Глава 6. Рождение детей и взаимодействие с ними.

Рождение ребенка создает матерей, отцов, бабушек, дедушек, дядей, теть и оказывает влияние на всю систему семьи. Ребенок может стать желанным приобретением семьи или приносить с собой дополнительные трудности. Он может сплотить семью, или разрушить семью. Если присутствовали какие-либо сомнения относительно устойчивости брака, то с рождением ребенка они усиливаются. У членов семьи появляются новые обязанности. Супружеские контакты также меняются. Женщина, которая выбрала себе мужа, над которым могла легко доминировать, после рождения ребенка часто чувствует себя уязвимой и хочет, чтобы мужчина заботился о ней. Эти новые требования жен часто очень удивляют таких мужей. Если вещи и свекрови до сих пор не были допущены в дом, теперь они появляются там в качестве бабушек, и это, несомненно, оказывает влияние на отношения между супругами. Если в этот период появляются какие-либо эмоциональные проблемы, то их следует рассматривать в контексте изменившихся отношений в расширенной семье.

После рождения ребенка симптомы чаще всего появляются у матери. Она может стать депрессивной, совершать странные действия, что обычно диагностируется как послеродовой психоз, или же вести себя таким образом, который заставляет окружающих тревожиться о ее состоянии.

Если центром внимания является мать, а не целостная семейная ситуация, ее обычно помещают в психиатрическую больницу, при условии, что нарушения поведения у нее достаточно выражены. Этот подход, как обычно считают, представляет собой консервативное лечение с целью защиты здоровья матери и ребенка. Пока она находится в заключении, ей помогают понять, почему она заболела, став матерью. С точки зрения семейной психотерапии госпитализация представляет собой радикальное вмешательство в семью, имеющее неблагоприятные последствия.

Тут совершенно не учитывается результат госпитализации, если рассматривать его в целостном семейном контексте. Игнорироваться могут самые очевидные проблемы, такие, например, как вопрос о том, кто будет заботиться о новорожденном, пока мать находится в психиатрической больнице. Обычно ребенка включают в какую-либо семейную подгруппу. Часто отец забирает ребенка в свою родительскую семью, где за ним ухаживает его мать. Ребенок в данном случае включается в семейную систему таким образом, что его мать оказывается изолированной от семьи. Когда мать возвращается из психиатрической больницы, она обнаруживает, что ее ребенок стал членом другой семьи. Как правило, женщина начинает бороться за то, чтобы вернуть своего ребенка, или же она может беспомощно наблюдать, как за ее ребенком ухаживают другие. Когда мать снова помещают в больницу, то причиной этого обычно считают нарастание трудностей, связанных с ролью матери. Тот факт, что ее снова помещают в больницу тогда, когда она начинает злиться и отстаивать свое право заботиться о ребенке, игнорируется, равно как и другой факт, состоящий в том, что она проявляет беспомощность, реагируя на недоверие родственников по отношению к ней. В таких случаях муж начинает метаться между женой, на которую эксперты навесили ярлык психически больной, и матерью, которая успела привязаться к новорожденному. Когда его мать предъявляет обоснованную жалобу на то, что ее внука будет воспитывать бывшая пациентка психиатрической больницы, он теряется. Стигма госпитализации в психиатрическую больницу может заставить супружескую пару свернуть с нормальной лини развития и, таким образом, лечение лишь усложняет проблему вместо того, чтобы ее решить.

Следующий приводимый нами пример иллюстрирует кризис семьи в период рождения ребенка.

Женщина 20-ти с лишним лет родила своего первого ребенка, после чего ее психическое здоровье резко расстроилось. Она рыдала, заявляла, что она ничтожество, потому что не в состоянии позаботиться о своем новорожденном ребенке. Когда пришло время выписываться из больницы, она по-прежнему выглядела расстроенной, апатичной и все время рыдала. Сразу после выписки муж предпочел отвезти свою жену к своим родителям, а не в их собственный дом. Живя с родителями мужа, жена начала лечиться у районного психиатра. После нескольких недель безрезультатных встреч с ним она была помещена в психиатрическую больницу на обследование. В истории болезни записано: "Стационирование ускорилось тем, что однажды утром она приняла десять или двенадцать таблеток эмпирина, что очень встревожило ее мужа и его родителей, с которыми они жили вместе. Ранее предполагалось, что после выписки из роддома они будут жить в собственном доме, но это сказалось невозможным". После двухнедельного лечения в психиатрической больнице ей стало несколько лучше, но "это улучшение скорее всего было лишь демонстрируемым для того, чтобы скорее выписаться из больницы".

Несколько раз в неделю она ходила теперь на индивидуальную психотерапию, однако несколько раз психотерапевту пришлось прийти к ней домой, поскольку "она ссылалась на то, что ее состояние не позволяет ей прийти к психотерапевту". На сеансах психотерапии она рыдала и называла себя неудачницей. Через четыре месяца безрезультатного лечения психиатр послал ее на консультации к двум своим коллегам. Один поставил диагноз "шизоэффективные нарушения у недостаточно зрелой личности" и счел показанным электрошоковое лечение, поскольку при использовании психотерапии больная не продвигалась к выздоровлению. Другой психиатр поставил другой диагноз: "истерическая структура характера с включением обсессивно компульсивных элементов", но вместе с тем он считал, что здесь "имеется минимум психотических факторов". Этот психиатр направил ее на психологическое обследование, и психолог дал заключение об "отсутствии психотических факторов". Она дала всего три ответа на десять карт.

После всех этих консультаций психиатр направил ее ко мне на гипноз, чтобы определить, возможно ли ослабление симптома, или же, по меньшей мере, прояснение причин ее болезни. При этом она продолжала посещать индивидуальную психотерапию.

При первой встрече с ней стало ясно, что она не является хорошим гипнотическим субъектом. Поэтому речи о гипнозе быть не могло. (Впоследствии я узнал, что по дороге ко мне она сказала мужу: "Никто не сможет меня загипнотизировать!")
Поскольку женщина могла лишь рыдать, я пригласил в кабинет ее мужа и разговаривал сразу с ними двоими. И жена стала меньше плакать, но больше говорить - она была вынуждена делать это, потому что ей надо было корректировать то, что говорил муж о ее состоянии.

Муж оказался приятным молодым человеком, который работал у своего отца. Состояние жены его и пугало и, вместе с тем, вызывало недоумение. Он отметил, что, несмотря на утверждение жены о том, что она не в состоянии заботиться о ребенке, она прекрасно справляется с купанием и кормлением ребенка. Тут жена прервала его, чтобы сказать, нет, она не может этого делать, и что именно поэтому за ребенком ухаживает полностью его мать. Она сказала также, что не чувствует, чтобы ребенок был действительно ее, поскольку она за ним не ухаживает. Когда муж приходит домой с работы, он, чтобы поговорить о ребенке, идет не к ней, а к своей матери, и они обсуждают между собой поведение ребенка в этот день.

И все это происходит потому, что она так неадекватна и неполноценна, сказала она перед тем, как зарыдать с новой силой.

Эту проблему можно рассмотреть с различных точек зрения. Если в центре внимания будет находиться только жена, то следует предположить, что из-за определенных событий ее прошлой жизни материнство вызывает тревогу и страдание. Лечение в этом случае должно быть направлено на то, чтобы помочь ей понять, что означает для нее рождение ребенка и связать актуальную ситуацию с прошлыми ситуациями и подсознательными идеями.

Если же расширить угол зрения, то в ситуацию можно будет включить и мужа. Это был приятный молодой человек, который, по-видимому, не хотел покидать свою родительскую семью и брать на себя ответственность, присущую взрослому человеку. Он работал на своего отца, и, как казалось, был не в состоянии противоречить своей матери и поддерживать свою жену, когда между ними возник спор. Демонстрируя свою несостоятельность, жена хотела заставить мужа взять в их браке большую ответственность. Он же отреагировал тем, что передал эту ответственность своей матери.

Если же рассмотреть целостный семейный контекст, то окажется, что молодая пара жила в ненормальной ситуации. Их собственный дом оставался пустым, а мать мужа выполняла роль матери ребенка, вместо роли бабушки ребенка. Настоящая мать все больше и больше отдалялась от мужа и семейного круга, в то время как муж возвращался к роли сына, живущего в лоне родительской семьи.

Если посмотреть на эту проблему более широко, то цель лечения становится очевидной: надо, чтобы молодая пара переехала в свой собственный дом, и мать начала заботиться о ребенке так, как это делают нормальные матери. Если же это произойдет не сразу, то будет лучше нанять служанку, нежели воспользоваться помощью кого-либо из родственников, так как впоследствии, когда мать выздоровеет, служанку можно будет просто уволить, в то время как родственников будет не так легко убедить в том, что все уже в порядке и помощь их более уже не нужна.

Чтобы разрешить проблему этой молодой пары, мы применили простую процедуру в стиле Эриксона. Поскольку жена считала себя беспомощной в данной ситуации, я разговаривал, обращаясь к мужу, она же участвовала в разговоре, делая поправки и высказывая возражения. Разговор касался их планов на будущее, и муж сказал, что они надеются, в конце концов, вернуться к себе домой. Жена со слезами согласилась с ним. В ответ на мой вопрос муж также сказал, что он всегда может на пару недель освободиться от работы, чтобы помочь жене ухаживать за ребенком, когда они переедут в свой дом. Поскольку с тем, что надо возвращаться домой, были согласны все, то оставалось лишь определить срок, когда это произойдет. Довольно резко я спросил мужа: "Не рано ли будет, если вы вернетесь в среду?" Среда наступала через два дня. Муж довольно нерешительно согласился, предположив, что это возможно. Жена перестала рыдать и начала протестовать, утверждая, что два дня это недостаточный срок, потому что дом был закрыт в течение многих месяцев и там надо как следует убрать. В ответ на мой вопрос муж сказал, что он сможет взять два выходных дня и посвятить их подготовке дома к переезду. Жена рассердилась и сказала, что они не успеют, поскольку детскую нужно отремонтировать и, кроме того, сделать еще очень многое. Но я продолжал настаивать на том, что они могут переехать уже в среду. Она упрямо отстаивала свое. Так продолжалось некоторое время, пока она не сказала сердито, что до субботы у них все равно ничего не получится. Компромисс был достигнут, и все согласились с тем, что надо переезжать в четверг, причем жена была очень довольна тем, что ей удалось снять среду с повестки дня. В течение трех последующих дней жена была так занята уборкой и ремонтом, что у нее не осталось времени осознать сам факт переезда. Родители мужа были поставлены перед свершившимся фактом и могли лишь помочь им переехать.

Мужу хватило всего недели, чтобы помочь жене адаптироваться. Через неделю он вернулся на работу. Молодая мать прорыдала несколько дней, но при этом ухаживала за ребенком очень хорошо. Через две недели она не только перестала плакать, но и выражала полную уверенность в том, что она способна быть матерью, и уверенность эту она оправдывала своими действиями. Психиатра она более не посещала.

При таком способе лечения может стать вопрос о том, была ли в действительности разрешена проблема, если даже мать теперь вела себя нормально. Что породило симптом и что ожидает эту женщину в будущем? Впоследствии состояние этой женщины оставалось нормальным, а ее младенец вырос и превратился в здорового, счастливого ребенка (каким он и был в период депрессии матери). Что же "скрывалось" за симптомом, осталось неизвестным.

Этот случай является примером того, как удивительно быстро можно вылечить человека, если разделять эриксоновскую предпосылку о том, что отдаленная цель терапии должна быть и непосредственной целью. Если конечная цель "лечения" состоит в том, чтобы женщина начала ухаживать за своим ребенком в своем собственном доме, живя с мужем, готовым взять на себя ответственность за семью, то следует предпринять немедленные действия, направленные на достижение этой цели. Цель не может быть достигнута, пока не преобразована жизненная ситуация, и проблема состоит именно в создании более нормальной жизненной ситуации. Чтобы изменить микросоциальную ситуацию, не обязательно вылечивать всех членов семьи, предписывая им терапию, как это представляют себе некоторые сторонники семейной терапии. Очень часто терапия, проводимая с одним из членов семьи, может изменить всю ситуацию, а для этой пары являлась нормальной ситуация правильного функционирования на стадии ухода за младенцем. Они нуждались лишь в помощи, которая дала бы им возможность преодолеть кризис, препятствующий переходу на эту стадию.

После рождения ребенка наступает длящийся несколько лет период ухода за маленькими детьми и вхождения в сложную роль родителей. Хотя и в этот период возникают проблемы, чаще кризисы возникают, когда дети достигают школьного возраста и у них становится больше обязанностей перед обществом. В этот период как дети, так и родители делают свои первые шаги к расставанию друг с другом.

