Том первый

Адам, Ева и другие потомки обезьяны


...

23. Чудеса словес

Один из важнейших элементов межэтнического различия — это, конечно, язык. Язык, как средство общения, выше уже был назван определяющим признаком, который отличает людей от животных. Однако в человеческом обществе язык в большей степени выступает, как средство разобщения.

Лев Гумилев не считает язык первостепенным признаком этнической самоидентификации, отмечая, что нередко разные этносы говорят на одном языке и наоборот, один этнос говорит на нескольких языках.

Второй тезис кажется, однако, весьма спорным. Пожалуй, германошвейцарцы все-таки противопоставляют себя итало— и франкошвейцарцам — а значит, это все же разные этносы, хотя и близкие друг к другу в силу исторических причин. Что касается многочисленных англо— и испаноязычных этносов, которые и правда говорят на одном языке, то здесь мы упираемся в вопрос, что же считать самостоятельнм языком. Ведь англичане, американцы и австралийцы говорят все-таки по-разному. И тут языковые особенности и этническое самосознание дополняют друг друга.

Британский и американский английский отличаются друг от друга меньше, чем донской говор русского языка от новгородского. Но поскольку американцы осознают себя отдельной нацией, то порой (обычно в шутку) можно услшать об «американском языке», тогда как о «донском языке» вряд ли кто-нибудь станет говорить даже в шутку — по крайней мере до тех пор, пока казаки не осознают себя самостоятельнм этносом.

Итак, язык — это важный признак этнической идентификации, который, однако, уступает по значению главному фактору — противопоставлению данного этноса всем остальным.

И теперь нам надо найти ответ на очередной вопрос «Почему?» Почему человечество не имеет единого языка и был ли он когда-нибудь единым.

Метафизика и в этом случае не может предложить нам ничего лучше, чем легенда о Вавилонском столпотворении. Но эта легенда никуда не годится, поскольку известно, что во времена Вавилона французского языка, например, не существовало. он произошел гораздо позже от латыни, фактически на глазах историков.

Следовательно, язык развивается, и тут мы опять вступаем в область диалектики. Но чтобы не отступать от введенного в предыдущих главах правила, мы, очевидно, должны найти некие метафизические основы, законы природы или законы человеческого бытия, на базе которых происходит развитие языка.

Некоторые законы природы здесь самоочевидны. Человеческая речь состоит из звуков и в меньшей степени — из жестов. В случае необходимости звуки можно полностью заменить жестами. Частично это можно видеть в условном языке первобытных охотников или современных спецназовцев, а полностью — в языке глухонемых.

Однако основой человеческой речи все-таки является звук, и недаром лингвисты при описании любого языка на первое место ставят фонетику.

К тому же звуки любого языка, в общем, похожи друг на друга. Исключения редки.

Различия начинаются дальше, когда мы переходим к изучению словарного запаса и грамматики. И здесь, похоже, очевидные законы природы уже не действуют.

Однако посмотрим — может быть, нам удастся найти скрытую метафизику в диалектике развития языка.

Если взглянуть на индоевропейские языки, то создается впечатление, что по мере своего развития эти языки все время упрощались. Грамматический строй древнегреческого языка проще, чем у санскрита, а у новогреческого он еще более прост. Русский язык проще старославянского — в нем на два падежа меньше и исчезли все формы прошедшего времени глагола, кроме одной, и все формы будущего времени, кроме двух. А старославянский, в свою очередь, проще древнеиранского, с которым их роднят некоторые общие черты.

Похожая ситуация и в германских языках. Грамматика древнегерманского и современного исландского сложнее, чем у немецкого и тем более новых скандинавских языков. А в нынешнем английском именная система упрощена до предела (нет понятия рода, склонения по падежам и согласования прилагательных с существительными в числе), а глагольная хоть и кажется сложной, однако тоже гораздо проще, чем в других германских языках или в древнеанглийском.

И очень соблазнительно предположить, что древнейший язык был чрезвычайно сложным, а развитие языков-потомков шло по пути упрощения.

