Введение в психологию.


. . .

Лекция 12. Особенности строения человеческой деятельности.

Вопрос о том, какова природа той высшей, специфически человеческой формы психического отражения, которая обычно обозначается термином "сознание", предполагает, прежде всего, исторический подход к проблеме. -

Что порождает эту особую форму психического отражения? -

В чем состоит необходимость возникновения и развития этой специфически человеческой формы отражения?

При исследовании истории возникновения и развития психики выявляется тот капитальный факт, что возникновение и развитие психики имеет в своей основе усложнение образа жизни живых существ, усложнение их деятельности, которая осуществляет их связи с внешним миром. Можно сделать общий вывод, что каков образ жизни живого существа, такова и его форма психического отражения. Или, иными словами, каково строение его деятельности, таково и строение психического отражения реальности. Отсюда следует, что и сознание как высшая и важнейшая, но не единственная форма отражения у человека порождается тем коренным изменением образа жизни, и, соответственно, коренным изменением самого строения деятельности, которые происходят при переходе человека к обществу, основанному на труде.

Специфическая для человека деятельность, которая происходит при образовании общества, основанного на труде, характеризуется тем, что она является двояко опосредствованной деятельностью. Трудовая деятельность опосредствована орудиями труда, то есть средствами осуществления этой деятельности, и, вместе с тем, она является опосредствованной теми отношениями, в которые человек вступает с другими людьми в процессе труда, прежде всего в процессе материального производства.

Переход к опосредствованному орудиями труда и отношениями к другим людям образу жизни приводит к ряду очень важных изменений. Первое, главнейшее из них, состоит в том, что в условиях жизни в обществе, основанном на труде, деятельность становится продуктивной. Это значит, что она находит свое выражение в некотором вещественном продукте производства. Продуктивный по самой своей природе характер трудовой деятельности вносит коренные, принципиальные изменения в структуру этой деятельности.

Возникновение процессов, осуществляемых с помощью орудий, обозначает собою переход к того рода способам деятельности, то есть операциям, развитие которых совершается в особой форме. На уровне общества, основанного на труде, опыт способов осуществления деятельности фиксируется не посредством специальных внутренних, передаваемых в порядке биологической наследственности, механизмов, а фиксируется и передается из поколения в поколение во внешней, экзотерической форме. Что в данном контексте имеется в виду под "внешней формой"? Говоря о передаче опыта, способов деятельности во внешней форме, мы имеем в виду то, что орудия, опосредствующие трудовую деятельность, как бы кристаллизуют, воплощают в себе способы действия с этими орудиями. Собственно орудиями мы и называем такие предметы, которые несут в себе, воплощают в себе известные общественно выработанные способы действия. Следовательно, орудия отнюдь не представляют собой только физические предметы. Орудия приобретают новое качество - это общественные предметы. В том, что орудия обладают неким новым качеством, довольно легко убедиться. Для этого необходимо только любое орудие, созданное рукой человека, извлечь из общественного процесса труда, и оно, оставаясь точно тем же самым в своих физических характеристиках, утрачивает свое особое качество - качество общественного предмета, то есть прекращает свое существование в форме орудия. Поэтому орудие, внесенное в клетку с обезьянами, хотя и может подвергаться каким-нибудь манипуляциям со стороны животного, превращается просто в вещественный предмет, обладающий теми или иными физическими качествами. Для человека же качество орудия могут приобретать и те предметы, которые не изготовлены специально для выполнения орудийных функций. Например, человек может использовать в качестве орудия, скажем молотка, любое твердое тело, которое по своим физическим свойствам таково, что может выполнить определенную орудийную функцию (забивание гвоздя или что-нибудь в этом роде). Вообще, любой подходящий предмет в руках человека может в результате специально отработанных и общественно фиксированных операций выступать в разнообразных орудийных функциях. Так, палка может употребляться и в виде рычага для поднимания тяжести, и в виде орудия для выбивания ковров.