Если у ребенка в этот период появляются проблемы, то чаще всего причиной этого является несоответствие ранее адаптивного внутри семьи поведения новым внешним обстоятельствам. Широко распространены проблемы, которые возникают в результате неспособности ребенка ходить в школу. Причины этого могут скрываться в доме, в школе или же во взаимодействии дома и школы. Обычно причины трудностей надо искать в семье, но это совсем не означает, что из-за проблемы ребенка на лечение следует брать всю семью. Но это означает, что психотерапевт, совершая вмешательство, должен учитывать при этом ситуацию в семье.

При работе с детьми Эриксон использовал множество процедур. Иногда он привлекал к лечению родителей, или же просто просил их сотрудничать с ним, выполняя определенные действия. Но он мог и совершенно исключить родителей из процесса лечения и объединиться с ребенком против родителей и против всего остального мира.

Критическое значение "игры" в эриксоновской терапии становится наиболее очевидным при его работе с детьми, но это отнюдь не игровая терапия в обычном смысле этого слова. Так же, как и при работе со взрослыми, Эриксон не ставит себе цели помочь ребенку понять, что он чувствует по отношению к своим родителям, или понять значение своих переживаний. Эриксон ставит себе цель совершить изменение. При работе с детьми он использовал и гипноз, но следует отдать себе отчет в том, что это был совершенно необычный гипноз Он никогда не использовал обычную процедуру индуцирования транса, а просто реагировал на ребенка, используя его язык и видение ситуации, и рассматривал это как часть гипнотической техники. Сейчас мы приведем пример этой техники, где Эриксон взаимодействовал со своим собственным ребенком (он часто рассказывал случаи со своими детьми, чтобы проиллюстрировать то или иное свое утверждение).

Трехлетний Роберт упал с лестницы, рассек губы и вогнал передний зуб обратно в десну. Он истекал кровью и громко кричал от боли и страха. Мы с женой поспешили ему на помощь. Едва увидев, как он лежал на земле, рыдая с полным крови ртом, можно было понять, что ситуация требует срочных и правильных мер.

Никто из нас не попытался поднять его. Вместо этого, как только он сделал паузу для того, чтобы снова набрать в легкие воздуха для нового рыдания, я быстро сказал ему очень просто, твердо и с сочувствием: "Ужасно больно, Роберт. Тебе просто ужасно больно".

И сразу же, без малейших колебаний, мой сын понял, что я знаю, о чем говорю. Он мог согласиться со мной, и он знал, что я тоже полностью согласен с ним. Поэтому он мог теперь слушать меня и доверять мне, поскольку я продемонстрировал, что я полностью понимаю ситуацию. В педиатрической гипнотерапии нет ничего более важного, чем такое обращение к пациенту, которое давало бы ему возможность согласится с вами и начать уважать вас за то, что вы можете настолько правильно и полно понять ситуацию, как он считает со своей точки зрения. Затем я сказал Роберту: "И это будет еще болеть". Сделав это простое утверждение, я выразил в словах его страх, подтвердил его понимание ситуации, еще раз продемонстрировал, что я хорошо понимаю все это и полностью соглашаюсь с ним, поскольку в этот момент он мог единственно предвидеть, что впереди его ждут только страдания и боль.

Следующий шаг для него и для меня состоял в том, чтобы сделать такое следующее утверждение, как в тот момент, когда он делал вдох: "И ты очень хочешь, чтобы перестало болеть". И снова мы находились в полном согласии и я оправдывал и даже поощрял его желание. И это было его желание, исходящее изнутри и представляющее собой настоятельную потребность. Определив всю ситуацию таким образом, я мог теперь предложить утверждение, которое могло быть принято с некоторой вероятностью. Это было такое внушение: "Может быть, оно скоро перестанет болеть, через минутку или две". Это внушение полностью согласовывалось с его собственными желаниями и потребностями и, поскольку оно сочеталось со словами "может быть, перестанет", оно не противоречило его собственному пониманию ситуации. Таким образом он мог принять идею и начать реагировать на нее.

Как только он начал это делать, я перевел его внимание на другой важнейший аспект, важный для него как для страдающей личности и имеющий психологическое значение для всей этой ситуации в целом. Это перемещение внимания само по себе играло важную роль в изменении ситуации.

При использовании гипноза в лечебных или других целях наблюдается тенденция делать слишком сильное ударение на очевидном и неоднократно подчеркивать уже выполненные внушения, вместо того, чтобы создавать ситуацию ожидания, в которой могут возникнуть желаемые реакции. Каждый боксер знает, насколько вредной может оказаться перетренированность. И каждый продавец знает, как опасно запродать больше, чем имеется в наличии. Те же самые человеческие страсти влияют на применение гипнотической техники.

Следующим шагом в процедуре, использованной во взаимодействии с Робертом, было признание того значения, которое травма имела для самого Роберта - осознание боли, потери крови, телесных повреждений, потери целостности, нормального нарцистического самоуважения и чувства физического благополучия, так необходимого каждому человеческому существу.

Роберт знал, что ему больно, что он травмирован, он мог видеть на земле пятна сырой крови, ощущать ее вкус во рту и видеть свои измазанные кровью руки. Однако, подобно всем другим человеческим существам, в своем несчастье он хотел видеть нарцистический знак отличия, стремясь вместе с тем к нарцистическому комфорту. Никто не хочет страдать от пустяковой головной боли - если уж болит голова, то пусть это будет страшная, ужасная головная боль, которую сможет перенести только один страдалец. Любопытно, насколько искусной и успокаивающей может быть человеческая гордость! Итак, внимание Роберта должно было быть направлено на две вещи, жизненно важные для него в этот момент. Это было сделано с помощью следующих утверждений: "Смотри, на земле ужасно много крови! Это здоровая, хорошая, красная кровь? Мама, посмотри внимательно и скажи. Я думаю, что это кровь именно такая, но я хочу чтобы и ты убедилась".

В данном случае ценности, важные для Роберта, утверждались несколько другим способом. Ему необходимо было знать, что его несчастье в глазах других тоже выглядит катастрофически, как и в его глазах. Но он нуждался также и в том, чтобы ему представили осязаемое доказательство того, что он может сам себя оценить по достоинству. Выслушав мое замечание об "ужасном количестве крови", Роберт снова мог признать, что я умно и компетентно оцениваю ситуацию, принимая его собственные, пока не выраженные, но тем не менее реальные потребности. Вопрос о качестве крови возник в связи с психологическим значением этой травмы для Роберта. В ситуации серьезной травмы у человека, прежде всего, возникает непреодолимая потребность в компенсаторном чувстве благополучия. В соответствии с этим мы с его матерью рассматривали кровь на земле и оба выразили мнение, что это хорошая, красная, здоровая кровь. Таким образом, мы убедили его, не только на уровне эмоций, но и на уровне исследования реальности, обучая его этому.

Но затем мы дали Роберту понять, что благоприятное заключение о его крови надо еще подтвердить, рассмотрев кровь на белом фоне раковины в ванной комнате. К этому моменту Роберт перестал плакать, и его боль и страх отступили на задний план. Вместо этого он явно заинтересовался проблемой качества крови. Мать помогла ему встать и пройти в ванную комнату, где умыла его, чтобы посмотреть "правильно ли вода смешивается с кровью", придавая ей при этом "правильный розовый цвет". Затем мы снова внимательно проверили кровь на красноту с последующим благоприятным заключением, а воду после умывания - на розовость, к выраженной радости Роберта по поводу того, что его кровь была настолько хорошей, красной и здоровой, и при смешивании с водой придавала последней правильный розовый цвет.

Затем очередь дошла до вопроса о том, правильно ли кровоточит его рот и правильно ли он опухает. Тщательный осмотр к нашему и Роберта удовлетворению снова показал, что все, что происходит во рту, является хорошим и правильным, и доказывает, что имеет место реакция здорового организма. Затем встал вопрос о сращивании губы. Поскольку это легко могло вызвать негативную реакцию ребенка, контекст, в котором это было ему преподнесено, тоже был негативным, предотвращая таким образом его возможную негативную реакцию. Вместе с тем, это позволяло получить еще один важный результат, и я с сожалением сказал что вряд ли при сращивании губы ему удастся получить много швов, и к сожалению, он даже сможет их сосчитать. Похоже на то, что он не получит даже и десяти швов, а он умел считать до двадцати. Я сожалел также и о том, что у него не будет и семнадцати швов, как у его сестры Бетти-Элис, или двенадцати, как у его брата Алена. Но все-таки, и это его успокоило, у него будет больше швов, нежели у его братьев Берта и Ланса и у сестры Кэрол. Таким образом, актуальная ситуация была преобразована в такую ситуацию, когда Роберт получил возможность разделить со своими старшими братьями и сестрами общие переживания и, тем самым, почувствовать себя наравне с ними и даже выше их. Таким образом, он оказался подготовлен к тому, чтобы встретить хирургическое вмешательство без тревоги и страха, но с надеждой на то, что ему удастся помочь хирургу и желанием выполнить свое задание, т. е. убедиться в том, что он сможет посчитать швы. Таким образом, не требовалось больше никаких утешений, равно как и внушений об отсутствии боли.

К разочарованию Роберта, потребовалось всего семь швов, но хирург сказал ему, что для сшивания была использована нить из новейшего и лучшего материала, который был недоступен его братьям и сестрам, и, кроме того, хирург сообщил ему, что шрам будет иметь необычную форму буквы W, то есть первой буквы названия папиного колледжа. Таким образом, недостаточное количество швов было компенсировано.

Может возникнуть вопрос о том, был ли здесь использован гипноз В сущности, гипноз в данном случае использовался с самого первого момента, и очевидным это стало, когда мальчик посвятил все свое внимание медицинским процедурам - всем по очереди, проявляя при этом интерес к ним и испытывая удовольствие.

В данном случае ни разу не было сделано фальшивого утверждения, а также никто не пытался утешать мальчика, высказывая суждения противоречащие его чувствам и пониманию ситуации. С самого начала я объединился с ним, опираясь на его понимание, а затем шаг за шагом мы рассматривали и определяли жизненно важные для него элементы ситуации, и эти определения должны были либо заведомо удовлетворить его, либо заслуживать того, чтобы он их принял. Роберт в этой ситуации находился в роли заинтересованного участника, адекватно реагирующего на каждую предложенную идею.

Этот пример так типичен для Эриксона, что он может служить эмблемой его подхода как ко взрослым, так и к детям. Сначала он полностью принимает позицию пациента, в данном случае говоря: "Страшно больно, Роберт. Ужасно болит". Затем он делает утверждение, противоположное по содержанию ободрению или утешению - он говорит: "И это будет еще болеть". Многие могут принять это за негативное подкрепление или за предложение оставаться в состоянии страдания. Для Эриксона же это способ присоединения к пациенту, создания таких взаимоотношений, при которых возможно изменение его состояния, в чем и состоит цель. Когда такие отношения устанавливаются, он может теперь делать шаг к изменению, говоря: "Может быть, через минутку или две это перестанет болеть".

Те, кто считает, что психотерапевт должен вести себя "непосредственно и честно", а не "манипулировать" людьми, прочтут это описание с некоторой осторожностью. Но, как отмечает Эриксон, мальчику не было предъявлено ни одного ложного утверждения. Гораздо менее честно и непосредственно было бы утешать мальчика, говоря ему, что не случилось ничего страшного, что у него ничего не болит, никак не учитывая, таким образом, его актуальные переживания.

Когда Эриксон называет это гипнозом, то нам должно быть ясно, что его понимание гипноза отличается от обычного. Для Эриксона гипноз - это способ взаимодействия двух людей друг с другом. Глубокий транс - это один из вариантов взаимодействия между двумя людьми. Понимаемый таким образом гипноз не предполагает выдачи повторяющихся инструкций или фиксации взгляда на специальном предмете, а также никаких других традиционных гипнотических процедур. В сущности, Эриксон предпочитал индуцировать глубокий транс в ходе обыкновенного разговора, или же с помощью неожиданного действия, ускоряющего наступление транса. Следующий пример как раз иллюстрирует быстрое наступление глубокого транса без использования каких-либо ритуальных действий.

Родители наполовину ввели, наполовину втащили в мой кабинет восьмилетнего сына. Он мочился в постель. Его родители стыдили его перед соседями и публично молились за него в церкви. Сейчас они привели его к "доктору для сумасшедших", что было для них последним шансом. После визита ко мне ему был обещан обед в ресторане.

