Том первый

Адам, Ева и другие потомки обезьяны


...

3. Труд, отдых и отрубленный собачий хвост

Человека создал труд.

Так говорили Маркс и Энгельс, а за ними — все советские ученые, преподаватели, школьные учителя и их ученики.

В фундаментальной работе Ю. И. Семенова «Как возникло человечество» так прямо и сказано: «Все без исключения советские антропологи являются сторонниками созданной К. Марксом и Ф. Энгельсом трудовой теории антропогенеза» (Семенов-1, 68).

Вспомним, однако, что к 1950 году все советские генетики без исключения (из тех, кто остался жив и на свободе) являлись сторонниками созданной Т. Д. Лысенко «мичуринской3 теории наследственности». По этой теории, в частности, выходило, что если собаке отрубить хвост, то щенки у нее родятся бесхвостые (Матюшин-2, 3).


3 Старик Мичурин, правда, был тут ни при чем, не будем говорить о нем плохо.


Но у Лысенко, как известно, было много врагов, и не только тех, кого можно было посадить в тюрьму и заморить голодом, как Вавилова, но и тех, которые были для «народного академика» и его покровителей недосягаемы. Например, Мендель и Вейсман.

Мендель ставил опыты на горохе, но открытый им закон расщепления признаков объясняет множество интересных вещей. Например, почему ребенок иногда бывает похож не на папу и не на маму, а на прадедушку, или почему природа отдыхает на детях гениев.

Согласно этому закону вероятность того, что сын гениального отца тоже будет гениален, составляет в лучшем случае 1 к 4.

А Вейсман ставил опыты на крысах и в частности, рубил им хвосты на протяжении 22 поколений. Но все без толку. Крысята все равно рождались с обыкновенными хвостами — даже не короче ни на миллиметр (Солбриг, 26 и далее).

И если принять тезис, что гениальность — это на 1 % способности, а на 99 % труд, то получается, что даже упомянутая выше вероятность дает самому удачливому потомку (одному из четырех) только 1 процент гениальности. А 99 %, заработанные тяжким трудом, по наследству от отца к сыну, увы, не перейдут. Потому что приобретенные признаки не наследуются!

А между тем, в своем первоначальном виде трудовая теория антропогенеза основывалась именно на этом заблуждении, типичном для 19-го века. Его разделял даже сам Дарвин, который увязывал изменчивость и приспособление к условиям среды как раз с наследованием приобретенных признаков. Понятно, что и его ранние последователи тоже впадали в эту ошибку.

Энгельс в своих работах в биологические подробности не вдавался, но роль труда в процессе превращения обезьяны в человека представлял себе именно так: обезьяна берет в руки палку и чтобы высвободить для этого руки, приспосабливается ходить на двух ногах. И эту новую способность наследуют ее дети.

Конечно, это происходит не за два поколения, но суть дела не меняется. Все равно в основе процесса лежит наследование приобретенных признаков.

И если такие признаки не наследуются, то рушится на корню и трудовая теория антропогенеза в ее первозданном виде.

Согласимся — труд помогает развить природные способности чуть ли не до бесконечных пределов. Но для эволюции в этом нет никакого смысла. Как бы ни был умен отец, мозг сына от этого больше не станет.

Почему же тогда у предков человека мозг постепенно увеличивался? Что было движущей силой антропогенеза, если приобретенные признаки не наследуются?

На этот вопрос легко ответит каждый, кто знаком с эволюционным учением. Эта движущая сила — естественный отбор, и можно было бы не затевать разговор про отрубленный собачий хвост, если бы не один маленький нюанс.

Естественный отбор и трудовая теория антропогенеза плохо стыкуются друг с другом.

В упрощенном виде естественный отбор выглядит так. В каждой популяции существуют особи, которые лучше других приспособлены к существующим условиям — и наоборот. Понятно, что наиболее приспособленные дольше живут, меньше болеют, активнее спариваются и дают больше потомства. В результате их прогрессивные признаки закрепляются в потомстве и доминируют, а бесполезные признаки наименее приспособленных особей исчезают без следа.

В свете трудовой теории антропогенеза ключевой тезис применительно к предкам человека можно сформулировать так: лучше выживают, чаще спариваются и дают больше потомства те особи, которые лучше других приспособлены к труду. То есть более умные, более смекалистые и более ловкие.

В 19-м веке, когда писал свои книги Энгельс, кабинетные ученые, видевшие каменный топор только в музее, рассуждали примерно так:

— Каменное орудие изготовить очень трудно. Бедняге питекантропу приходилось месяцами с утра до вечера оббивать и точить один камень, чтобы из него вышло что-нибудь дельное.

— Самые умные и смекалистые, у которых работа шла быстрее, оказывались в более выгодном положении. У них оставалось больше времени на охоту, собирательство и секс. Поэтому они больше ели, меньше болели, дольше жили и чаще давали потомство.

— Считалось также, что работа каменными орудиями — адский труд. Одно дерево приходилось рубить много дней от зари до зари. И опять же, только у самых сильных и умных оставалось достаточно времени на другие дела.