Таким образом, возникает своеобразное содержание деятельности. То содержание, которое уже на уровне животных выступило в виде способов деятельности, приобретаемых в индивидуальном опыте и через механизмы наследственности, теперь приобретает особое существование, а именно существование общественное. Это содержание наследуется последующими поколениями от предшествующих, еще раз подчеркнем, не в порядке передачи биологической наследственности, а в порядке усвоения соответствующей общественно выработанной операции, воплощенной во внешней форме, то есть фиксированной в том или ином орудии.

Второе капитальное изменение, которое происходит при переходе к обществу, основанному на труде, состоит в том, что, поскольку труд связывает членов общества между собой, радикально меняется общение. Возникает речевое общение, то есть общение посредством языка. Общение становится, как и практическая трудовая деятельность, опосредствованным. В качестве опосредствующего звена в деятельности общения выступает язык.

Вокруг проблемы зарождения языка ведется немало споров, но различные решения этой проблемы не вступают друг с другом в столкновение и в общем-то остаются в пределах правдоподобных гипотез, не меняя принципиально существа дела. Эти гипотезы связывают происхождение человеческой речи, а следовательно, и языка как средства речевого общения с изменением голосового общения, наблюдаемого у многих животных. Изменение голосового общения происходит в том отношении, что голосовые реакции оказываются предметно отнесенными, то есть из сигналов, выражающих эмоциональное или определенное потребностное состояние, они превращаются в сигналы, относящиеся к некоторому объективному содержанию. В этом последнем пункте воззрения различных исследователей на происхождение языка полностью совпадают. Предметная отнесенность тех сигналов, с помощью которых происходит общение, представляет собой основную черту, характеризующую общение посредством языка. Эта мысль достаточно ясна: когда люди пользуются словами языка, они всегда имеют в виду некоторые объективные события. Правда, возникает вопрос о том, каким образом передаются чувства. Однако и при передаче чувств, которые по своему характеру выступают как субъективные явления, человек также адресуется к тому, что, будучи представлено в его опыте, возникает на объективных основаниях. На первых этапах развития языка прежде всего появляется отнесенность к объективному содержанию, которая лишь впоследствии (и это крайне важный момент) становится способом выражения некоторых внутренних психических состояний.

Почему происходит объективизация языка? Она происходит вследствие того, что в общение включается объективно происходящий трудовой процесс, в который необходимо включены и объект, на который этот процесс направлен, и орудие, с помощью которого этот процесс осуществляется, то есть происходит как бы скрещивание, перекрест связей субъект-орудие (общественный предмет)-объект труда-субъект (другой индивид). Эта проблема хорошо разобрана в одной из статей Л.С.Выготского, посвященной генетическим корням мышления и речи, анализу "предчеловеческого познания" даже в тех формах, которые проявляются у человекообразных обезьян.

С моей точки зрения, более содержательной представляется несколько иная гипотеза о происхождении языка, на которой я вкратце остановлюсь. Эта гипотеза исходит не из того, что в ходе развития голосовых реакций происходит изменение голосовых сигналов, заключающееся в том, что они приобретают предметную отнесенность и тем самым становятся сигналами языка, а из того, что первоначальные формы общения, опосредствованные языком, представляют собой общение, которое происходит в самом процессе труда, то есть первоначально собственно трудовые действия людей и их общение представляют единый процесс. Иными словами, в первоначальной форме феномены общения выступают как своеобразные способы, средства осуществления производства, которые затем трансформируются, образуя язык. При таком решении проблема происхождения языка необходимо связывается с внешне двигателъно выраженными сигналами. Это понятие обычно обозначают термином "кинетическая речь".