Очевидно, что мальчик был крайне озлоблен. Я сказал ему в присутствии родителей: "Ты очень рассержен и ты имеешь право быть рассерженным. Ты считаешь, что с этим ничего нельзя поделать, но на самом деле можно. Ты не хочешь видеть "доктора для сумасшедших", но ты здесь и поэтому ты хотел бы что-либо сделать, но ты не знаешь, что. Сюда привели тебя твои родители. Они заставили тебя прийти сюда. Но ты можешь заставить их выйти из кабинета. Фактически, мы вместе можем это сделать. Давай скажем им, чтобы они вышли". Тут я дал родителям незаметный сигнал, и они вышли, к немедленному, почти внезапному удовлетворению мальчика.

Затем я сказал: "Но ты еще рассержен, впрочем, и я рассержен тоже, потому что они приказали мне вылечить тебя, чтобы ты перестал мочиться в постель. Но мне-то они не могут приказывать, как они приказывают тебе. Но сначала мы приготовим их к этому", - сказал я и сделал медленный тщательный привлекающий внимание указующий жест: "Посмотри-ка на этих щенков, мне больше нравится коричневый, но мне кажется, что тебе понравится этот черно-белый, потому что у него белые передние лапки. Если ты заботливый, то ты можешь погладить и моего щенка тоже. Я люблю щенков, а ты?"

Ребенок, крайне удивленный, тут же погрузился в сомнамбулический транс. Он встал, сделал несколько шагов и стал делать движения, как будто бы он гладил двух щенков, одного чаще, чем другого. Когда он, в конце концов, посмотрел на меня, я сказал: "Я рад, что ты на меня больше не сердишься. Я не думаю, что мы должны что-либо рассказывать твоим родителям. В сущности, ты дашь им хороший урок за то, что они притащили тебя сюда, если подождешь примерно до конца учебного года, но одну вещь я могу тебе сказать определенно: ты можешь спорить с кем угодно, что если в течение месяца у тебя будет сухая постель, ты получишь в подарок щенка, точно такого же, как этот черно-белый, даже если ты не скажешь родителям ни слова об этом. Они просто сделают это и все. А сейчас закрой глаза, глубоко дыши, крепко спи и проснись ужасно голодным".

Ребенок выполнил все инструкции и я отпустил его родителям, с которыми я потом побеседовал отдельно. Через две недели мальчика демонстрировали как больного на занятии для группы врачей. Никаких попыток лечения не предпринималось. Наступил последний месяц учебного года, и мальчик каждое утро драматически зачеркивал каждый прошедший день в календаре. В конце месяца он загадочно сказал матери:

"Тебе лучше приготовиться".

31 мая мать сказала ему, что его ждет сюрприз. Он ответил: "Лучше, если он будет черно-белый". В этот момент в комнату зашел его отец со щенком. К огромному удовольствию мальчика он забыл, что надо задавать вопросы, Через 18 месяцев его постель по-прежнему оставалась сухой.

Кажется, что в этом случае транс у ребенка наступил внезапно и каким-то чудесным образом. Однако следует учитывать, что инструкция галлюцинировать щенков не представляла собой изолированного утверждения, но упала на почву, тщательно подготовленную всем предшествующим взаимодействием Эриксона с мальчиком против родителей, предъявлением серии внушений и чудесным исчезновением родителей из кабинета. Удивительное движение, указывающее на щенков, было последним элементом в серии взаимодействий, которые привели к наступлению транса у ребенка, и оно лишь кажется изолированным. Как правило, Эриксон тщательно готовит почву для тех действий, которые он предпринимает позже. И эта почва весьма богата потенциальными возможностями, любую из которых Эриксон может использовать при подходящем случае. Он называет это "посевом" идей, после которого наступает период неопределенности, когда он принимает решение о движении в определенном направлении. Предпосылки для этого движения, таким образом, уже созданы.

Следующий случай Эриксон также приводил как пример для иллюстрации своей гипнотической техники. И снова мы не обнаруживаем здесь формальной процедуры гипнотической индукции. Шестнадцатилетняя школьница сосала большой палец, что крайне раздражало ее родителей, учителей, товарищей по классу, водителя школьного автобуса и любого человека, который с ней общался. За нее тоже публично молились в церкви, а также заставляли носить особый знак, который бы информировал окружающих о том, что она сосет палец. И, наконец, отчаявшись, ее послали к Эриксону, несмотря на то, что визит к психиатру означал позор.

Эриксон поговорил с ее родителями и кое-что узнал о семейной ситуации девочки. Он узнал также, что школьный психолог сказал девочке, что сосание пальца является агрессивным актом. Родители потребовали, чтобы терапия, проводимая с дочерью, основывалась на религиозном подходе. Отклоняя их требование, Эриксон заставил их пообещать, что после того, как он примет девушку на лечение, "в течение целого месяца ни один из вас не будет вмешиваться в процесс терапии, вне зависимости от того, что будет происходить. Сосание пальца не должно упоминаться совсем и недопустим даже укоризненный взгляд, брошенный на девочку по этому поводу". Эриксон описывал этот случай так:

Девушка неохотно зашла в кабинет вместе со своими родителями. При этом она шумно сосала палец. Я отпустил родителей и повернулся к ней. Она на некоторое время, достаточное для того, чтобы объявить, что она не любит "докторов для психов", вынула палец изо рта. Я ответил: "А мне совсем не нравится, что твои родители приказали мне вылечить тебя от сосания пальца. Приказывать мне, надо же! Это же твой палец, твой рот, и почему, черт побери, ты не можешь сосать его, если тебе хочется? Приказывать мне вылечить тебя! Единственно, что меня здесь интересует, почему, если ты хочешь быть агрессивной с этим сосанием пальца, то ты не делаешь этого, а занимаешься пустяками, как младенец, который действительно не знает, как сосать палец агрессивно. Я хотел бы тебе рассказать, как сосать палец достаточно агрессивно для того, чтобы успешно, черт побери, доводить до белого каления твоих стариков. Если тебе это интересно, то я тебе расскажу. Если нет, то я над тобой посмеюсь".

Употребление слова "черт" полностью привлекло ее внимание - ведь она знала, что врач не должен говорить так со школьницей, которая регулярно посещает церковь. Утверждение о неадекватности ее агрессивности, а термин был ей знаком из бесед со школьным психологом, приковало ее внимание еще в большей степени.

И, наконец, предложение научить ее, как доводить ее родителей, да еще изложенное таким языком, без остатка завладело ее вниманием, так что, в сущности, она уже была в состоянии гипнотического транса. Затем я сказал решительно: "Каждый вечер после ужина твой отец идет в гостиную и читает газету от корки до корки. Каждый вечер, как только он начнет это делать, входи в гостиную, садись сзади него и соси свой большой палец как следует, и как можно громче, и доведи его до предела за эти самые длинные в его жизни 20 минут.

Затем пойди в ту комнату, где мать по вечерам шьет в течение часа, прежде чем пойти мыть посуду, садись сзади нее и как можно громче, как следует, соси палец и доведи ее до белого каления за эти самые длинные в ее жизни 20 минут.

Проделывай это каждый вечер и делай это как следует. Когда идешь в школу, внимательно осмотрись, и выбери какого-нибудь богатого сопляка, который тебе больше всего не нравится и каждый раз, когда ты встречаешь его, наблюдай за ним, пока он не обернется. И будь готова снова засунуть палец в рот, если он обернется еще раз.

А затем вспомни своих учителей и выбери одного, которого ты действительно терпеть не можешь, и засовывай палец в рот всякий раз, как только он посмотрит на тебя. Я надеюсь, что ты сможешь стать действительно агрессивной".

Сделав несколько случайных замечаний, я отпустил девочку и вызвал ее родителей. Я напомнил им их обещание и сказал, что если они его сдержат, то девочка прекратит сосать палец. На пути домой девочка не сосала палец и всю дорогу молчала. Родители были настолько довольны, что, приехав домой, позвонили мне, чтобы поблагодарить. Но вечером, к ужасу родителей, она начала выполнять мои инструкции. Родители также повиновались инструкциям не реагировать на сосание пальца. Они позвонили на следующий день совершенно несчастные и рассказали о том, что случилось вечером. Я снова напомнил им об их обещании и о том, что через месяц девочка может выздороветь.

Несколько последующих вечеров девочка честно выполняла инструкции, затем это начало ей надоедать. Она начала сокращать время сосания, затем стала опаздывать и раньше заканчивать и, наконец, она стала пропускать вечера, и в конце концов она забыла об этом!

Менее чем за четыре недели девочка бросила сосать палец и дома, и где бы то ни было. Понемногу она стала включаться во все виды деятельности, характерные для подростков, ее адаптация улучшилась во всех отношениях.

Я навестил девочку в школе через год, она узнала меня, посмотрев на меня в течение нескольких минут, и сказала:

"Я не знаю, нравитесь ли вы мне или нет, но я вам благодарна".

В этом случае есть несколько замечательных аспектов, если сравнивать его с психотерапевтическими процедурами доэриксоновской психотерапии. Стародавний патологический навык был устранен за один сеанс, что само по себе достаточно замечательно, но еще более замечательной является уверенность Эриксона в том, что исход лечения будет успешным. Эта уверенность проявляется в том, что Эриксон четко заявляет родителям, что их ребенок через месяц выздоровеет. Но он обеспечивает себе и путь отступления, требуя от родителей отказа от реакций на провокации дочери и от любых увещеваний по поводу сосания пальца. Если бы они не сдержали своего обещания, он не мог бы гарантировать результата. Таким образом и девочка, и ее родители вынуждены были вести себя по-иному: девочка должна произвольно создавать симптом, а родители вынуждены терпеть ее провокации. Как и в большинстве случаев, Эриксон никак не интерпретирует симптом, а требует, чтобы симптоматическое поведение осуществлялось произвольно и в течение абсурдно длинного промежутка времени.

Иногда, если дело касается сосания пальца, Эриксон говорит ребенку, что сосать один палец совершенно недостаточно, и он теперь должен сидеть около родителей и сосать не только большой палец, но и все пальцы по очереди. При этом он должен смотреть на часы и каждый палец сосать в течение определенного времени. Превращенное в обязанность, сосание пальца утрачивает свою привлекательность. Важнейшей частью процедуры является вовлечение в программу родителей либо добровольное, как в этом случае, когда они дали определенное обещание, либо косвенное, когда ребенок произвольно ориентируется психотерапевтом на то, чтобы с помощью симптома вызвать у них раздражение.

В следующем случае, когда опять же проблема была решена в течение одного сеанса, Эриксон использовал совершенно иной подход. Гипноз не применялся, но Эриксон считал, что он использовал именно гипнотическую технику. У четырнадцатилетней девочки возникла мысль о том, что у нее слишком большие ноги. Ее мать пришла к Эриксону одна и описала ему ситуацию. В течение трех месяцев девочка становилась все более и более замкнутой. Она не хотела ходить в школу, в церковь и даже на улицу. Говорить о своих ногах ни с кем, даже с врачом, она не хотела. Попытки матери переубедить ее не имели никакого успеха и девочка становилась все более и более замкнутой. Эриксон рассказывал:

Мы договорились с матерью девочки, что на следующий день я приду к ним домой под ложным предлогом. Она должна была сказать девочке, что я приду осмотреть ее на предмет гриппа. Это был лишь предлог, но мать действительно чувствовала себя не очень хорошо и я настоял на том, что полный медицинский осмотр необходим. Когда я пришел к ним, мать находилась в постели. Я произвел полный медицинский осмотр, прослушал грудную клетку, осмотрел горло и так далее. Девочка находилась тут же. Я послал ее за полотенцем, а затем попросил ее все время стоять около меня, на случай, если мне понадобится что-либо еще. Здоровье матери ее очень беспокоило. Это дало мне возможность рассмотреть ее. Она была довольно крепкого сложения и ее ступни имели вполне нормальный размер.

Изучая девочку, я думал над тем, что здесь можно сделать. Наконец, у меня созрел план. Закончив осмотр матери, я сделал так, чтобы девочка находилась точно сзади меня. Я сидел на кровати, беседуя с матерью, затем медленно и осторожно начал вставать, а затем внезапно сделал шаг назад. При этом я изо всех сил наступил девочке на ногу. Она, конечно, взвизгнула от боли. Я повернулся к ней и находясь в абсолютном гневе, сказал: "Если не можешь вырастить свои ноги настолько, чтобы они были достаточно большими и заметными для мужчины, то причем тут я!" Девушка озадаченно посмотрела на меня и продолжала смотреть, пока я писал рецепты и звонил в аптеку. В этот же день девушка спросила у матери, может ли она пойти в кино, где она не была уже несколько месяцев. Затем она пошла в школу и в церковь, и таким образом ее добровольное трехмесячное заключение закончилось. Через некоторое время я проверил, как идут дела у девочки и оказалось, что она продолжала оставаться дружелюбной и общительной. Она не осознала, что я сделал, равно как не осознала этого ее мать. Мать заметила лишь, что я был невежлив с ее дочерью. Но с возвращением дочери к нормальной жизни она это не связала.