Иногда эту идею пытаются объяснить тем, что у первобытных людей (тем более у Эректусов, которые были первыми Предками, которые нацчились говорить) было менее развито абстрктное мышление, и для выражения любой грамматической тонкости им требовалась особая форма слова. Точно так же, как для обозначения любого предмета или явления им требовалось отдельное слово.

Однако эта теория показала свою несостоятельность, когда выяснилось, что шимпанзе, говорящие на языке глухонемых, способны называть «цветком» любой цветок.

К тому же эта теория дает осноания думать, что у наиболее примитивных племен должен быть особенно богатый словарный запас — ведь предметов и явлений вокруг очень много, и для каждого требуется отдельное слово. На деле же исследователи сталкиваются как раз с обратным — чем примитивнее племя, тем меньше слов в его языке.

А представление о том, что Эректусы или даже примитивные люди вида Homo sapiens каким-то образом додумались до исключительно сложной грамматики, вообще кажется странным. Скорее можно поверить в Вавилонскую башню или в то, что Бог дал людям первичный язык в готовом виде.

Но это вовсе необязательно, если подойти к вопросу с другой стороны. Допустим, язык Эрекстусов и их потомков — первых Сапиенсов — был корнеизолирующим, с простейшей грамматикой, в которой точный смысл фразы определяется порядком слов. «Моя твоя понимай нет» — «Я тебя не понимаю», а «Твоя моя понимай нет» — «Ты меня не понимаешь».

Но порядок слов не всегда позволяет точно выражать мысль. И тогда появляется нужда в специальных служебных словах, которые ведут свое происхождение от слов полноценных. В резульате естественным образом появляются фразы типа «Моя была охота ходи», которая радикально отличается от простого «Моя охота ходи». Последнее означает «Я хожу (или „иду“) на охоту», тогда как первое — «Я ходил на охоту».

Правда, словечко «была» здесь — прямое заимствование из русского языка, так что попробуем построить фразу более примитивно: «Моя вчера охота ходи».

Пока «вчера» означает «в предыдущий день», это слово не превращается в служебную частицу. Однако тут может произойти две вещи. Например, для обозначения предыдущего дня может появиться новое слово. Допустим, «накануне» или просто «канун».

В этом случае слово «вчера», освобожденное от основного значения, сохраняет только служебную роль. И фраза «Моя вчера охота ходи» означает уже просто «я ходил на охоту» — без уточнения даты. А чтобы сделать акцент на времени события, надо сказать «Канун моя вчера охота ходи».

А может случиться и нечто иное. Слова, которые используются в роли служебных, имеют свойство редуцироваться. И «вчера» в беглой речи вполне может превратиться в какое-нибудь «чра». В результате из одного слова получается два — одно полновесное, а другое служебное. Фраза «Я вчера ходил на охоту» будет переводиться на этот язык так: «Вчера моя чра охота ходи».

Отметим, что если в двух племенах, выделившихся из одного и утерявших контакт друг с другом, совершенствование грамматики пойдет по разным путям, то это приведет к диалектным различиям. Получится, что в одном языке прошедшее время образуется с помощью частицы «вчера», а в другом — с помощью частицы «чра», а это примерно так же сукщественно, как различие между русским «ходил» и украинским «ходив».

Между тем по мере накопления служебных частиц, не имеющих самостоятельного значения, язык из корнеизолирующего превращается в аналитический.

А теперь представим, что может произойти с грамматикой дальше, уже не на примере гипотетического «моя-твоя-болтай», а на примере литературного русского языка.

В русском языке есть свободная аналитическая частица «таки». Обычно она употребляется в слове «все-таки», но может быть использована и напрямую с глаголом. «Он все-таки пришел к нам» = «Он пришел-таки к нам».

Однако эта частица может употрбляться и в отрыве от глагола, что и делает ее свободной. «Он таки пришел к нам» или даже так: «Он таки после некоторого размышления пришел к нам».

Заметим, впрочем, что последние два варианта употребляются преимущественно в письменной речи, а она вообще более консервативна. А теперь допустим, что письменности нет, а в устной речи свободное употребление частицы «таки» исчезает. Что произойдет в результате? А в результате образуется устойчивая неразрывная форма «глагол+таки». Письменности, как мы помним, нет, но если бы она была, то слово «пришел-таки» можно было бы писать без дефиса: «пришелтаки».