Поясним эту гипотезу. Дело в том, что совместная деятельность с некоторым вещественным объектом предполагает кооперацию усилий и, следовательно, распределение этих усилий в процессе труда. Необходимость распределения усилий естественно приводит к появлению внешне-двигательных процессов, направленных не на достижение требуемого эффекта, например на перемещение тяжелого предмета, а направленных на других участников совместной деятельности и, тем самым, выполняющих особую сигнальную функцию. Так, если человек в кооперации с другими людьми прилагает в одиночку свое усилие для того, чтобы сдвинуть тяжесть, препятствующую осуществлению действия, и оказывается не в состоянии этого сделать, то само усилие этого человека выступает как сигнал, служит указанием для совместно действующих с ним людей на необходимость присоединиться к этому усилию. Таким образом, в данном примере действие, направленное на перемещение тяжести, объективно связывает носителя этого действия с другими людьми. Установление факта, что усилия, направленные на объект, также воздействуют и на соучастников трудового процесса общения, естественно приводит к тому, что возникает возможность общения, которая и реализуется с помощью этих трудовых действий. Если мы примем это естественное допущение, то мы должны принять и то, что участник совместного трудового процесса, обнаружив для себя эффект, который его действие по отношению к объекту производит на других участников трудового коллектива, начинает осуществлять свои действия уже специально для этой цели, то есть начинает использовать их как средства общения.

Однако при использовании действия как средства воздействия на других людей отпадает необходимость использования его в развернутой форме, так как для того, чтобы воздействовать на другого человека движением, сдвигающим предмет, вовсе не нужно осуществлять это действие в его развернутой форме и прилагать то огромное усилие, которого оно требует. Именно вследствие этого действие как бы свертывается и движение выполняет лишь единственно функцию указания на необходимость осуществления этого действия и тем самым функцию воздействия на соучастников трудового процесса. Приобретая функцию воздействия, движение отвлекается, отделяется от трудового действия. Это отвлечение движения и есть не что иное, как рождение жеста. Жест и представляет собой движение, отделенное от своего результата, то есть не приложенное к тому предмету, на который оно направлено.

Уже отмечалось, что жест как отделенное действие может как угодно сокращаться. В этом своем сокращенном, свернутом виде жест становится средством передачи некоторого предметно отнесенного содержания другим людям, то есть это действие выступает не со стороны своего физического эффекта, а оно выступает как нечто означающее. Иными словами, оно развивается в форме предметно отнесенного двигательного сигнала.

Нужно сказать, что идея о том, что первоначально язык как средство общения появляется в форме жеста, чрезвычайно стара. Ее можно найти у множества авторов, размышлявших над проблемой происхождения человеческого языка. В частности, еще Гельвеции придерживался аналогичной точки зрения. Среди современных исследователей в области лингвистики можно упомянуть Н.Я.Марра и других.

Высказанную выше гипотезу о происхождении языка ни в коем случае не следует упрощать. Дело в том, что голосовые общения (например, голосовые общения, наблюдаемые в сообществах животных) вовсе не игнорируются сторонниками изложенной гипотезы. При появлении жеста как средства общения голосовое общение, разумеется, не замещается, не подменяется жестом, а, напротив, происходит связывание голосовых сигналов общения с некоторым предметным содержанием. С точки зрения нашей гипотезы, функция отнесения к предметному содержанию первоначально выполняется непосредственно самим трудовым действием, в то время как другие функции, функции передачи эмоциональных и потребностных состояний, продолжают осуществляться с помощью голосовых сигналов. Давайте дадим имена этим двум разным функциям, которые всегда выступают в своем сочетании. Первую функцию можно обозначить как функцию "означения", то есть предметного отнесения. Другую же функцию, которая, несомненно, является более древней по своему происхождению, обозначим как функцию "выражения", выражения какого-либо состояния. Функцию "означения" также часто называют "номинативной" функцией, а функцию "выражения" - "экспрессивной" (expression - по-английски "выражение").

Итак, речь идет о том, что на заре развития человеческого общения экспрессивная функция продолжает выполняться голосовыми средствами, голосовыми сигналами, а номинативная функция, которая происходит путем видоизменения, специализации трудовых движений, начинает осуществляться в самом процессе общения. Но кинетическая речь, то есть сигнализация посредством движений, отделенная от трудового исполнительного действия, очень ограничена по своим возможностям, в то время как речь, сохраняющая в своем первоначальном виде форму голосовых сигналов, гораздо богаче по своим возможностям, чем кинетическая речь.

По какому пути идет развитие речи? Идет ли оно по пути обогащения экспрессивной функции или же, наоборот, по пути обогащения номинативной функции?