Кажется совершенно очевидным, что эта техника базируется на гипнотической ориентации. Как говорит об этом Эриксон: "В этой ситуации девушка не могла ни отвергнуть комплимент, ни оспорить его. Если она не смогла вырастить свои ноги достаточно большими, чтобы их смог заметить мужчина, девушка не могла сказать мне, что я был неловок, ведь я был врачом ее матери. Она не могла и отомстить мне. У нее оставался один выход - принять абсолютное доказательство того, что ее ноги малы". Эриксон нередко использовал гипноз для того, чтобы внедрить в сознание субъекта идею, которую тот не мог бы отвергнуть. В данном же случае он достиг этой цели в повседневной ситуации, не прибегая к гипнозу.

Важным аспектом эриксоновского подхода к детям является банальное допущение того, что дети являются естественными антагонистами родителей. Они принадлежат к другому поколению, а конфликт между поколениями - вещь естественная. Это допущение может вызвать дискомфорт у тех, кто привык думать о детях и родителях с точки зрения сплоченности. Однако странно, что очень часто сплачивает детей и родителей ни что иное, как утверждение о том, что они представляют конфликтующие интересы. Однажды в беседе Эриксон сказал об этом так: "Если вы говорите с супружеской парой, вы можете спросить, что им нравится друг в друге. Если же вы беседуете с ребенком, спросите, что ему не нравится в его родителях".

Следуя этому допущению, Эриксон довольно часто объединяется с ребенком против родителей. Это означает всего лишь, что для достижения терапевтических целей целесообразно объединяться с ребенком, а не с его родителями. Но он может объединяться с родителями против ребенка, знает об этом ребенок или нет.

Когда он объединяется с ребенком, он может либо прямо выходить на проблему, либо общаться с ребенком по поводу проблемы посредством аналогий или метафор.

Мать десятилетнего мальчика обратилась ко мне по поводу того, что он каждую ночь мочится в постель. Они всячески пытались прекратить это. В кабинет они его просто втащили, в буквальном смысле этого слова. С одной стороны его под руку держал отец, с другой - мать, а он просто волочил ноги по полу. Они положили его на пол лицом вниз. Я отослал родителей и закрыл дверь. Мальчик рыдал.

Когда он сделал паузу, чтобы набрать в легкие воздуха, я сказал: "Проклятье, разве можно так делать! Терпеть этого не могу, черт побери". То, что я сказал, его удивило, он поколебался, переводя дыхание, но я сказал ему, что он может продолжать плакать. Он снова зарыдал и когда он опять остановился, чтобы перевести дыхание, зарыдал я. Он повернулся ко мне, а я сказал: "Теперь моя очередь". Закончив, я сказал: "Теперь твоя очередь". И он опять зарыдал. Потом зарыдал я и сказал, что теперь должен рыдать он. После этого я продолжил: "Мы, конечно, можем продолжать так же, но это очень утомительно. Я лучше продолжу это в кресле. А вон там есть еще одно свободное кресло". Я сел в кресло и пришла моя очередь, затем он сел в кресло и пришла его очередь. Таким образом способ взаимодействия на будущее был определен: я сделал так, чтобы мы рыдали по очереди, затем я изменил игру таким образом, чтобы мы стали делать это сидя в креслах. Затем я сказал: "Знаешь, твои родители приказали мне вылечить тебя, чтобы ты не мочился в постель. Кем это они себя вообразили, что посмели приказать мне?" Мальчика наказывали достаточно часто и, таким образом, я теперь оказывался на его стороне. Я сказал ему: "Давай лучше поговорим о чем-нибудь другом. О том, как мочатся в постель, мы не будем говорить. О чем же можно поговорить с десятилетним мальчиком? Ты ходишь в школу? И у тебя красивые, плотные запястья. Красивые, плотные лодыжки. Знаешь, я врач, а врачи всегда проявляют интерес к тому, как сложен человек. У тебя красивая, округленная, хорошего объема грудная клетка. Ты не относишься к этим людям с впалой грудью и покатыми плечами. У тебя выпуклая грудная клетка. Уверен, что ты хороший бегун. Благодаря твоему компактному телосложению, ты, несомненно, хорошо владеешь своими мышцами". Я объяснил ему, что такое координация движений и предположил, что он должен преуспеть в тех видах спорта, которые требуют тонких мышечных навыков, а не только мяса и костей. Нет, нет, я имею в виду игры, которые требуют тонких навыков и умений. Я спросил, какие виды спорта он любит, и он ответил: "Бейсбол и стрельбу из лука". Я спросил: "Хорошо ли ты стреляешь из лука?" Он ответил: "Вполне нормально". Я сказал: "И конечно же, это требует зоркого глаза, твердой руки и координации движений всего тела". Оказалось, что его младший брат играл в футбол и был выше, нежели пациент, как, впрочем, и все остальные члены семьи. "Футбол - прекрасная игра для тех, у кого есть достаточное количество мышц и костей. Для этих длинных переростков".

И вот мы говорили о том, о сем, и, в частности, о координации движений мышц, я сказал: "Знаешь, когда ты натягиваешь тетиву и наводишь стрелу на цель, как ты думаешь, что происходит со зрачком? Он сужается". Я объяснил ему, что есть мышцы плоские, короткие, длинные и, наконец, кольцеобразные, "как, например, мышца, которая находится в самом низу твоего желудка, знаешь, когда ты ешь, эта мышца сокращается и кольцо смыкается и, таким образом, еда остается в твоем желудке, пока она не переварится. Когда желудок захочет избавиться от еды, эта кольцевая мышца на дне желудка откроется, желудок освободится и снова закроется в ожидании того момента, пока ты снова поешь. Мышца на дне твоего желудка - а где находится дно желудка, если ты маленький мальчик? Она всегда внизу".

Итак, мы обсуждали это в течение часа и в следующую субботу он пришел ко мне один. Мы еще немного поговорили о спорте и о том, о сем, но не о том, как мочиться в постель. Мы беседовали о бойскаутах, о походах и других вещах, интересных для маленького мальчика. На четвертый раз он зашел ко мне широко и торжествующе улыбаясь. Он сказал: "Знаете, моя мама много лет пытается бороться со свей привычкой. Но она не смогла ее преодолеть". Его мать курила и старалась бросить это. Я сказал: "Да, верно, некоторые могут расстаться с дурной привычкой очень быстро, другие же разводят вокруг этого сплошные разговоры, но ничего не делают". Затем мы перешли на другие темы.

Через шесть месяцев он зашел, чтобы просто навестить меня и снова появился, будучи уже старшеклассником. Сейчас он учится в колледже.

А я всего лишь поговорил с ним о кольцевой мышце на дне желудка, которая может замыкаться и удерживать содержимое до тех пор, пока от него не захочет освободиться. Конечно, дело здесь заключалось в использовании символического языка, но это прекрасное введение относительно глаза, руки, координации движений было необходимо. У мальчика прошел энурез, причем в наших беседах мы не упоминали о нем даже словом.

Несмотря на то, что Эриксон предлагал для обсуждения самые разнообразные, искусные способы решения труднейших проблем, он сталкивался и с такими проблемами, которые не мог разрешить.

Вот пример:

Ко мне направили двенадцатилетнего мальчика. Я знал многих его родственников и, таким образом, был немного осведомлен о том, что происходило у него в семье. Его мачеха рассказывала мне, что однажды утром он спустился к ней на кухню, держа в руках велосипедную цепь. И он сказал ей: "Я хочу посмотреть, как ты танцуешь". Она ответила: "Ты шутишь?" Он ответил: "О, нет". И указал на ребенка, которому не было еще и года, сидевшего в высоком креслице. "Видишь ребеночка?" - сказал он и поднял цепь. И вот она танцевала на этой кухне в течение часа. Ко мне его привел отец. Я никогда не видел такого крайне злобного ребенка. В конце концов я сказал ему: "Знаешь, ты мне не нравишься, а я не нравлюсь тебе, и ты специально используешь такие интонации, которые действуют на нервы даже мне. А сейчас я собираюсь сказать твоему отцу, чтобы он забрал тебя отсюда и отвел к другому психиатру". Мне хотелось побить этого ребенка. Его интонации были крайне приспособлены к тому, чтобы раздражать людей. То, что он мне продемонстрировал, было настоящим искусством. Он знал, что он делал это. Отец просил меня встретиться с мальчиком еще раз, но я отказался.

Трудно сказать, почему Эриксон решил не работать с мальчиком. По-видимому, это связано с тем, что он не мог сохранить эмоциональную нейтральность в ответ на провокации ребенка и это помешало бы ему работать эффективно. Но, со всей очевидностью можно сказать, что при отборе пациентов Эриксон не руководствовался ни тяжестью проблемы, ни сложностью семейной ситуации. Следующий пример иллюстрирует это.

Ко мне пришла мать с просьбой заняться ее сыном. Она сказала: "Он лгун и мошенник, и с помощью своих вспышек гнева он подчинил себе всех в доме. А ругается он самыми страшными словами, которые только можно себе вообразить".

Мать была очень озлоблена. Она рассказала: "Его отец - сексуальный извращенец. Я не знаю в точности, каким извращением он страдает. В течение какого-то периода времени он спал со мной, но все равно у него масса всяких перверсий. Он использует женскую одежду для осуществления своих перверсий. Мне кажется, что он эякулирует на мою одежду, и я потом должна носить ее в чистку. Сын встречается с отцом не очень часто. Отец не выдержан и часто кричит на мальчика".

Она сказала, что мальчик не хотел приходить ко мне, но она сказала, что если будет надо, то она приведет его силой. Она рассказала также, что водила его к другим врачам, но он устраивал такие скандалы в кабинетах, что врачи отказывались иметь с ним дело. Она ввела его в кабинет. Это был очаровательный, красивый мальчик с нежным голосом. Он сказал: "Я думаю, мама про меня вам уже все рассказала".

Я ответил: "Она рассказала мне некоторые вещи, которые ей известны, но отнюдь не все о тебе. Существует очень много прямо касающихся тебя вещей, о которых знаешь только ты, и ни одной такой вещи она мне не рассказала. Я хочу знать, не хочешь ли ты рассказать мне что-нибудь из этой области".

Он сказал: "Вряд ли".

Я сказал: "Давай поставим хотя бы одну точку над "и" прямо сейчас. Я мог бы сидеть здесь и тратить свое время, ничего не делая, и это лучше, чем смотреть на тебя, как ты катаешься по полу от злости. Ну, и что теперь будет? Будешь кататься по полу от злости или мы будем просто сидеть и тратить понапрасну время, или же перейдем к делу?"

Он ответил: "Это не пройдет" и улыбнулся. "Мы можем тратить время, переходить к делу, но мои припадки злости будут по-прежнему оставаться со мной". Он был проницательным и остроумным мальчиком.

Мне так и не пришлось увидеть его приступов злости. Мне удавалось сильно рассердить его. Однажды он забросал комками грязи и водяными бомбами соседей. Я попросил его описать ту гордость, радость, счастье и триумф, которые он ощутил, бросая бомбу. Это привело его в ярость. Я сказал:

"Ты готов сейчас показать свою вспышку злости. Здесь этого с тобой еще не случалось и сейчас ты имеешь прекрасную возможность для этого. И что же ты собираешься делать сейчас, взорваться или рассказать мне что ты чувствовал?" И он описал мне свою злость.

Его поведение дома улучшилось и у него появились друзья. Сейчас он ведет себя дома и в школе очень хорошо и испытывает массу удовольствия от своей продуктивности. Над своим прошлым поведением он смеется.

У Эриксона не было установленного метода. Его подход ориентирован на конкретную личность и ее ситуацию, и он считал, что только из опыта психотерапевт может сказать, что надо делать с данным ребенком. Успешность проводимой Эриксоном терапии объясняется, в частности, его упорством. Если какая-либо примененная им процедура не срабатывала, он переходил к другой процедуре. Кроме того, он всегда был готов работать не только на своей территории. Он ходил к пациентам домой и работал с ними там, где требовалось. Следующий случай иллюстрирует и эту его готовность, и ту настойчивость, с которой Эриксон настаивал на своих способах взаимодействия с ребенком, вопреки желаниям родителей.

Девятилетняя девочка начала плохо учиться и замкнулась в себе. Когда ее спрашивали, в чем дело, она сердито и со слезами отвечала: "Просто я ни на что не способна".