Таким образом частица «таки» переходит из сферы синтаксиса в сферу морфологии, и это приводит к появлению новой формы глагола с самостоятельным грамматическим значением, причем достаточно сложным («он мог бы не прийти, но пришел»). Причем форма эта уже не аналитическая, а флективная.

По мере накопления флективных форм язык может превратиться в агглютинативный или фузионный.

К агглютинативным языкам относятся тюркские, где, например, слово «кыз» — девушка — склоняется так: «кызга» — девушке, «кызлар» — девушки, «кызларга» — девушкам. То есть частица «-га» обозначает дательный падеж, а частица «-лар» — множественное число.

К фузионным языкам принадлежат все древние и многие современные индоевропейские языки — например, русский, где в слове «девушкам» окончание «-ам» обозначает и падеж и число одновременно.

Одно из таких превращений полнозначного слова в служебную частицу, а затем в окончание произошло в славянских языках практически на глазах историков.

В праславянском языке существовали только краткие прилагательные, которые морфологически не отличались от существительных и были в таком виде унаследованы всеми славянскими языками, включая древнерусский. «Девица-красавица Аленушка полюбила добра молодца Иванушку».

Однако по правилам современного русского языка такое словоупотребление считается архаизмом. Положено говорить и писать «доброго молодца». Откуда же взялось это прилагательное «доброго», которого не было в праславянском языке?

Все очень просто. В праславянском языке было местоимение «и», равнозначное слову «он» или «этот». В косвенных падежах оно до сих пор сохранилось в русском языке: «его», «ему», «их» и т. д. Но уже на ранней стадии развития славянских языков это местоимение выполняло также роль определенного артикля, который обычно употреблялся после прилагательного.

Соответственно, фраза «этот добрый молодец» по-древнеславянски могла звучать так: «добръ-и молодец», что в результате фонетических изменений превратилось в «добрый молодец». Точно так же и в родительном падеже: «добра его молодца» в результате редукции превратилось в «добраго молодца». Так, кстати, и писалось до революции, и в этом отношении реформа 1918-го года отступила от логики.

Но суть не в этом, а в том, что по сути уже в историческое время в славянских языках образовалась новая флексия, новая система склонения прилагательных.

На первый взгляд все это может показаться усложнением граматического строя. Но на самом деле это — особая форма упрощения, связанная с особенностями речевого автоматизма. Человек бессознательно стремится к экономии речевых усилий, и ему проще произносить конструкции с одним и тем же грамматическим значением всегда одинаково, а не строить фразу каждый раз по-новому. И в результате такие конструкции омертвляются, становятся неразрывными. Служебная частица сливается с полнозначным словом, и возникает флексия.

И хотя объективно грамматика языка на самом деле становится сложнее, носители языка этого не замечают в силу постепенности процесса. Осваивая язык, дети воспринимают новые ящзыковые конструкции, как существующие изначально, и усваивают их без всякого труда.

Таким образом, можно сделать вывод, что стремление к минимизации речевых усилий ведет к объективному усложнению грамматического строя языка, в ходе которого корнеизолирующий язык может превратиться в аналитический, а аналитический — во флективный.

Однако этот процесс может и не дойти до завершающей стадии — и тогда появляется язык типа китайского — с одной стороны, корнеизолирующий, но с другой стороны, достаточно сложный для сколь угодно точного выражения любой мысли.

А может произойти и нечто иное. Например, изначально сложный флективный язык начинает вдруг упрощаться.

Почему это происходит?

С одной стороны, на этот процесс может оказывать влияние фонетика. Например, если в результате редукции заударных гласных все падежные окончания сольются в одно (например, как у русского слова «ночь», где окончание трех падежей — родительного, дательного и предложного — одно и то же — «и»; можно представить себе дальнейшее развитие этого процесса) — то падежные отношения придется выражать другим способом, скорее всего — аналитическим, с помощью предлогов.

Но представляется, что есть гораздо более важный фактор, ведущий к упрощению грамматического строя языка. А попутно и к изменению фонетического строя. Этот фактор — межэтнические и межъязыковые контакты.