Вне всякого сомнения развитие речи идет по пути обогащения отраженного в собственно языковых сигналах предметного содержания, а не в сторону обогащения экспрессивной функции. Вследствие этого, по-видимому, и происходит постепенная передача, переход экспрессивной функции на внешне-двигательный язык, а номинативной функции - на звуковые средства общения, на звуковой язык.

Изложенная гипотеза - это только гипотеза, но она в высшей степени вероятна и всегда находит свое, правда, косвенное подтверждение в целом ряде хорошо установленных фактов.

Переход номинативной функции с внешне-двигательных на звуковые средства общения и обратный переход экспрессивной функции с голосовых реакций на внешне-двигательные легко проследить на современных развитых языках. Отметим, что даже те языки, которые сегодня характеризуются как слабо развитые, по отношению к первоначальным шагам развития языка являются без преувеличения высоко развитыми. Итак, из наблюдений над современным языком отчетливо видно разделение экспрессивной и номинативной функций. Так, например, когда человек груб, то предметное содержание передается, конечно, средствами звукового языка, а экспрессивная функция, главным образом, переходит на жест. Отношения оборачиваются. Жест становится выразителем слова, языкового элемента речи, а собственно звуковые элементы речи становятся носителями звукового предметного содержания.

Мы не делим того и другого. Только в самый последний исторический период, буквально в нынешнее мгновенье, если считать в исторических масштабах, произошла возможность разделения жеста и речи. Это разделение произошло вследствие того, что появилась возможность репродукции и передачи речи на расстояние в таких условиях, когда жест собеседника, все его двигательное поведение скрывается, то есть произошло абстрагирование, отделение, в буквальном смысле этого слова, звуковой стороны речи от жестовой, пантомимической ее стороны. Рассмотрим самый обычный случай разговора по телефону. При слабом распространении телефонной связи, грамзаписи, радио - словом, привычных современных форм коммуникации человек, впервые сталкивающийся с такими формами, попадал в затруднительное положение именно из-за отделения звуковой стороны речи от жестовой. Он не только оказывался не в состоянии сразу начать разговор по телефону, но он также не очень хорошо воспринимал речь, отвлеченную от внешне-двигательного сопровождения. Такого рода явления можно наблюдать в онтогенезе. Для ребенка обычно требуется некоторое время, чтобы научиться разговаривать по телефону. При первых телефонных разговорах наблюдается скованность и плохое понимание речи, которые, впрочем, через некоторое время устраняются, то есть каким-то образом происходит новое объединение расчлененных функций речи. Это объединение уже не является возвращением к прежнему, так как перед тем, как превратиться в единое целое, функции выражения и означения, будучи расчлененными, прошли через осознание. Поэтому объединение этих функций в единое целое может рассматриваться как новая ступень в развитии речи.

И наконец, еще одно замечание. Некоторые экспрессивные функции продолжают оставаться в составе собственно звуковой речи, образуя ее интонационную сторону, от которой полностью абстрагирована письменная речь.

В свою очередь, некоторая "означающая" функция сохраняется в кинетическом составе речи. Так, отвечая на вопрос или побуждая к действию, человек может воспользоваться не только речевыми формами передачи, но и формой передачи через указательный жест. При этом один указательный жест может отличаться от другого и тем самым осуществлять, нести номинативную функцию, обладающую определенным предметным содержанием. Номинативная функция присутствует, конечно, в символических жестах, то есть уже в непосредственно что-то означающих жестах, типа жестов уличного регулировщика. Символические жесты регулировщика представляют собой язык в настоящем смысле этого слова, но язык, осуществляемый не с помощью звуковой, а посредством мимической речи. Любопытнейшая сторона взаимоотношений между звуковой и кинетической речью состоит в том, что в некоторых особых условиях кинетическая речь продолжает существовать совместно со звуковой на протяжении длительного периода. Так, в одной и той же этнической группе сохраняются вплоть до последних дней одновременно эти два языка. Я имею в виду существование кинетической и звуковой речи у некоторых североамериканских этнических групп - у индейцев. Часто такое сосуществование связано с тем, что быстро дифференцирующийся звуковой язык не покрывает нужды в общем языке, объединяющем ряд племен. Существует и еще одно обстоятельство, способствующее сохранению этой формы кинетической речи. Дело в том, что своеобразные отношения внутри общества, возникающие в порядке разделения общественного труда, находят свое выражение в общественно несовпадающих функциях и образе жизни по принципу различия пола. Есть случаи, когда женщины пользуются только одной из этих форм общения, а мужчины двумя. Такие случаи описывались еще в начале XX столетия, то есть буквально в наши дни.