Раньше она училась очень хорошо, но играя с подругами, проявляла себя неумелой, неловкой и нерешительной... Родители были озабочены исключительно ее оценками и именно в этой связи просили моей помощи. Поскольку девочка не хотела приходить ко мне, я навещал ее каждый вечер у нее дома. Я узнал, что некоторые девочки ей не нравятся, так как они только и знают, что играть в кегли, кататься на роликах и прыгать через веревочку. "И никогда не развлекаются по-настоящему".

Я узнал, что у нее есть кегли и мячик, но что "играет она ужасно". Так как в результате перенесенного полиомиелита я не полностью владел правой рукой, я сказал ей, что я могу играть еще "более ужасно", чем она. Мой вызов был принят. Мы начали играть и вскоре в игре возникло настроение здорового соревнования и стало возможным установить с ней раппорт и относительно легко индуцировать ее транс, сначала легкий, затем средней глубины. Мы играли, когда она находилась в состоянии транса, и когда она была в бодрствующем состоянии. Через три недели она уже играла прекрасно, хотя ее родители были крайне недовольны тем, что я, якобы, не проявлял никакого интереса к ее учебе.

Через три недели я объявил, что катаюсь на роликах еще хуже, чем она, поскольку я не полностью владею правой ногой. События развивались точно так же, как и при игре в кегли, но на этот раз нам понадобилось всего две недели, чтобы она научилась кататься на роликах как следует. Затем мы начали обучаться прыгать через веревочку, проверяя, сможет ли она научить меня этому. Через неделю она прыгала прекрасно.

Затем я вызвал ее на соревнования по велосипедному спорту, утверждая, что я могу кататься на велосипеде очень хорошо, что она и так знала. Я смело утверждал, что победа будет за мной и только ее убеждение в том, что я проиграю, позволило ей принять предложение. Однако она обещала постараться как следует. Шесть месяцев назад ей подарили велосипед, но проехала она едва ли за квартал от своего дома.

В назначенное время она вышла из дома с велосипедом, но потребовала: "Вы должны играть честно. Вы не должны позволить мне победить просто так. Вы должны стараться изо всех сил. Я знаю, что вы умеете ездить достаточно быстро для того, чтобы победить меня. Я буду наблюдать за вами, чтобы вы не мошенничали".

Я сел на велосипед, она тоже. Но она не знала, что одновременное использование двух ног при езде на велосипеде дается мне страшно трудно, обычно я использую только левую ногу. Поэтому, наблюдая за мной, она могла заметить, что я трудолюбиво кручу педали двумя ногами, но при этом еду не так уж быстро. И наконец, убедившись, что я не мошенничаю, она вырвалась вперед и победила меня в этом соревновании.

Это был наш последний терапевтический сеанс. Вскоре после этого она стала чемпионом школы по кеглям и прыганью через веревочку. С учебой, конечно же, она тоже справлялась. Через год девочка навестила меня, чтобы узнать, каким образом я позволил ей победить себя на наших велосипедных гонках. То, что она научилась играть в кегли, прыгать через веревочку и кататься на роликах, конечно же, необычайно сильно укрепило ее Эго, но она дискредитировала эти свои достижения, ссылаясь на мои физические дефекты. Но с велосипедными гонками было иначе. Она объяснила, что ей было известно, что я хороший велосипедист. Поэтому она была уверена в том, что я могу ее опередить, и у нее не было никакого намерения выиграть задаром. Тот факт, что я старался изо всех сил, но она все-таки победила меня, окончательно убедил ее в том, что она "может делать все". Воодушевленная этим убеждением, она вернулась в школу, где вся ситуация оказалась для нее вызовом, позволившим ей реализовать себя.

Таким образом, как мы видим, Эриксон готов использовать свои физические дефекты как инструмент терапевтической процедуры. Надо сказать, что степень его дефекта, как правило, преуменьшается: после первого приступа полиомиелита, когда ему было семнадцать лет, он совершил водный поход на каноэ, пройдя тысячу миль, причем сделал это в одиночку, чтобы восстановить свои силы. После второго приступа, в 1952 году, он, пользуясь двумя тростями, прошел по одному из самых трудных маршрутов в Аризоне.

В данном примере мы знакомимся с уникальным случаем наведения транса, называемым "индукцией с помощью игры в кегли". Кроме того, здесь ясно видна готовность Эриксона делать все, что может привести к изменению. Если надо устроить на улице велосипедные гонки, он их устраивает.

Для эриксоновского подхода типично также и следующее: если родители и ребенок борются друг с другом и обе стороны терпят в этой борьбе поражение, он организует ситуацию так, что обе стороны начинают выигрывать. Довольно часто ему удается достичь этого, оставляя предмет борьбы в стороне и рассматривая спорный вопрос с совершенно неожиданной точки зрения, как, например, в следующем случае:

Ко мне привели мальчика, который должен был учиться в седьмом классе, но он не умел читать. Его родители настаивали на том, что он умеет читать, но он, когда они заставляли его это делать, отказывался, потому что, по его словам, читать он не умел. Уже не первое лето отнимали у него занятия с репетитором. Реагировал он на это отказом от чтения. Я начал работать с этим мальчиком, сказав ему: "Мне кажется, что твои родители довольно упрямые люди. Ты знаешь, что ты не умеешь читать, и я знаю, что ты не умеешь читать. Твои родители привели тебя ко мне и потребовали, чтобы я научил тебя читать. Между нами, давай-ка забудем об этом. Я должен что-то сделать для тебя и мне следует сделать для тебя что-то приятное. Скажи мне, что ты любишь делать больше всего?" Он ответил: "Каждое лето я хочу поехать на рыбалку с моим отцом".

Я спросил его, где его отец ловит рыбу. Он рассказал мне, что его отец, который работал полицейским, ловил рыбу в штатах Колорадо, Вашингтон, Калифорния и собирался даже отправиться на Аляску. Он ловил рыбу во всех хороших местах на побережье. Я захотел узнать, знает ли мальчик, как называются города, вблизи которых расположены эти прекрасные места для ловли рыбы. Мы нашли карту западного побережья и стали искать на ней эти города. Мы не читали то, что там написано. Мы смотрели на названия городов. Смотреть на карту - это не означает читать слова.

Иногда мне случалось перепутать эти города, а он поправлял меня. Я искал город Колорадо-Спрингс в Калифорнии и он был вынужден поправить меня. Он не читал, он поправлял меня. Он быстро нашел на карте те города, которые нас интересовали. Он не знал о том, что он прочитывает названия. Мы хорошо провели время, разглядывая карту и находя хорошие места для рыбной ловли. В следующий раз он с удовольствием явился ко мне, чтобы обсудить разные вопросы, касающиеся рыбной ловли, например разные виды наживки. Кроме того, мы рассматривали энциклопедию, находя там описания разных рыб.

В конце августа я сказал ему: "Давай подшутим над твоими учителями и родителями. Ты знаешь, что когда начнутся занятия в школе, тебе дадут разные тексты на чтение. Родители очень обеспокоены тем, как ты с ними справишься, как, впрочем, и твои учителя. Давай сделаем так: ты возьмешь хрестоматию для первого класса и начнешь читать ее медленно медленно, запинаясь на каждом слове. Слова произноси только по слогам. Хрестоматию для второго класса ты будешь читать немного лучше, а для третьего - еще чуть-чуть лучше. А хрестоматию для восьмого класса ты будешь читать прекрасно". Он счел это прекрасной шуткой. Все это он проделал блестяще. Затем он, прогуляв уроки, явился ко мне, чтобы рассказать, какими потрясенными были лица родителей и учителей.

Если бы он получил задание прочитать хрестоматию для первого класса хорошо и выполнил его, то это бы означало, что в борьбе с родителями и учителями он потерпел поражение. Но когда он не смог этого сделать, а затем перескочил через седьмой класс, чтобы блестяще прочитать отрывок из хрестоматии для восьмого класса, это сделало его победителем. Ему удалось запутать учителя, ввести в заблуждение родителей и стать признанным победителем.

Поскольку терапия Эриксона в основном директивна, важным моментом его искусства являлось умение убедить людей следовать его директивам. Один из способов такого убеждения заключался в том, чтобы начать говорить о чем-либо, а затем отклониться от темы. Он сам описывал эту процедуру так:

Когда я беседую с семьей, с супружеской парой, или с матерью и сыном, я делаю определенные вещи. Люди приходят за помощью, но не только за ней, а еще за тем, чтобы получить подтверждение своей правоты, сохранив, таким образом, свою репутацию в глазах окружающих и в своих глазах. Учитывая это, я склонен выражаться так, чтобы они думали, что я на их стороне. Затем я на приемлемое расстояние отхожу от темы, оставляя их тем самым в состоянии неопределенности и формирующегося ожидания. Они вынуждены принять мое отклонение от темы. Но они не ожидают, что я буду отклоняться от нее именно таким образом. Неустойчивое равновесие, неопределенность - это некомфортное состояние, и все сильнее и сильнее они хотят, чтобы я разрешил этот вопрос, который сам поставил на повестку дня, но оставил его на грани разрешения. Стремясь к этому разрешению, они в большей мере склонны принять то, что им будет сказано. Они очень хотят, чтобы я сделал решительное заключение. Если же сразу вы выдадите им инструкцию, они могут начать спорить с вами. Но если вы сначала отклонитесь от темы, они начнут надеяться, что вы к ней вернетесь, и когда это произойдет, они будут только приветствовать ваше решительное утверждение.

Этот прием Эриксон иллюстрирует двумя примерами. В обоих случаях он имел дело с двенадцатилетним мальчиком.

Мать привела Джонни к Эриксону потому, что он каждую ночь мочился в постель. Мать хотела помочь ему избавиться от этого, но отец был против. Отец был холодным, суровым человеком и обвинял свою жену в том, что она "слишком нянчится с сорванцами". Когда мальчик подходил к отцу, тот отталкивал его. Мать старалась оправдать поведение отца. Реакция мальчика на это была такой: "Я хочу добиться любви от моего отца, но он меня не любит, мать встает поперек дороги и ведет себя таким образом, что отец больше не ощущает необходимости любить меня". Единственное, что мальчик помнил из слов отца, было его мнение о том, что каждый ребенок мочится в постель, и что если он этого не делает, то он ненормальный, и что он сам мочился в постель почти до шестнадцати лет. Мать, конечно, не считала это нормальным и хотела избавить сына от этого. Эриксон рассказывал об этом:

Я пригласил на беседу отца, чтобы составить себе мнение о нем. Это был человек с громким голосом, который зашел в кабинет, сел и начал говорить со мной так, как если бы я был на расстоянии двадцати метров от него. Он спросил меня, известно ли мне о том, что все дети мочатся в постель, пока им не исполнится примерно шестнадцать лет. Так было с ним, с его отцом, скорее всего, со мной, как и с другими мальчиками. И что за глупости насчет того, чтобы вылечить ребенка от этого? Я позволил ему объяснить мне все это. Наша беседа очень понравилась ему и он долго тряс мне руку. Он сказал, что ему редко попадались такие умные собеседники.

Когда ко мне пришли мать и сын, женщина сказала: "Муж сказал, что он вам все объяснил". Я ответил: "Да, это так, он это объяснил, и очень подробно". На ее лице читалось: "Да, представляю это себе". У сына при этом было страдальческое выражение лица. Я сказал им: "Что касается меня, то я собираюсь забыть абсолютно все, что он сказал. Вы не должны этого делать, но вас при нашем разговоре не было и вы лишь приблизительно представляете то, что он мне сказал. Я собираюсь забыть, как он себе все это представляет, потому что мне важно лишь то, как себе представляете это вы, я и Джонни. Мне важно только это".

Понимаете ли вы, что было сделано? Сначала я присоединился к Джонни, а затем сделал это еще раз. Сначала я объединился с Джонни, а затем заставил мать объединиться со мной. Вы видите, что Джонни теперь на моей стороне, потому что я собираюсь забыть то, что сказал его отец, а Джонни хотел бы сделать то же самое. Затем я заставлю мать присоединиться ко мне, забывая то, что сказал отец. Таким образом отец оказывается в стороне, но при этом никто его не отталкивал. Я внимательно выслушал его и они об этом знали. Он пришел домой и сразу же рассказал им об этом. И я сразу же забыл об этом, причем не испытывая ни страдания, ни злости. Отца невозможно было включить в процесс лечения, поскольку его суждения были непоколебимыми, и поэтому его следовало изолировать.

