринф. В последующие десять лет Медея была счастлива в браке и родила двух сыновей. Затем нагрянула беда. Вопреки своим клятвам, неблагодарный Ясон разлюбил её и решил жениться на дочери царя Коринфа. Отвергнутой супруге приказали отправиться в изгнание вместе с детьми.

Якобы смиряясь с уготованной ей участью, Медея подарила своей юной сопернице золотую диадему и роскошную накидку–пеплос. Та примерила заколдованные обновки, и одежда тут же воспламенилась. Несчастная невеста Ясона и царь Коринфа, бросившийся спасать дочь, сгорели заживо. Медея не удовлетворилась этим двойным убийством. Чтобы больнее покарать неверного супруга, она зарезала рождённых от него своих сыновей. Её дьявольский расчёт оказался верным и, в конце концов, Ясон покончил жизнь самоубийством. Медея же, бежав из Коринфа, вышла замуж за царя Афин Эгея и родила сына, ставшего впоследствии властителем обширной азиатской державы.

Разумеется, предстань Медея перед современным судом, она получила бы по заслугам, невзирая на обиды, полученные ею от Ясона. Но если убийство не сопряжено с гибелью ни в чём не повинных людей, тем более детей, а спутника (спутницу) жизни застигли в момент прелюбодеяния, преступление может остаться безнаказанным и в наши дни. Убийца, которому удаётся убедить суд в том, что он застрелил жену из ревности в состоянии аффекта, часто добивается оправдательного приговора. В европейской культуре сложилось своеобразное романтическое клише: смерть от руки любящего – свидетельство подлинной любви, признак роковой страсти, возвышающейся над будничной моралью и потому неподсудной. Обращаясь к трупу молодой красавицы, обезглавленной своим любовником, Бодлер восклицает:

Вдали от лап суда, от ханжеской столицы,

От шума грязной болтовни,

Спи мирно, мирно спи в загадочной гробнице

И ключ от тайн её храни.


Супруг твой далеко, но существом нетленным

Ты с ним в часы немые сна,

И памяти твоей он верен сердцем пленным,

Как ты навек ему верна.

Сексолог находит подобную традицию чудовищной. Обсуждая формулу любви, мы условились, что её сущность – сочетание избирательного влечения и альтруистической мотивации. Как бы ни складывались в суде силы обвинения и защиты, какой бы вердикт ни выносили присяжные, убийство, совершённое на сексуальной почве – преступление, не имеющее ничего общего с любовью. Это бесспорно.

И всё же есть некоторые ситуации, которые не укладываются в жёсткие рамки такой оценки и ставят сексолога в тупик.

Как, например, относиться к совместному уходу влюблённых из жизни (такой сюжет обычен для японской литературы)? Даже если мужчина прежде убивает свою подругу и лишь потом себя, их поступок всё-таки считается совместным актом и называется, может быть, не совсем грамотно по форме, но верно по существу, “двойным самоубийством”. Обычно влюблённые решались на подобный шаг из-за принадлежности к разным социальным слоям, что не позволяло им создать семью. И хотя со временем сословные барьеры в Японии ослабели, традиция двойного самоубийства при невозможности брака по любви сохранилась до наших дней.

Иные причины толкнули на уход из жизни замечательного австрийского писателя Стефана Цвейга и его жену. Вместе они бежали от нацистов и добрались до Бразилии. Оба мучительно переживали крах гуманистических иллюзий и надежд, порождённых началом века. Им было нестерпимо видеть Европу, превращённую фашистами в кромешный ад с тотальным террором, концлагерями и геноцидом. В кровавом 1942 году победа над Гитлером многим казалась нереальной. Конечно же, инициатором двойного самоубийства был Цвейг, но вряд ли его жена думала иначе, чем он; вряд ли она смогла бы на чужбине пережить смерть своего супруга. Поступок писателя нельзя назвать преступлением; это трагедия, заслуживающая глубокого сострадания и сожаления.

Психология bookap

Наконец, есть ещё один вид оправданного убийства любимых: спасение их от унижений и мук. Так поступили воины в осаждённой римскими легионами Масаде, последнем оплоте евреев, восставших против своих поработителей. Видя неизбежность поражения, мужчины убили своих близких, жён и детей, а затем покончили с жизнью сами. Проникнув, наконец, за стены крепости, римляне увидели лишь трупы тех, кто предпочёл смерть рабству, насилиям и глумлению над собой.

Если существуют ситуации, в которых убийство любимого человека оправдано, то, может быть, сексологам следует пересмотреть свои взгляды на любовь? Чтобы внести ясность в эту очень непростую проблему, проанализируем три произведения мировой литературы, в каждом из которых любовная страсть привела к убийству. Речь идёт о новелле Проспера Мериме “Кармен”, повести Бориса Лавренёва “Сорок первый” и рассказе английского писателя Эдуарда Форстера “На том корабле”.