— В итоге умных, ловких и умелых в каждом поколении становилось все больше — а чтобы выделиться на общем фоне, надо было оказаться еще умнее. Естественный отбор закреплял в потомстве такие признаки, как большой мозг, прямохождение и ловкие руки, и обезьяна медленно, но верно превращалась в человека.


Но в 20-м столетии исследователи, во-первых, хорошо изучили жизнь людей, до сих пор пребывающих в каменном веке, а во-вторых, сами попробовали создать каменные орудия и поработать ими.

И получилось вот что:

— На изготовление хорошего каменного топора у современного человека уходит не больше часа. Менее смекалистые и ловкие питекантропы, возможно, возились дольше, но вряд ли намного. Главное — сообразить, как это делается, или у кого-то научиться, а дальше дебил справится с задачей не хуже гения. Так что на изготовление орудия уходит от силы несколько часов. А пользоваться им можно много дней.

— Много ли орудий надо первобытному человеку? Вряд ли. У индейцев акурио, которые живут в лесах Амазонии, их не больше десятка. Причем каменный только топор, остальные — из дерева или кости. А у архантропов их, наверное, было еще меньше. К тому же, если одни орудия нужны каждому охотнику, то другие не так необходимы — хватит и одного на все племя.

— Срубить дерево каменным рубилом (даже не топором) можно за час. Если очень большое — то за несколько часов. Только на кой черт? В хозяйстве гораздо нужнее тонкие молодые деревца — а тут и получаса хватит с лихвой.

— Человек ленив, а первобытный человек — еще и не запаслив. Не в его правилах работать больше, чем необходимо.

— Следовательно, у наших предков после изготовления орудий, обустройства жилищ и рубки дров для костра оставалась еще уйма времени. Как раз того самого, которое можно тратить на охоту, собирательство, секс и развлечения.


Однако если разница в сроках и качестве изготовления орудий между гениями и дебилами минимальна, то с какой же радости дебилам вымирать, а гениям процветать?

С другими признаками — то же самое. Разумеется, один питекантроп мог иметь руку виртуоза, а другой — неуклюжую граблю. Ну и что? Один делает каменное рубило час, другой — три часа. И оба бог знает сколько недель, месяцев или лет ими пользуются. Почему же, спрашивается, граблерукий должен умереть раньше виртуоза?

К тому же именно сторонники трудовой теории антропогенеза, всегда утверждали, что архантропы не знали понятия частной собственности. Все было общее — и орудия, и пища. И в результате последователи Маркса с неизбежностью впадали в главное проттиворечие марксизма.

Если глупый лентяй может беспрепятственно пользоваться орудиями, которые сделал умный трудяга, и жрать дичь, которую умный трудяга поймал — то при чем здесь вообще труд? В этой ситуации отбор должен идти в обратном направлении. Пока трудяга колет камни и рискует жизнью на охоте, лентяй оплодотворяет всех самок, и в потомстве начинают преобладать наследственные лентяи.

При таких условиях вместо естественного отбора получается самый натуральный колхоз. Причем с аналогичным результатом. Трудяги бегут в город, а лентяи и пьяницы плодятся и размножаются.

Чтобы устранить противоречия между трудовой теорией и первобытным колхозом, была изобретена гипотеза общественно-трудового отбора. Она гласит, что группы архантропов активно конкурировали между собой, и побеждали неизменно те, в которых процент умных и трудолюбивых был выше. Более того, в самом выгодном положении оказывались те группы, которые сами уничтожали своих дураков и лентяев. Этакий красный террор в первобытном обществе.

Сама по себе гипотеза не оригинальна. Теория группового отбора, созданная А. Кизсом (Keith), говорит примерно о том же — только она не ставит во главу угла труд.

Мы еще не раз вернемся ниже к групповому отбору, но с той оговоркой, что не следует видеть в нем нечто особенное и присущее исключительно роду человеческому. Под это понятие можно подвести целый ряд явлений от игры в футбол и до конкуренции пчелиных семей, но при любых условиях групповой отбор — это лишь одна из форм естественного отбора вообще.

А пока несколько слов о частной собственности, которой, якобы, не было у архантропов, потому что они произошли от животных, а животные не знают понятия собственности.

Ах, господа! Попробовали бы вы отнять кость у моей собаки — так потом, лечась от множественных укусов, наверное, изменили бы мнение насчет частной собственности у животных.

Священное право частной собственности появилось задолго до человека. С этим понятием знаком каждый хищник, будь то волк, бегущий в стае, или тигр, охотящийся в одиночку. Объекты этого права — охотничья территория и добыча.

Впрочем, у стадных животных есть свои особенности. А человек — животное, безусловно, стадное. Не успев устать в процессе труда по изготовлению орудий, он, желая сытно поесть, скликал сотоварищей и отправлялся на охоту.

Психология bookap

И тут я вижу, как из облаков выглядывают Маркс и Энгельс и задают ехидный вопрос:

— А охота — это разве не труд?