Когда мне удалось составить мнение об отношениях матери и сына, то оказалось, что Джонни весьма агрессивно настроен против матери. Он злился на нее и боролся с ней по поводу энуреза. Я сказал Джонни, что у меня есть для него лекарство, но оно определенно ему не понравится. Это будет эффективное лекарство, оно со всей определенностью поможет ему, но оно ему совершенно не понравится, но его матери оно не понравится еще больше. И что же было делать Джонни? Если матери это не понравится еще больше, чем ему, то это будет прекрасно. Он был готов на все, чтобы досадить своей матери.

Я сделал Джонни довольно простое предложение. Я предложил, чтобы его мать вставала каждый день в четыре или пять часов утра и, если его постель оказывалась мокрой, она должна была разбудить его. Если же постель была бы сухой, он мог бы продолжать спать. Но если постель будет мокрой, он должен был вставать, сесть за стол и начать переписывать ту книгу, которую он себе выберет. Он мог заниматься этим с четырех до семи часов утра или с пяти до семи. Мать должна была наблюдать за ним, пока он это делал. Переписывая книгу, надо было работать над своим почерком. Почерк у мальчика действительно был ужасный и нуждался в исправлении.

Предложение вставать в четыре-пять часов утра показалось Джонни ужасным, но мать должна была вставать еще немного раньше. Неприятным было также и то, что мать должна была сидеть и наблюдать, как он пишет, но ведь писать он должен был только тогда, когда постель будет мокрой. Вообще-то ничего более неприятного нельзя было себе и представить - вставать в четыре часа утра, чтобы работать над улучшением своего почерка.

Они начали выполнять эту процедуру и очень скоро перестали делать это каждое утро. Несколько позже мать обнаруживала мокрую постель только два раза в неделю. Затем это случалось с мальчиком каждые десять дней. Но мать по-прежнему должна была вставать в четыре часа утра каждое утро и проверять постель мальчика.

Наконец дело ограничилось одним разом в месяц, а потом Джонни вообще избавился от симптома. У него появился первый в его жизни друг. Дело было летом, и к нему начали приходить дети, а он начал ходить в гости к ним. Когда в сентябре он пошел в школу, он начал приносить оттуда гораздо лучшие, чем раньше, оценки. И это было его первым реальным достижением. В данной ситуации мать играла против сына, а сын - против матери. Я использовал простую схему: "У меня есть для тебя лекарство, но тебе оно не понравится". Затем я отклонился от темы и заговорил о том, что матери оно не понравится еще больше. Джонни хотел, чтобы я поскорее сказал ему, что это за лекарство. Это желание всецело завладело им. Непосредственной целью стало улучшение почерка, а сухая постель стала как бы привходящим условием, более или менее приемлемым. Мокрая постель перестала быть центром, приковывавшим все внимание и эмоции мальчика.

Мать, наблюдая за тем, как улучшается почерк ее сына, могла гордиться его достижениями. Он тоже мог гордиться этим. Когда они пришли ко мне вдвоем, чтобы показать образцы нового почерка Джонни, я увидел прилежного ребенка и прилежную мать, гордящуюся успехами сына. Я листал тетрадку страницу за страницей и рассматривал по отдельности буквы "Н", "Е" и "Т", комментируя достоинства почерка мальчика. Поскольку у Джонни была теперь всегда сухая постель, отец стал раньше приходить с работы и играть с мальчиком в мяч. Отец реагировал на излечение мальчика удивительным образом, он сказал ему: "Ты научился не мочиться в постель гораздо быстрее, чем я, потому что, должно быть, ты гораздо умнее меня". Он оказался очень щедрым. Меня он совершенно исключил из ситуации. Помог его сыну не психиатр, это он сам, отец, передал ему по наследству могучую силу ума. Выздоровление Джонни стало общим достижением семьи, отец не уставал хвалить Джонни, и мальчик, таким образом, получил признание и принятие со стороны отца.

От какого бы симптома ни страдал ребенок, будь это энурез либо что-либо другое, рядом с ним всегда обнаруживается взрослый, сверхвовлеченный в проблемы ребенка, и терапевтические действия направлены на то, чтобы ослабить в этой паре эмоциональную связь друг с другом. В следующем нашем примере весьма острая проблема решается посредством выполнения терапевтических заданий как мальчиком, так и его отцом.

Двенадцатилетний мальчик в течение двух лет ковырял себе лоб таким образом, что там у него образовалась незаживающая рана. Мать и отец использовали все виды наказаний для того чтобы он прекратил ковырять лоб. Его учителя и товарищи пытались уговорить его не делать этого. Врачи пугали его раком, бинтовали голову, заклеивали рану и делали все возможное для того, чтобы он перестал ее трогать. Но мальчик проникал под бинты и пластыри и продолжал ковырять рану. Он объяснял, что его желание ковырять рану не поддается никакому контролю с его стороны.

Родители мальчика делали все возможное, чтобы помочь ему прекратить ковырять в ране, но они не могли согласиться друг с другом в отношении того, какие наказания следует использовать. Отец был склонен к крайностям, предлагая лишить ребенка всех развлечений. Он продал велосипед мальчика и сломал его лук и стрелы.

Наконец, мальчика направили ко мне. Поговорив с матерью, я узнал некоторые вещи о семейной ситуации. Я узнал, какие ценности и нормы в этой семье, какие обязанности выполняют члены семьи, включая тот факт, что мальчик занимался уборкой. У них был большой газон и большой сад, и мальчик полностью отвечал за их чистоту. Я узнал также, что мать была склонна защищать мальчика, который был очень обижен на отца за то, что тот его так часто наказывает. Особенно он переживал из-за сломанного лука и стрел. Я узнал также, что у мальчика страдает правописание: он часто пропускал буквы в словах. (Мне нравится заглядывать в тетради детей, чтобы проверить, что у них там есть).

Затем я побеседовал с мальчиком и его отцом одновременно, причем сразу же поднял вопрос о собственности. В качестве примера я взял лук и стрелы. Чьи они были? Отец признал, что лук и стрелы принадлежали мальчику, ему подарили их на день рождения. Затем я спросил, как следует, по его мнению, лечить язву. Мы пришли к выводу, что лечить язву следовало бы с помощью бинтов и разнообразных лекарств. Я спросил, как можно использовать лук и стрелы, чтобы вылечить язву. Каким образом уничтожение лука и стрел может помочь вылечить язву? Отец был очень смущен и растерян, а сын пристально смотрел на него прищуренными глазами. После того как отец покраснел, начал бормотать что-то в свое оправдание, я повернулся к мальчику и спросил его, не может ли он поверить отцу хотя бы в том, что, несмотря на его глупое поведение, намерения у него были вполне хорошие. С этим утверждением должны были согласиться они оба. Таким образом, мальчик смог назвать поведение своего отца глупым, но делая это, он должен был поверить ему в том, что его намерения были хорошими. Затем я спросил, как долго мы будем обсуждать те лекарства, которые им не помогли. Или же мы просто забудем об этом? Я сказал: "Вы пытались справиться с этим два года. И все способы, начиная уничтожением лука и стрел и кончая продажей велосипеда, не сработали. Что же мы будем делать?" Мальчик сказал, что это дело должен взять на себя я.

Я ответил ему: "Хорошо. Я сделаю это. Но тебе явно не понравится то, как я это сделаю. Потому что я собираюсь сделать нечто, что избавит тебя от язвы. То, что я сделаю, тебе совершенно не понравится, но тебе вполне понравится то, что я вылечу твою язву - это уж действительно тебе понравится". Затем я сказал ему, что я хочу, чтобы он посвящал лечению язвы каждую субботу и воскресенье - в то время как отец будет делать за него субботнюю уборку газона и сада. Тут мальчик торжествующе посмотрел на меня и на отца.

Тут мы перешли на тему уборки и обсудили, как надо ползать по траве, подбирая собачьи испражнения, подметать дорожки в саду и так далее. Я спросил, кто контролирует работу мальчика, когда он убирает газон и сад. Отец ответил, что это всегда делает он. Я сказал: "Так, теперь по субботам, прерывая свою работу над лечением язвы, поскольку ты не сможешь работать над ее лечением беспрерывно, ты сможешь выйти и проверить, насколько хорошо отец справляется с твоей работой".

К этому моменту мальчик уже очень хотел знать, что же собственно он должен будет делать, чтобы вылечить язву на лбу. И я начал ему давать инструкцию. Медленно, затянуто, занудно я изложил свой терапевтический план. Когда вы излагаете инструкцию таким образом, пациент устремляется навстречу вам, желая, в конце концов, узнать, в чем состоит суть, и что конкретно он, собственно говоря, должен делать. Он доверяет вам, так как вы излагаете инструкцию продуманно, и видно, что вы долго ее разрабатывали. Он знает, что вы не хотите отделяться от него просто так. Он ждет, пока вы доберетесь до критической точки, и когда вы до нее действительно доберетесь, то он уже мотивирован к тому, чтобы принять ваш план.

Я сказал мальчику: "Я обнаружил, что ты очень плохо пишешь. Ведь ты очень часто пропускаешь буквы в словах".

Затем я сказал: "Я считаю, что тебе следует начать лечить свою язву в субботу утром, примерно в шесть часов. Знаешь, ведь если ты встаешь очень рано утром, чтобы сделать что-либо, то тогда ты воспринимаешь это более серьезно, а то, что ты собираешься делать, достаточно серьезно. Конечно, если ты проснешься без пяти шесть, то можешь сразу садиться за работу вместо того, чтобы ждать, когда пробьет ровно шесть. Или же ты можешь вполне начать работу в пять минут седьмого - пять минут не составят разницы".

Затем я продолжал: "Ты можешь писать ручкой, а можешь и карандашом. Хорош был бы цветной карандаш, но можно использовать и простой. Ты можешь писать ручкой, обмакивая ее в чернила, или шариковой ручкой. Я считаю, что лучше использовать линованную бумагу. Она должна быть примерно такой ширины, или чуть пошире, вот на столько. Я думаю, что отец даст тебе линованной бумаги, которая была бы нужной ширины".

Наконец я добрался до ключевого пункта. Я сказал: "Вот предложение, которое, как я считаю, тебе следует написать:

"Я не считаю, что ковырять язву во лбу - это хорошо". Я медленно повторил это предложение и добавил: "И ты будешь писать эту фразу медленно, внимательно, тщательно. Считай каждую линеечку, когда будешь писать. Затем напиши эту фразу еще раз. И снова проверь каждую строчку и каждое слово, поскольку ты не должен пропустить ни одной буквы. Ведь ты не хочешь пропустить ни одного, даже самого маленького шага в лечении такой язвы, как твоя".

Затем я сказал ему, что не знаю, как долго нужно будет язву лечить. Я считаю, сказал я ему, что если он страдает от этого уже два года, то хотя бы месяц лечения будет необходим. Каждые три или четыре дня он может подходить к зеркалу, чтобы проверить, как продвигается лечение. Каждый день подходить к зеркалу нельзя, поскольку прогресс тогда не будет заметен. После того, как язва исчезнет, чистописанию нужно будет посвятить еще одну субботу и одно воскресенье.

Он должен был начинать писать в шесть часов, а завтракать попозже. Беседуя с матерью наедине, я сказал ей, чтобы во время завтрака она не торопилась, чтобы он мог отдохнуть. Каждые два часа он должен делать перерыв, выпивая стакан сока или воды. Затем он должен спуститься в сад, чтобы проверить работу отца, а затем вернуться к себе и продолжать писать. Я объяснил, что сначала у него будет болеть рука, и что ему следует делать в связи с этим. Он должен будет делать упражнение, быстро сжимая и разжимая кулак. Это поможет мышцам расслабиться, и хотя слегка увеличит усталость, но впоследствии увеличит выносливость мышц. Затем я заметил, что после обеда он должен быть свободен от всякой работы. В сущности я уделил очень мало внимания тому, чтобы он кончал свои занятия в четыре часа пополудни. Демонстрируя свое равнодушие к этому, я смягчил оттенок наказания, который был у этого занятия.

Итак, мальчик занимался правописанием субботу и все воскресенье, каждый уик-энд. У меня накопились огромные кипы листов линованной бумаги, исписанных этим предложением. Все это было выписано с гордостью и с удовольствием. Мать и отец совершенно не принуждали его к чистописанию. Наоборот, они были очень удивлены тем, что он так гордился своим почерком. Тысячный вариант исполнения этой фразы был совершенно прекрасным. Я четко объяснил мальчику, что проверять его работу буду только я. Если бы он захотел показать свою работу матери и отцу, он вполне мог это сделать, но принимать и оценивать его работу должен только я. Я проверял каждую страницу. Я сказал ему, что стоит мне бросить мгновенный взгляд на страницу, как я уже знаю, стоит ли данной странице уделять более пристальное внимание. Таким образом, он не ожидал от меня, что я буду тщательно рассматривать при нем каждый лист,
Чем больше он писал, тем больше укреплялся в своем праве контролировать работу отца. Чем больше он писал, тем более аккуратным становился его почерк. Любой шанс использовался для продвижения. Таким образом, я прекратил компульсивное ковыряние в ране и заставил его компульсивно же аккуратно писать, то есть делать нечто, чем он мог обоснованно гордиться.

