Глава шестая. Пожалейте хамов – они такие жалкие…

Приятель рассказал потрясающую историю. Едет его знакомая в своем «Мерседесе», останавливается на красный свет и вдруг видит следующую картину: в машине, стоящей впереди, открывается дверь и водитель ставит на дорогу пустую бутылку из-под пива. Наша героиня вышла из «Мерседеса», подошла к чужому автомобилю, подняла бутылку и постучала в окно. Когда стекло опустилось, она протянула ее опешившему мужчине: «Это – ваше!»

Мой приятель убеждал знакомую, что такое поведение опасно и к тому же лишено всякого смысла. А я, признаюсь, восхитилась этой женщиной. Мне понятно ее возмущение, и поступок она совершила смелый и правильный. Разве не надо ставить хамов на место? Меня саму просто трясет, когда я вижу подобное. Уже практически нормой стало бросать на асфальт окурки, упаковки от сигарет, шкурки от бананов. А мат в автобусе или в кафе? А грубость продавцов? А музыка, включенная среди ночи на полную катушку?

Ненавижу такое жлобство и периодически выступаю по этому поводу: делаю замечания, борюсь за справедливость. Честно говоря, каждый раз опасаюсь натолкнуться на хамство, но и молчать не могу.

Что ж, если я вздрагиваю при виде каждого выброшенного окурка, наверное, мне пора к доктору.

И вот мы снова встречаемся с Андреем. Я расспрашиваю друга о съемках, об открывшейся в Москве клинике, о ближайших планах. Если честно, мне не очень хочется переходить к основной теме нашей встречи. Беседовать о телевизионной программе доктора Курпатова гораздо приятнее, чем о моральных уродах.

Но все-таки надо начинать деловой разговор. Постараюсь быть не очень эмоциональной.


– Андрюш, меня просто бесит невоспитанность и хамство! – сдержать эмоции не удалось. Ну да ладно, на приеме у психотерапевта нужно быть искренней. И я привожу массу примеров.

Ответ, как это нередко бывает в наших беседах с доктором, меня обескуражил.

– Сама постановка вопроса меня удивляет, – неожиданно для меня сказал доктор. – Объясню почему. Мы привыкли к порядку, который нам «спускают сверху», – мол, будьте такими-то, делайте то-то, соответствуйте тому-то, ну и так далее. Такая практика существовала и в общине, и в крестьянской деревне при царе-батюшке, и в церковном подходе к воспитанию подрастающего поколения, и в Советском Союзе. В общем, нам всегда давали некий «золотой стандарт», мы же принимали его как нечто «само собой разумеющееся», затем как-то в себе преломляли соответствующую инструкцию и дальше выхаживали горделиво, свято веря, что истина – она одна на всех, и она такова, как нам пригрезилось. «Учение Маркса и Энгельса всесильно, потому что оно верно». С сожалением должен констатировать, что эта модель не имеет ничего общего с подлинной внутренней культурой, которая основывается не на императивах – «правильно – неправильно», «хорошо – плохо», а на твоем собственном, прожитом и переработанном опыте.

«Внутренняя культура» – она от «внутренней работы» происходит, а не потому, что нам какой-то жизненный идеал понравился и мы стали его с энтузиазмом пропагандировать – «Пролетарий всех стран, объединяйся!» И то, что мы усваиваем под давлением авторитета, словно «Отче наш», не очень хорошо понимая, о чем конкретно идет речь в соответствующей инструкции, – это тоже не внутренняя культура. А есть ли у нас в обществе умение, навык совершать эту самую – внутреннюю работу? Боюсь, что нет. И вот поэтому, когда нам предоставили свободу (инстанции, производившие нравственные ценности в прежнем обществе, приказали долго жить, а новые – не сформировались), выяснилось, что наше пресловутое «хорошее воспитание» вовсе не так прекрасно, как нам казалось раньше. В свободном обществе главный нравственный посыл исходит из безусловного уважения к личности и правам другого человека. Но мы пока ценность человека понимаем себе как-то очень абстрактно. Человек как личность, как субъект права – это пока для нас «неведомый зверь». Уверен, что, если мы сейчас выйдем на улицу и спросим людей, какие у них есть права, мы просто шокируем всех этим соцопросом.