Эти случаи интересны еще и тем, что на их примере очень ярко видно то, что наряду с орудием, являющимся коллективным носителем операций и тем самым носителем опыта предшествующих поколений, возникает и новый способ общения - общение, опосредствованное языком. (Для нас сейчас безразлично, существует ли этот язык в виде передаваемых от человека к человеку способов кинетического обозначения или обозначения с помощью звукового языка. В настоящее время ведущим является звуковой язык, гораздо более богатый по своим возможностям обозначения.)

Итак, при переходе к человеческому обществу происходят два коренных изменения: 1) возникновение трудовой, опосредствованной орудиями деятельности, которая является продуктивной, то есть преобразующей вещество природы так, что возникает некоторый продукт; 2) возникновение языка, необходимо порождаемого складывающимися в процессе труда отношениями человека к другим людям. Эти новые отношения и требуют появления новых способов общения трудового коллектива - способов общения посредством языка, передающегося из поколения в поколение и усваиваемого отдельным индивидом в форме овладения исторически выработанными средствами общения.

Эти два коренных изменения были выделены классиками марксизма более ста лет тому назад. Они были подчеркнуты в известном фрагменте Ф.Энгельса из "Диалектики природы" ("Роль труда в процессе превращения обезьяны в человека").

Описав эти два фундаментальных условия развития, мы не можем сразу же перейти к описанию тех изменений, которые в связи с этими условиями претерпевает само строение человеческой деятельности. Уже шла речь о том, что способы осуществления трудовой деятельности, зарождающейся и развивающейся в условиях жизни коллектива, приобретают свою особую двоякую форму существования. Первое: орудие становится носителем определенного общественно выработанного способа деятельности. Второе: способы деятельности, нашедшие свое внешнее выражение в функционировании орудий, начинают занимать совершенно новое место в системе человеческой деятельности. Для того, чтобы понять, в чем, собственно, заключается изменение с этой стороны деятельности, нужно принять во внимание одно чрезвычайно важное обстоятельство, выражающее самое главное изменение, которое мы наблюдаем при переходе к человеку.

Это изменение заключается в том, что всякая коллективная трудовая деятельность необходимо предполагает некоторое разделение труда между его участниками, то есть некоторое разделение трудовой деятельности в целом на отдельные ее "образующие". Говоря о разделении трудовой деятельности, я не имею в виду то разделение труда, которое возникает на известной ступени человеческого развития. Речь идет о первоначальном техническом разделении труда: для того, чтобы получить продукт, отвечающий потребности человеческого коллектива, необходимо развитие самого пути получения продукта, то есть самой деятельности. Это развитие идет по пути вычленения отдельных элементов, или, точнее, "единиц", этой деятельности.

Приведем одну наивную иллюстрацию. Еще до всякого по-настоящему общественного разделения труда происходит разделение таких функций, как, например, функции изготовления и функции употребления орудий. Отвечает ли оно само по себе той непосредственной потребности, которая должна быть удовлетворена в процессе производства, то есть продукту труда, если допустить, что изготовление орудий составляет единственное и главное содержание трудовой деятельности данного человека? Само орудие не способно удовлетворить никакой естественной потребности человека. Однако эта потребность, например, потребность в пище, удовлетворяется за счет участия в некоторой доле продукта, который добывается в результате применения орудия, изготовленного другим человеком. Таким образом, происходит распределение, которое предполагает, что не каждый член общества, трудового коллектива, непосредственно участвует в получении собственно продукта человеческой потребности. Этот член коллектива получает некоторый промежуточный продукт, который необходим для достижения продукта, отвечающего потребности. Итак, если рассматривать деятельность как процесс, объединяющий членов единого трудового коллектива, то становится очевидным, что происходит усложнение этого процесса деятельности в целом.