Практически никто из лингвистов не отрицает взаимовлияния контактирующих языков в области фонетики. Хорошо известно, что человек, осваивая чужой язык, имеет привычку подставлять вместо его фонем фонемы своего собственного языка. Если русский человек изучает немецкий язык не в университете, а в условиязх живого общения, то он, скорее всего, будет произносить вместо немецкого звука «р» русский звук «р», не обращая внимания на их разницу. Для взаимопонимания эта разница не принципиальна, а чистота языка в этой ситуации — дело второстепенное.

Конечно, если русский человек живет в окружении немцев, то он со временем если не полностью, то хотя бы частично избавится от акцента. Но представим себе племя, которое состоит из примерно равного числа мужчин, говорящих на одном языке и женщин (пленниц или жен из чужого рода), говорящих на другом.

Допустим, женщины, как существа подчиненные, перейдут на язык мужчин. Но вряд ли они полностью избавятся от своего иноплеменного акцента. Более того, они передадут этот акцент своим детям, которые наверняка чаще будут общаться с женщинами, чем с мужчинами в самый активный период изучения языка (в возрасте от двух до пяти).

Фактически уже в речи этих женщин мы увидим смешанную фонетическую систему, сочетающую звуки двух языков. А в новом поколении из этого смешения выкристаллизуется новая система, которая и станет основой фонетики племенного языка в будущих поколениях.

Возможен, правда, и другой вариант — когда смешение не получает логического завершения и возникают два языка — мужской и женский, которые иногда отличаются только фонетикой (кажется у одного из кавказских народов женщинам неприлично произносить звук «р» и они употребляют вместо него «дз»), а иногда также и лексикой. Однако такое развитие событий — скорее аномалия, чем правило.

Итак, с фонетикой все, в общем, ясно. А вот с грамматикой дело обстоит иначе. Лингвисты в большинстве своем считают, что морфология контактирующих языков не поддается смешению. Максимум, что может произойти — это носители одного языка перейдут на морфологию другого, сохранив свой словарный запас и отчасти фонетику. В качестве примера обычно приводятся цыгане. Язык молдавских цыган — это язык с молдавской морфологией и цыганской лексикой. А у армянских цыган — армянская морфология, но опять-таки цыганская лексика. Перечень можно продолжать.

И действительно, морфология — это самая законченная и консервативная система языка, так что трудно представить себе смешение морфологических систем далеких друг от друга языков. С близкими языками ситуация иная и вполне можно представить себе некий смешанный русско-украинский диалект, в котором с одной стороны будет русское прошедшее время на «-л» («ходил», «носил»), а с другой — украинский звательный падеж существительных («мамо!»)

Но это по большому счету несущественно, поскольку у морфологии есть другое важное свойство. Она может упрощаться без серьезных потерь для взаимопонимания между носителями языка.

Предположим, на необитаемом острове оказалась группа школьников из разных стран, которые изучают немецкий язык. Они знают минимальный набор слов и азы грамматики, но еще путаются в падежах и глагольных временах. Но выхода нет и они начинают общаться по-немецки.

А теперь предположим, что школьников этих так и не спасли. Они выросли, у них родились свои дети. На каком языке эти дети будут разговаривать? Скорее всего, на немецком, но не литературном, а упрощенном — таком, где существительные не склоняются по падежам, а у глаголов не пять времен в двух наклонениях, а не более трех. Вот вам и упрощение.

Впрочем, вовсе необязательно прибегать к таким гипотетическим сценариям. Подобная история происходит при языковом контакте регулярно. Например, на каком языке общаются между собой сезонные рабочие из разных стран, приехавшие в Германию на заработки? Конечно же, на немецком, но не литературном, а упрощенном. Степень упрощения грамматики варьируется от пиджина, где «родная» грамматика языка подменяется искусственной, построенной по аналитическому или даже корнеизолирующему принципу (грамматические отношения выражаются порядком слов и служебными словами — вспомним «моя-твоя-болтай») и до почти правильного языка с ошибками, которые, однако, все объективно ведут к упрощению грамматического строя.

Более сложной представляется ситуация, когда для одной части членов группы язык, ставший общим для всех, является родным. Например, когда мужчины берут себе женщин из иноязычного рода или племени. Понятно, что женщины будут говорить с мужчинами на языке последних, совершая при этом ошибки в сторону упрощения. Но как поведут себя мужчины?