Его отец сказал: "Я знал, что я должен был делать. На этом газоне я делал самую прекрасную работу, какую только можно себе представить". Мальчику было очень приятно обнаружить на газоне после уборки сухой лист. Отец привел газон и сад в идеальный порядок, отремонтировал забор, убрал весь мусор, пока мальчик писал свое предложение.

Через месяц язва у ребенка прошла. Через год у него тоже было все в порядке. Эта хроническая ужасная язва прошла и от нее не осталось даже шрама.

Исписанные мальчиком листы бумаги я положил к себе в шкаф и спросил у него, как долго я должен их хранить. Они заняли в шкафу целую полку. Он ответил, что их нужно хранить несколько месяцев. Тогда я спросил, что нужно сделать с ними потом, и он ответил: "Ну, тогда это будет просто ненужная бумага".

В этих двух случаях Эриксон не вмешивается непосредственно в конфликт между родителями по поводу того, как надо взаимодействовать с ребенком, как он это часто делал. По поводу того, что ребенок часто использует как оружие в борьбе между родителями, Эриксон как-то сказал: "Когда вы вылечиваете ребенка, или исправляете его поведение, родители получают от вас незнакомого ребенка. Тогда они вынуждены воевать, не используя при этом ребенка. Теперь он самодостаточен и исключен из конфликта".

Хотя Эриксон склонен был играть с детьми и объединяться с ними против взрослых, он ни в коем случае не считал, что надо воспитывать детей в "разрешающем" духе. Он работал с родителями, обучая их играть с детьми и предостерегал их от слишком суровых и бесполезных наказаний. Но он также обучал родителей четко ограничивать детей. Если ребенок плохо себя вел, то Эриксон не помогал ему понять причины этого, он так организовывал ситуацию, что ребенок начинал вести себя более нормально. Часто его идеи казались старомодными. Например, если ребенок отказывался от завтрака, чем расстраивал мать, Эриксон советовал ей сделать следующее. Он предлагал ей приготовить ребенку хороший завтрак и если ребенок отказывался от него, она должна была поставить этот завтрак в холодильник, на обед она должна была вынуть этот завтрак из холодильника и предложить ребенку его съесть. Если он опять отказывался, то следовало предложить ему то же самое на ужин, и продолжать это до тех пор, пока ребенок не съедал приготовленную один раз еду.

Даже при серьезных нарушениях детской психики, таких, например, как аутизм, Эриксон не считал, что эти дети нуждаются в любви точно так же, как и те дети, которые обладают большей властью, чем они могут вынести. Он считал, что отсутствие ощущения внутренней безопасности у ребенка может быть обусловлено тем, что он не знает пределов своей власти, и задачей терапии является тогда установление этих пределов. Проблема состоит в том, как организовать такую ситуацию, чтобы пределы устанавливали сами родители, а не чужой человек, каким является психотерапевт. Имея дело с ребенком, Эриксон сосредоточивался на семейной ситуации в той же мере, что и на самом ребенке...

Следующий пример иллюстрирует этот подход, который использовал Эриксон при работе с детьми, страдающими от нарушения поведения.

Двадцатисемилетняя мать начала испытывать серьезные трудности со своим восьмилетним сыном, который становился все более и более непослушным. Ни один день не обходился без серьезного проступка. Мать развелась с мужем два года назад. Причины развода были адекватны и целесообразны по мнению всех, кто их знал. Кроме сына, у нее было еще две дочери в возрасте девяти и шести лет. Через несколько месяцев после того, как она начала встречаться с мужчинами, надеясь на второе замужество, оказалось, что сын начал бунтовать все сильнее и сильнее, и это была для нее неожиданная проблема. Старшая дочь на некоторое время присоединилась к нему. Но мать сумела откорректировать поведение дочери с помощью обычных воспитательных мер, то есть крика, угроз и шлепков, что сопровождалось последующим разумным, спокойным и объективным разговором с ней. Поступая таким образом, она всегда добивалась от детей того, что хотела. Однако ее сын Джо на этот раз не отреагировал на это обычным образом. Несмотря на то, что она повторяла это несколько раз, добавив еще шлепков, лишения удовольствий, слез, и привлекая к воспитанию Джо всю семью. Джо просто объявил, жизнерадостно и счастливо улыбаясь, что он будет делать то, что ему нравится, и ничто в мире не сможет помешать ему.

Такое поведение мальчика распространилось и на школу. Ничто не могло устоять перед его разрушительной силой. Он портил школьное имущество, оскорблял учителей, бил товарищей по классу, вытаптывал клумбы у соседей и разбивал окна. Соседи и учителя пытались совладать с ним, преуспели в его запугивании, но ничего не добились. Наконец, мальчик начал портить в доме ценные вещи и делал он это ночью, чтобы утром невинно смотреть матери в глаза и отрицать свою вину. Эти последние проступки и привели мать ко мне. Когда она рассказывала все это, Джо слушал ее с широкой торжествующей улыбкой. Когда она закончила, он хвастливо объявил, что я не смогу сделать ничего такого, что могло бы остановить его, и что он по-прежнему собирается делать лишь то, что ему нравится. Я честно и серьезно заверил его в ответ, что мне совершенно не нужно ничего делать, чтобы изменить его поведение, потому что он достаточно взрослый, сильный и умный мальчик, который вполне способен изменить свое поведение сам. Я заверил его также и в том, что его мать сделает достаточно для того, чтобы предоставить ему возможность изменить свое поведение "совершенно самостоятельно". Джо принял это мое утверждение недоверчиво и глумливо. Я сказал затем, что я собираюсь научить мать некоторым простым действиям, которые она сможет выполнить для того, чтобы он сам изменил свое поведение. Затем я отправил его из кабинета.

Действуя очень мягко, я направил его размышления на то, что это могли быть за действия. Это озадачило его и некоторое время он спокойно размышлял, ожидая, когда из кабинета выйдет его мать.

Беседуя с матерью, я обсудил с ней требование ее сына жить в мире, в котором он мог стать уверенным в том, что существуют люди более сильные, нежели он. До этого момента ее сын демонстрировал с возрастающим отчаянием, что мир вокруг него настолько ненадежен, что он в этом мире является единственным и самым сильным человеком - он, маленький восьмилетний мальчик. Затем я выдал матери тщательные, четкие инструкции о том, что она должна делать в течение двух последующих дней.

Когда они уходили, мальчик с вызовом спросил меня, не порекомендовал ли я его матери побольше его шлепать. Я заверил его в том, что не будет предпринято никаких мер, кроме тех, которые могли бы дать ему полную возможность самому изменить свое поведение, ведь никто другой этим заниматься не стал бы. Этот ответ поставил его в тупик. На пути домой мать была вынуждена применить к нему сильное физическое наказание, чтобы заставить его позволить ей вести автомобиль нормально. Я предвидел такое его поведение на обратном пути и посоветовал матери реагировать незамедлительно и без лишних слов. Вечер они провели как обычно - мать разрешила мальчику смотреть телевизор, как он этого хотел.

На следующее утро их навестили бабушка с дедушкой и забрали девочек к себе. Джо, который хотел пойти поплавать, потребовал, чтобы ему подали завтрак, и был немало озадачен, заметив, что мать несет в гостиную большую тарелку с сэндвичами, фрукты, два термоса, один с соком, другой с кофе и несколько полотенец. Все это она аккуратно положила на тяжелую кушетку, на которой стоял еще телефон и лежало несколько книг. Джо еще раз потребовал, чтобы она сейчас же приготовила ему завтрак, не то он испортит первую попавшуюся ему под руку вещь. Мать в ответ улыбнулась ему, схватила его, быстро положила его на пол животом вниз, а сама села сверху. Тогда он заорал, чтобы она скорее встала, она ответила, что уже позавтракала и ей больше нечего делать, поэтому она попытается поразмышлять о том, как изменить его поведение. Но при этом она отметила свою уверенность в том, что ей не удастся ничего придумать. И поэтому этот вопрос должен будет разрешить он сам.

Мальчик яростно старался сбросить с себя мать, несмотря на ее преимущество в весе и силе. Он кричал, орал, выкрикивал ругательства и оскорбления, рыдал и, наконец, жалобно пообещал быть хорошим мальчиком. Мать ответила, что его обещания ничего не значат, поскольку она еще не определила для себя как изменить его поведение. Это вызвало у него новый приступ ярости, который наконец кончился, после чего мальчик срочно попросился в туалет. Мать мягко объяснила, что она еще не закончила размышлять и предложила ему полотенце, чтобы потом вытереть лужу. Это вызвало у него новый приступ ярости, который вскоре истощил его. Мать, воспользовавшись периодом спокойствия, решила позвонить своей матери. Беседуя с ней, она случайно упомянула, что в своих размышлениях еще не пришла к определенному выводу и поэтому ей остается верить, что инициатива изменения поведения будет исходить от Джо. Джо ответил на это замечание самым оглушительным криком, на который он только был способен. Мать прокомментировала это "так, что Джо слишком занят испусканием криков, чтобы как следует подумать об изменении своего поведения, а затем она поднесла телефонную трубку ко рту Джо, чтобы он продолжал кричать прямо в нее.

Джо впал в мрачное молчание, время от времени прерываемое отчаянными усилиями освободиться, криками, требованиями, рыданиями, а иногда жалобными просьбами. На все это мать давала мягкие конкретные ответы. Через некоторое время мать налила себе кофе, сока, поела сэндвичи и начала читать книгу. Незадолго до полудня мальчик вежливо сказал, что ему действительно надо пойти в туалет. Она сказала, что ей нужно сделать то же самое. Она объяснила далее, что это будет возможно только в том случае, если он обещает вернуться и снова лечь на пол, позволив ей тоже занять свою прежнюю позицию. Поплакав, он согласился. Он выполнил свое обещание, но почти сразу начал яростнейшую борьбу за освобождение. Как только ему казалось, что он приближается к успеху, он удваивал усилия. Пока он отдыхал, она ела фрукты и пила кофе, разговаривала по телефону и читала книгу. Когда прошло более пяти часов, Джо сказал матери, просто и приниженно, что он отныне готов выполнять все то, что она ему скажет. Мать ответила ему также просто и серьезно, что ее размышления ни к чему не привели и она просто не знает, что она должна сказать ему. Он разразился слезами, но сквозь рыдания сумел сказать, что он знает, что делать. Она ответила, что очень рада этому, но ей кажется, что он не располагал до сих пор достаточным временем, чтобы как следует продумать это. Будет очень хорошо, если он подумает еще часок. Джо молча ждал, пока пройдет час, а мать в это время спокойно читала книгу. Когда прошло более часа, она сказала мальчику об этом, но выразила желание дочитать главу до конца. Джо прерывисто вздохнул и начал тихонько плакать, пока мать заканчивала чтение.

Когда глава была наконец окончена, мать встала и Джо тоже встал. Он робко попросил немного еды. Мать объяснила ему очень подробно, что обедать сейчас уже поздно и что завтрак едят до обеда, а завтракать сейчас тем более поздно. Она предложила ему просто попить холодной воды и лечь в постель. Джо быстро уснул, но его разбудил запах вкусной еды. Его сестры ужинали и он попытался присоединиться к ним.

Мать объяснила ему просто, серьезно и весьма подробно, что сначала принято есть завтрак, потом обед, а затем ужин. К несчастью, он пропустил завтрак, и поэтому вынужден был пропустить обед. И вот сейчас он вынужден пропустить ужин, но к счастью, завтра с утра он сможет начать свой новый день. Джо вернулся в спальню и плакал, пока не уснул. Мать этой ночью почти не сомкнула глаз, а Джо проснулся только тогда, когда она почти уже приготовила завтрак.

Джо вошел в кухню, где завтракали его сестры, и счастливый сел на свое место. Мать раздавала дочерям блины и сосиски. Перед Джо стояла большая чашка. Мать объяснила, что она специально для него сварила овсянку, которую он не очень любил. На глаза Джо навернулись слезы, но он поблагодарил мать по семейному обычаю и жадно съел кашу. Мать сказала на это, что она специально сварила много каши, чтобы он мог попросить добавки. Потом она жизнерадостно выразила надежду, что после завтрака останется достаточно каши для обеда. Джо старался съесть как можно больше, чтобы предотвратить эту возможность. Но мать сварила действительно очень много каши.