При таком усложнении возникает парадоксальное положение: деятельность отдельного индивида не может привести его к непосредственному овладению предметом, отвечающим потребности. Эта потребность удовлетворяется только за счет совместной деятельности, заканчивающейся получением предмета потребности.

Эта деятельность парадоксальна в сравнении с деятельностью животных, которая всегда непосредственно направлена на предметы биологической потребности и побуждается этими предметами. У животных не существует деятельности, которая не отвечала бы той или другой прямой биологической потребности, которая не вызывалась бы воздействием, имеющим для животного биологический смысл - смысл предмета, удовлетворяющего данную его потребность, и которая не была бы направлена своим последним звеном непосредственно на этот предмет. У животных предмет их деятельности и ее биологический мотив всегда слиты, всегда совпадают между собой.

Чтобы еще отчетливее показать поразительное расхождение, состоящее в том, что деятельность отдельного индивида не приводит непосредственно своим последним звеном к овладению предметом потребности, рассмотрим деятельность загонщика, участника первобытной коллективной охоты. Его деятельность побуждается потребностью в пище или, может быть, потребностью в одежде, которой служит для него шкура убитого животного. Но на что непосредственно направлена его деятельность? Она может быть направлена, например, на то, чтобы спугнуть стадо животных и направить его в сторону других охотников, скрывающихся в засаде. Это, собственно, и есть то, что должно быть результатом деятельности данного человека. На этом деятельность данного отдельного участника охоты прекращается. Остальное завершают другие участники охоты. Понятно, что этот результат - спугивание дичи и т.д. - сам по себе не приводит и не может привести к удовлетворению потребности загонщика в пище или, скажем, в шкуре животного. То, на что направлены данные процессы его деятельности, следовательно, не совпадает с тем, что их побуждает, то есть не совпадает с мотивом его деятельности: то и другое здесь разделено между собой. Деятельность загонщика, не направленная непосредственно на достижение добычи, оправдана именно его участием в получении этой добычи, которая есть уже общественный продукт.

Как же обозначить такого рода деятельность, которая сама по себе, вне трудового коллектива, не приводит к удовлетворению потребности, а приводит к нему лишь через общественные связи? Напомню, что деятельность - это процесс, посредством которого осуществляется связь с предметом той или иной потребности и который обычно завершается удовлетворением потребности, конкретизированной в предмете деятельности. По принятой нами терминологии, предмет деятельности есть ее действительный мотив. Однако в приведенном выше примере с загонщиками определение деятельности как процесса, непосредственно направленного на предмет потребности, нарушается. Здесь мы обнаруживаем деятельность, которая как раз не направлена непосредственно на предмет потребности. Следовательно, необходимо как-то отличить эту особую деятельность, надо дать ей имя. Для этого вовсе не нужно выдумывать какой-то новый термин, так как он всегда существовал. Он существовал, существует и будет существовать. И этот термин - "действие".

Когда я говорю, что человеком выполнено известное "действие", то это вовсе не значит, что тем самым выполнен процесс, непосредственно отвечающий предмету потребности и завершающийся ее удовлетворением, то есть процесс, именуемый "деятельностью". О предмете действия нельзя сказать, в отличие от предмета деятельности, что он побуждает действие, потому что сам по себе предмет, то есть то, на что направлено действие, может и не вести к удовлетворению какой-либо потребности. Предмет действия приводит к удовлетворению потребности не сам по себе, а только будучи включенным в какую-либо деятельность или, точнее, становясь моментом какой-либо деятельности. Это и есть суть действия. Вводя понятие действия, я должен сейчас же ввести еще одно понятие, без которого мы обходились при рассмотрении истории подготовки человеческого сознания - предчеловеческих форм деятельности. Это понятие также не надо выдумывать. Это понятие "цели". Если предмет деятельности является предметом потребности субъекта, то предмет действия есть цель.