Здесь, как и в случае с фонетикой, возможны два или даже три варианта. Если мужчины будут стремиться как можно лучше обучить женщин своему языку, постоянно поправляя их в случае ошибок, то существенных изменений язык мужчин не претерпит. Женщины постепенно выучат его лучше и передадут своим детям в исходном виде.

Но если стремление к сохранению чистоты языка окажется не столь сильным, то какие-то элементы упрощения могут перейти из ломаного языка женщин в язык детей и закрепиться в нем уже в качестве правил.

Есть и третий вариант. Представим себе общение русского с иностранцем, плохо знающим русский язык. Даже если иностранец будет говорить на очень ломаном русском, русский его поймет. Но как сделать, чтобы иностранец понял русского.

Понятно, что русский, чтобы обеспечить взаимопонимание, скорее всего будет говорить проще, чем он обычно привык, не употребляя ни сложных грамматических конструкций, ни специфических малораспространенных слов.

Если же иностранцу трудно понять даже такую упрощенную речь, русский будет вынужден упростить ее еще больше и перейти на некоторое подобие пиджина. «Моя твоя понимай нет». И на какой-то стадии этого упрощения взаимопонимания удастся добиться (если, конечно, иностранец знает хотя бы минимальный набор русских слов — пусть он даже не имеет никакого понятия о русской грамматике).

Конечно, такая ситуация характерна скорее не для ситуации длительного сожительства разноязыких людей, а для кратковременных контактов — но они ведь тоже играют весьма значительную роль в жизни первобытных племен12 и особенно в жизни более развитых обществ.


12 На войне тоже приходится иногда вести переговоры и допрашивать пленных, а в промежутке между войнами — торговать.


Недаром всевозможные койне (языки поработителей, на которых говорят порабощенные) и купеческие языки от лингва франка до торговых языков в современной Африке всегда проще, чем языки-прототипы.

В итоге можно сделать вывод, что изолированное развитие языка приводит к постепнному усложнению его строя, а смешение языков и поглощение одного языка другим — к его упрощению.

Конечно, в реальной жизни оба процесса могут происходить одновременно. Но какой-то один, как правило, преобладает. В период юности племени или народа, когда он еще не накопил сил для экспансии, это, очевидно, первый процесс (изолированное развитие и усложнение), в период «зрелости» и активной экспансии — второй (смешение, поглощение и упрощение), а в период «старости» народа — либо снова первый, либо развитие приостанавливается вовсе.

И теперь нам будет проще представить себе историю племенных языков в ранний период экспансии человека разумного.

Типичная ситуация — распад племени. Пассионарии увели часть людей на новое место, и новые роды утратили связть с племенем предков. Естественно, язык в обоих племенах будет меняться, но меняться по-разному.

В старом племени, где у всех родов примерно один и тот же язык, будет наблюдаться его изолированное развитие — очевидно, в сторону усложнения. А новое племя — более активное и агрессивное, охотно вступающее с соседями как во враждебные, так и в дружеские отношения и захватывающее женщин у всех врагов без разбору — окажется в ситуации, когда неизбежно смешение языков. В результате язык будет меняться в сторону упрощения.

Но в конце концов структура нового племени устоится, определятся родственные роды, в которых в результате взаимных брачных связей возникнет единый язык, а контакты с иноязычными родами станут менее интенсивны, и тогда язык нового племени снова начнет развиваться изолированно.

Может случиться и так, что два племени распадутся просто из-за слишком большой численности. Ведь большая численность требует большой охотничьей территории, и есть некоторый предел, после которого связь между территориально удаленными родами постепенно утрачивается.

В этом случае языки обоих новых племен будут развиваться в основном изолированно, лишь отчасти подвергаясь влиянию соседних языков. В этом случае один язык тоже превратится в два, поскольку развитие будет происходить хоть и по одной схеме, но все равно неодинаково.

Однако здесь есть еще одна деталь, которая со всей очевидностью следует из теории Льва Гумилева. Она заключается в том, что неактивные племена, которым недостает пассионарности, лишены будущего. Их рано или поздно уничтожат те молодые этносы, для которых характерен избыток пассионарности — и, как следствие, повышенная склонность к контактам с чужаками в бою и в мирной жизни. К контактам, которые среди прочего влекут за собой упрощение языка.