Знаешь, я однажды спорил с кем-то – существует ли разница в том, как тебе уступают место? Делают ли это, потому что сочувствуют и стараются помочь, или просто боятся выглядеть неприлично в глазах окружающих, хотят казаться хорошими, чтобы не испытывать чувство вины перед тем, кому, как считается, необходимо уступить место… В общем, что в основе – внутреннее, личное побуждение оказать помощь, или что-то вроде сложного рефлекса: увидел человека с палкой – освобождай немедля ему место. Как раз в тот период я сам тогда передвигался с трудом, ходил с тростью, и отношение к этому вопросу, что называется, прочувствовал на себе. Так вот, по моему глубокому убеждению, принимать помощь следует только тогда, когда тебе действительно хотят помочь. Если же тебе делают одолжение, то лучше отойти в сторону, чтобы человек не напрягался от твоего присутствия.

Я не уверена, что готова безоговорочно согласиться с доктором. Ну ведь невозможно смотреть, как старушка стоит, с трудом держась за поручень, а молодые здоровые парни сидят себе спокойно и комфортно. И ничего у них не екает, что ведут себя как жлобы, не уступая место пожилой женщине. Но если эти «товарищи» не понимают очевидных вещей, может, надо им объяснять? Ну, сделать замечание, потребовать, чтобы уступили место…

Понятно, что про места для инвалидов и стариков – это частность. И разговор сейчас о подобных ситуациях в целом: я убеждена, что дурно воспитанные люди ведут себя таким образом, потому что уверены в своей безнаказанности. По большому счету, так ли важно, почему человек ведет себя прилично – потому, что иного поведения сам себе никогда не позволит, или потому, что знает: ему не разрешат переступить черту?

– Вот этот текст про «безнаказанность», конечно, меня особенно умиляет. А что предлагается делать? Бить этих «жлобов» палками за то, что они бабушке место в общественном транспорте не уступили? Под страхом штрафов требовать от них «культуры общественного быта»? Шекия, я повторяю – порядок таким образом навести можно, а добиться внутренней культуры – нельзя. Вот меня больше последнее волнует, а не порядок как таковой, хотя тоже хотелось бы, конечно. Но пока я наблюдаю только агрессивное требование: «Эй, жлобы! А ну-ка окультурились! Не то мы вам тут сейчас устроим!» Я понимаю, конечно, что это все в порыве происходит и «за правое дело», но вообще-то пример не лучший… Чистое, я бы даже сказал, жлобство.

У нас в головах сидит странная идея, что если некий нравственный стандарт нам нравится, то он и есть правильный. Это наивная идея, должен я сказать. Детский сад, старшая дошкольная группа. Не знаю, заметишь ли ты парадокс в таком высказывании: «Вы не должны требовать от других людей, чтобы они во всем вас поддерживали». Вообще, красивое правило, и хочется немедленно взять его на вооружение. Но оно ошибочно: оно требует от нас, чтобы мы отказались от требований. Абсурд и противоречие! Нельзя требовать отказа от требований, но мы не видим этого парадокса, не замечаем его. И вот примерно то же самое происходит и с нашей, с позволения сказать, «внутренней культурой» – люди с потрясающим бескультурьем требуют от других соблюдения неких культурных правил! Парадокс.

Тут же, знаешь, какая история… Помимо этого «жлоба» вокруг сидит еще множество людей, которым значительно проще было бы постоять, чем вышеозначенной бабушке. Но они же не уступают ей место, они сидят и негласно решают – встать должен вот тот «жлоб». Нормально? Если тебя так волнует состояние пожилой женщины – встань, уступи ей место и вообще – не оглядывайся по сторонам. А требовать от других людей, даже если они моложе тебя, определенного, выгодного тебе поведения, неприлично. Неужели это не очевидно? Знаешь, в свое время я не один раз оказывался в такой ситуации: сижу в трамвае, читаю книгу, народу много. Входит какая-нибудь «шибко культурная» женщина и начинает меня поливать помоями, как из брандспойта – вот, мол, сидит урод моральный и так далее. Трендит, не затыкается. Моя остановка подходит, я достаю из-под сиденья палку и, ковыляя, направляюсь к двери. Немая сцена.