Таким образом, мы приходим к следующему выводу: в результате перехода к жизни, основанной на труде и происходящей в условиях общественных связей человека с человеком, происходит очень важное усложнение человеческой деятельности, которое выражается в выделении в системе деятельности особых целенаправленных процессов, то есть процессов, подчиненных не непосредственно предмету потребности, а некой выделяющейся цели. Итак, мы вводим еще одну единицу анализа.

Кроме деятельности - процесса, который осуществляет связь с внешним миром, побуждается и направляется предметом потребности, - мы выделяем в качестве относительно самостоятельно существующих процессов действия, которые являются основными "моментами" отдельных человеческих деятельностей. Действием мы называем процесс, подчиненный представлению о том результате, который должен быть достигнут, то есть процесс, подчиненный сознательной цели. Подобно тому, как понятие мотива соотносительно с понятием деятельности, понятие цели соотносимо с понятием действия.

В свою очередь, действия имеют, в качестве своего внутреннего момента, способы осуществления этих действий, то есть системы операций. Мы можем говорить теперь об операциях, способах выполнения действий, и о деятельности, осуществляемой либо в форме действия, либо в форме целого ряда действий. Принципиально мы можем всегда допустить, что деятельность осуществляется одним-единственным действием. Я говорю "принципиально", потому что вопрос о том, имеем ли мы дело с одним действием, осуществляющим деятельность, или с целой цепью действий, - это вопрос конкретного исследования, так как эти отношения меняются в зависимости от условий, в которых протекает деятельность, от ее уровня развития и т.д.

Итак, третий необходимый момент, который открывается как внутренний момент деятельности, - это суть способы осуществления действия, операции. Что детерминирует способы осуществления деятельности, с чем они соотносятся? Для того, чтобы это понять, следует отметить тот факт, что цели не изобретаются, не ставятся субъектом произвольно. Они даны в объективных обстоятельствах. Всякая цель - даже такая, как "достичь пункта А" - объективно существует в некоторой предметной ситуации. Конечно, для сознания субъекта цель может выступить в абстракции от этой ситуации. Но ее действие не может абстрагироваться от нее - даже только в воображении. Поэтому помимо своего интенционального аспекта (что должно быть достигнуто), действие имеет и свой операциональный аспект (как, каким способом это может быть достигнуто), который определяется не самой по себе целью, а предметными условиями ее достижения. Иными словами, осуществляющее действие отвечает задаче. Задача - это и есть цель, данная в определенных условиях. Поэтому действие имеет свою особую сторону, особый его "момент", а именно способы, какими оно осуществляется. Операции же, то есть способы осуществления действия, соотносятся с теми определенными условиями, в которых она может быть достигнута.

И, наконец, последний, четвертый момент, который всегда нужно иметь в виду в анализе деятельности, - это психофизиологические механизмы, реализующие деятельность во всех ее моментах, то есть реализующие саму деятельность, действие и операцию. Эти психофизиологические механизмы формируются как в филогенезе, то есть во всей истории развития человека, включая историю этапа биологической подготовки человека, биологическую эволюцию человека, так и в онтогенезе. При формировании в онтогенезе эти механизмы как подчиняются в своем формировании деятельности, так и осуществляют, реализуют саму деятельность во всей совокупности ее моментов.

Крайне трудно сказать, что, собственно, характеризует психофизиологические механизмы, так как далеко не все физиологические функции реализуют различные моменты деятельности. К психофизиологическим механизмам - реализаторам деятельности - конечно, вряд ли относятся такие физиологические функции, которые И.П.Павлов охарактеризовал как "внутреннюю часть физиологии", физиологию внутреннего хозяйства организма (типа перистальтики кишечника, температурного гомеостаза и т.д).

Но есть и другие процессы, которые осуществляют деятельность, а именно психофизиологические высшие процессы, процессы-реализаторы. Очевидно, что если мы абстрагируемся от четвертого момента, то многое в осуществлении, протекании деятельности становится непонятным. Например, некоторые операции, доступные большинству людей, могут оказаться недоступными в силу неготовности, "испорченности", то есть патологии тех или иных реализующих их механизмов. Тогда такие операции уступают свое место другим, которые могут быть реализованы на основе других "готовых" психофизиологических механизмов.