После завтрака Джо взялся за уборку в своей комнате без всякого напоминания. Сделав это, он спросил мать, можно ли ему навестить соседей. Она совершенно не представляла, чем это может кончиться, но разрешила ему выйти. Спрятавшись за занавеску, она наблюдала, как он звонит соседям. Когда дверь открылась, он что-то сказал соседу, попрощался и вышел на улицу. Как впоследствии она узнала, точно так же систематически, как он раньше терроризировал всех соседей, он начал теперь завоевывать их доверие, извиняясь и обещая, что очень скоро он придет к ним, чтобы отремонтировать все то, что он сломал. Он объяснил, что для того, чтобы исправить все то, что он сломал, ему потребуется довольно много времени.

Джо вернулся к обеду, съел холодную, жирную овсянку: добровольно вызвался вытирать посуду, а затем сел за уроки, в то время как его сестры смотрели телевизор. Ужин был обильный, но состоял из остатков, и Джо съел это спокойно без единого замечания. Когда пришло время спать, Джо отправился в спальню без всяких уговоров, в то время как его сестры оказали матери обычное в этих случаях сопротивление.

На следующий день Джо пошел в школу, где он продолжал извиняться и давать обещания. Обещания принимались с осторожностью. Вечером он поссорился с сестрой. Это была обычная детская ссора, и сестра позвала на помощь мать. Как только мать вошла в комнату, Джо начал дрожать. Она предложила детям сесть и рассказать, что случилось. Первой должна была рассказывать сестра. Когда пришла очередь Джо, он сказал, что во всём согласен с сестрой. На это мать ответила, что она хотела бы, чтобы Джо был совершенно нормальным восьмилетним мальчиком и как все нормальные восьмилетние мальчики, он бы иногда ссорился с детьми и имел другие подобные неприятности. Затем она заметила, что их ссора была бесполезной и не имела смысла, поэтому ее лучше прекратить. Дети покорно согласились с ней.

Добиться от матери Джо, чтобы она выполняла мои инструкции, было очень трудно. Она закончила колледж и была умной женщиной с широкими общественными интересами и обязанностями. Я попросил ее описать весь тот ущерб, который Джо нанес школе и соседям. По мере того, как она это делала, размеры ущерба в ее сознании все возрастали и возрастали. (Растения могут вырасти снова, стекла можно вставить, рамы можно отремонтировать, но рассказывая, она это совершенно не учитывала.)
Затем я попросил ее описать Джо "каким он обычно бывает" - счастливым, хорошо себя ведущим и действительно выдающимся ребенком. Я снова и снова давал ей задания сравнивать его настоящее и прошлое поведение. Каждый раз сокращая описание, но все более четко выделяя самое главное. Затем я попросил ее поразмышлять вслух о будущем Джо такого, "как обычно" и "такого как сейчас". Помогая ей нарисовать две эти резко контрастирующие друг с другом картины будущего сына, я делал наводящие замечания.

Затем я попросил ее проанализировать абсолютно все возможные варианты своего поведения на предстоящий уик-энд и ту роль, которую она должна в конце концов принять относительно Джо. Поскольку она ничего не знала, она была вынуждена занять совершенно пассивную позицию, а я, таким образом, получил возможность предложить ей свой план, я использовал ее подавленную агрессию и злость по отношению к сыну, а также его отклоняющееся поведение. Я постарался преобразовать все это в адекватную произвольную острую бдительность, с которой она должна была предупреждать все попытки сына доказать ее несостоятельность, подтвердив тем самым отсутствие у него чувства безопасности. Самым важным фактором, который позволил мне установить с матерью отношения сотрудничества, были ее возражения, внешне совершенно справедливые и состоящие в том, что ее вес, примерно 67 кг, слишком велик, для того, чтобы сидеть на восьмилетнем ребенке. Сначала я тщательно избегал упоминания этого аргумента. Я помогал матери систематически изложить все свои возражения против моего плана, кроме одного, кажущегося неоспоримым, состоящего в том, что ее вес слишком велик, чтобы его выдержал ребенок. По мере того как она укрепилась в этом мнении, я с помощью тщательно подобранных слов дал свободу ее возрастающему желанию оказаться способной выполнить все мои инструкции, которые я детализировал все больше и больше, распространяя их на весь уик-энд.

Когда эмоциональная готовность матери сформировалась в достаточной степени, я поднял вопрос о ее весе. Я просто заверил ее в том, что она не нуждается в мнении специалиста по этому поводу. Завтра она сама сможет обнаружить, что ее вес не нанесет ребенку никакого вреда. На самом деле, чтобы справиться с ситуацией, нужно будет к весу добавить всю ее силу, ловкость и внимательность. Она может даже проиграть бой, потому что ее вес может оказаться даже недостаточным. (Мать не смогла проанализировать решающую силу последнего аргумента, который я представил ей столь просто. Я поставил ее в такое положение, что она должна была доказывать, что ее вес слишком велик для того, чтобы осуществить задуманное. Для доказательства этого требовались усилия со стороны сына, и я был уверен, что агрессивные реакции мальчика не позволят ему сдаться и пассивно лежать, когда мать будет сидеть на нем. Таким образом сын должен был помочь матери отказаться от тех защитных аргументов, которые она против меня выдвигала и, кроме того, сама жестокость его поведения должна 6ыла заставить ее признать обоснованность моих предложений.) Впоследствии мать рассказывала:

"Как только эта лягающаяся лошадка попробовала меня сбросить, я поняла, что если я хочу сохранить мою позицию, то мне предстоит серьезнейшее дело. Вопрос теперь состоял в том, кто более ловкий, я должна была стараться изо всех сил. Потом я начала испытывать удовольствие от того, что мне удавалось предвидеть его движения и с готовностью встречать их. Скорее всего это напоминало игру в шахматы.

И, конечно же, я научилась уважать и даже восхищаться его ревностью и настойчивостью, получая огромное удовольствие от того, что я фрустрирую его так же умело, как он раньше фрустрировал меня.

Но несмотря на это, один момент у меня был просто ужасный. Когда он вернулся из туалета и лег снова на пол, он посмотрел на меня так жалобно, что я тут же хотела обнять его, но я помнила, что вы сказали мне не принимать его поражения из-за жалости, а следовало дожидаться, когда мы по-настоящему договоримся. Теперь, когда я знала, что победила, я стала тщательно следить за своими чувствами, чтобы мое поведение не мотивировалось жалостью. Остальное удалось мне легкое я действительно могла осмысливать, что и почему делаю".

В течение нескольких последующих месяцев все шло хорошо. Но потом, после обыкновенной ссоры с сестрой, которая была несправедливо разрешена в ее пользу, Джо спокойно, но твердо объявил, что он не намерен более мириться с таким положением вещей. Он сказал, что может "растоптать" любого, в особенности меня, и добился от матери, чтобы в тот же вечер они явились ко мне. Не зная, что предпринять, мать немедленно привела его ко мне. Как только они вошли, она рассказала, не совсем точно передавая его намерения, что Джо угрожал "растоптать" все в моем кабинете. Я тут же сказал ему с пренебрежением, что скорее всего он не сможет топнуть ногой так сильно, чтобы из этого что-то вышло. В ярости Джо поднял ногу и изо всех сил топнул своим ковбойским ботинком по ковру. В ответ на это я сказал ему снисходительно, что для восьмилетнего мальчика он топает с замечательной силой и что он скорее всего сможет повторить это действие несколько раз, но не очень много. Джо заорал, что он сможет топнуть хоть пятьдесят, сто, а если захочет, то и тысячу раз. Я ответил, что ему всего восемь лет и как бы он ни рассердился, он не сможет топнуть тысячу раз. И даже пятьсот раз он не сможет топнуть, то есть половину от тысячи раз. Если только он попробует это сделать, то вскоре устанет, будет топать все слабее и слабее, потом будет вынужден поменять ногу и отдохнуть. Хуже того, сказал я ему, пока он будет отдыхать, он не сможет даже стоять прямо, не качаясь и не испытывая желания сесть, если он мне не верит, то пусть попробует. Когда он устанет, как маленький, то сможет отдохнуть, постояв некоторое время спокойно, пока не обнаружит, что он уже не может стоять, не шатаясь и не испытывая желания сесть. Демонстрируя оскорбленное достоинство, Джо объявил, что торжественно обещает топать до тех пор, пока в полу не образуется дыра, хоть бы это потребовало сто миллионов топаний. К тому времени я отпустил мать, попросив ее вернуться через "4" часа, что она поняла как "через два часа". Таким образом Джо не знал, когда должна вернуться мать, хотя понимал, что я назначил ей определенное время. Когда дверь за ней закрылась, Джо, балансируя на правой ноге, изо всех сил ударил левой ногой в пол. Я принял удивленный вид, заметив, что топнул он гораздо сильнее, чем я предполагал, но я сомневаюсь, долго ли он продержится на таком уровне. Я сказал ему, что он скоро ослабеет до такой степени, что не сможет даже стоять спокойно и прямо. После этого Джо топнул еще несколько раз, пока о топаний еще нельзя было сказать, что оно стало слабее.

Собрав все силы, Джо досчитал до тридцати, прежде чем понял, что переоценил свою способность к топанию. Когда это понимание явно отразилось на лице Джо, я снисходительно предложил ему просто погладить пол ногой тысячу раз, поскольку он действительно не мог стоять спокойно, не качаясь и не испытывая желания сесть. Собрав все свое достоинство, он отверг мое предложение и объявил, что будет стоять прямо. Он тут же выпрямился, опустив руки по швам и глядя на меня. В ответ я показал ему часы, которые стояли на моем письменном столе и заметил, что минутная стрелка движется очень медленно, не говоря уже о часовой, несмотря на то, что тикают часы очень быстро. Я отвернулся к столу и начал делать записи в истории болезни Джо, а затем, продолжая сидеть, стал заниматься другими делами.

В течение 15 минут Джо переминался с ноги на ногу, крутил головой, двигал плечами. Через полчаса он вытянул вперед руку и начал опираться на спинку стула, около которого он стоял. Но как только я поднял голову от записей, он отдернул руку. Через час я ненадолго вышел из кабинета. Джо в полной мере использовал мое отсутствие и делал так каждый раз, когда я выходил, не забывая, однако, возвращаться в прежнюю позицию, когда я возвращался. Когда мать постучала в дверь, я сказал Джо: "Когда твоя мать войдет, делай то, что я тебе скажу". Мать зашла и села, с интересом глядя на Джо, стоявшего по стойке смирно, лицом к столу. Сделав матери знак молчать, я повернулся к Джо и властно скомандовал: "Джо, покажи своей матери, как сильно ты можешь топать до сих пор". Джо был изумлен, но отреагировал превосходно. "А теперь, Джо, покажи-ка ей, как прямо и неподвижно ты можешь стоять по стойке смирно". Примерно через минуту я выдал еще два указания. Я сказал матери: "Эта беседа останется в секрете между мной и Джо". Затем я сказал Джо: "Не говори матери ничего о том, что происходило в этом кабинете. Знаем об этом только мы с тобой и этого достаточно. Хорошо?"

Джо кивнул головой, и мать сделала то же самое. Вид у нее был несколько озадаченный, в то время как у Джо задумчиво удовлетворенныйый. По дороге домой Джо был очень спокоен и сидел, тесно прижавшись к матери. На полпути домой Джо прервал молчание, заметив, что я "хороший доктор". Как впоследствии рассказала мать, это его замечание, неизвестно почему, совершенно успокоило ее. Она никогда не спрашивала о том, что произошло в кабинете, и я сам тоже ей ничего не рассказывал. Она знала лишь, что Джо любил и уважал меня, доверял мне и был рад иногда встречаться со мной, чтобы просто или не очень просто, поговорить со мной. Джо продолжал вести себя нормально, оставаясь очень умным ребенком, и иногда причиняя матери совершенно обыкновенные неприятности.

Психология bookap

Через два года мать Джо обручилась. Будущий отец понравился Джо, но он спросил у матери, одобряю ли я ее выбор. Уверившись в том, что я выбор матери одобрил, он принял избранника матери безоговорочно.

В окружающем мире, где интеллектуальные и эмоциональные колебания создают у человека состояние неопределен нести, интенсивность которой меняется от момента к моменту, невозможно испытывать ощущение безопасности. Джо хотел узнать, что в этом мире было сильным, безопасным и надежным, и он узнал это, усвоив эти знания так же крепко, как человек, на опыте понявший, что нельзя винить огонь за то, что он обжигает, когда его хватают голыми руками.