Не следует думать, что оба процесса происходят быстро. Быстро рождаются только ущербные языки — например, те же торговые, которые ни для кого не являются родными. Но эти языки так же быстро и умирают.

А в настоящем живом языке любое изменение, будь то в сторону усложнения или в сторону упрощения, совершается на протяжении нескольких поколений и длится порой веками, в лучшем случае — десятилетиями. Достаточно взглянуть на русский и украинский языки, которые разошлись 6–7 веков назад.

А в первобытном мире контакты между племенами все-таки менее интенсивны, чем в последующие эпохи — хотя бы из-за меньшей численности людей и меньшей плотности населения.

Таким образом, можно предположить, что формирование племенных языков занимало многие века и тысячелетия, причем усложнение грамматического строя в ходе изолированного развития языка преобладало, а упрощение в ходе бурных контактов происходило в виде спорадических всплесков.13


13 Иногда возникают идеи восстановления древнейшего праязыка всего человечества, существование которого разные исследователи относят то ко времени кроманьонцев (40–50 тысяч лет назад), то к эпохе неандертальцев или даже более древним периодам.

13 Можно согласиться, что когда-то такой язык и вправду мог существовать. Однако если считать первым «человеком говорящим» Хабилиса, жившего миллионы лет назад, становится понятно, что о каком-либо более или менее достоверном восстановлении праязыка, на котором он говорил, всерьез рассуждать не приходится.

13 Сомнительно и другое допущение — что во времена неандертальцев оформилось разделение праязыков на ветви, от которых произошли современные семьи.

13 Судя по всему, цикл полной трансформации языка, в результате которых язык-потомок практически полностью теряет общие черты с языком-предком, занимает приблизительно 8 тысяч лет. Цифра эта условна — она представляет собой удвоение срока, который разделяет древнейшие дошедшие до нас достоверные памятники индоевропейских языков (древнеиндийского и древнегреческого) от современного английского. Найти общие черты у английского и санскрита уже чрезвычайно сложно, а если экстраполировать изменения дальше в прошлое, то получается, что за период в 8000 лет общих черт практически не останется.

13 О том же говорит и глоттохронология. За 8000 лет доля совпадающих слов из базового диагностического списка в двух разошедшихся языках падает ниже 10 %. Но это относится только к списку из 100 важнейших слов, если же расширить его на порядок, то доля совпадающих слов на порядок упадет и составит уже меньше 1 %. То есть можно сказать, что для языка в целом она будет пренебрежимо мала.

13 Таким образом, резонно предположить, что если в языках индоевропейской и алтайской семьи угадываются некоторые общие черты, то значит, языки-предки этих семей разошлись не так уж и давно — где-то в начале цикла трансформации. То есть приблизительно 8000 лет назад постепенное усложнение древних корнеизолирующих языков привело к появлению фузионного праиндоевропейского и агглютинативного праалтайского. Само формирование этих праязыков можно отнести к предыдущему циклу (то есть максимум 16000 лет назад) и к тому же циклу относится широкое распространение древнеевразийского языка, потомками которого некоторые считают грузинский и баскский. Таким образом, даже этот древнеевразийский язык нельзя считать языком кроманьонцев, как иногда предполагается.

13 О том, как далеко могут разойтись языки за 30 тысяч лет, ясно говорит изучение индейских языков. Предполагается, что они произошли от единого праязыка, на котором говорили племена, перешедшие в Америку в кроманьонскую эпоху. Но даже если волн переселения было несколько, это ничего не меняет. Ведь языковых семей у индейцев гораздо больше, чем несколько. Часть из них объединяется в гипотетические надсемьи, но происхождение многих индейских языков настолько туманно, что их место на генеалогическом древе вообще невозможно определить.


И так продолжалось до тех пор, пока не возникла принципиально новая ситуация, характерная уже для исторического времени. Ситуация, когда существуют не только враги и друзья, родичи и соседи, свои и чужие, но еще и победители и побежденные, поработители и порабощенные, страны и границы.