Конечно, можно справиться с семечками, с окурками, с хулиганством; но только если вы это делаете через принуждение, вы получаете морального урода, а не человека с нравственным чувством. Я лично не хочу жить в обществе, в котором знать не знают про нравственное чувство, зато кругом так чисто, что плюнуть хочется. Диктатура – это не метод нравственного воспитания. В этом парадокс – культура не может быть навязана, нравственность не может возникнуть в приказном порядке. И то, и другое должно само взрасти. Подкрепляйте, одобряйте, поддерживайте, но оно должно расти изнутри.

Вот, допустим, появляется некая власть, которая производит определенные нравственные ценности. Львиная доля людей их принимает, но нравственная ценность – это как олимпийский факел – надо передавать и поджигать. То есть, эти люди становятся не просто носителями указанных ценностей, они еще и дружно проводят их в жизнь, передают друг другу и нападают на каждого, кто эти ценности не разделяет, – на плюющих семечки, на не уступающих место в транспорте…

Я энергично киваю головой – до тех пор, пока доктор не произносит следующее:

– Но тогда, Шекия, уже не будет ни свободы, ни ценности человеческой личности, а следовательно, и подлинной внутренней культуры. В подобной конструкции, которую я описал, не человек является ценностью, а та власть, которая произвела эти ценности и распространила их между гражданами, как очень заразную инфекцию.

Это, конечно, трудно понять, но мы начнем внутренне расти не тогда, когда мы, как заведенные, осуждаем человека, лузгающего семечки в общественном месте, а в тот момент, когда мы проявим к нему – лузгающему семечки – уважение. Если в обществе за это штрафуют – прекрасно! Я согласен: давай штрафовать! Только не унижай, не устраивай показательных экзекуций, не превращай это в публичную порку.

Ты не можешь ждать от людей, что они будут уважать тебя, если ты позволяешь себе не уважать их. Этого просто не будет, никогда. Понимаешь? А если они тебя не уважают, то какая им разница – приятно тебе или неприятно от того, что они лузгают семечки перед твоими очами? В связи с чем они должны об этом беспокоиться? Потому что кто-то издал такую инструкцию? А кто он такой, чтобы издавать такую инструкцию?

– Андрюш, ну как это возможно, а? Ну о каком уважении ты сейчас говоришь? Я должна уважать персонажа, оплевавшего семечками автобусную остановку?

– Я говорю об уважении к человеку. Да, конечно, он ведет себя ужасно, неприлично, но мы обязаны проявить уважение к нему, потому что он тоже личность. Почему на Западе так важно соблюдение всех формальностей в отношениях с преступником? Потому что у него тоже есть права. Да, он нарушил некие нормы, за что и будет наказан, когда его вина будет доказана, но он не перестает быть человеком и не превращается в существо, которое можно забить камнями, как бешеную собаку. Если права личности можно так легко отнять, они ничего не стоят.

К счастью, свобода, но, к несчастью, и плевать семечками тоже… Нам почему-то кажется, что свобода может сразу сделать нас всех культурными. Это из разряда иллюзий: если человек устроился на работу, то он уже хороший работник, а пошел в школу – уже знает азбуку. Как бы не так… Кто-то знает, кто-то не знает, кто-то хороший, а кто-то и так себе, один быстро входит в курс дела, другой – медленно. В любом случае, нужно время.

Триста лет назад улицы Парижа были полны канализационных стоков. Помои выливались прямо из окон, и смрад стоял жуткий. Культура не возникает «по приказу» и «назавтра после», но лишь постепенно. Причем, тон задает так называемое «высшее общество» – та самая элита, сформулировавшая для себя в процессе внутренней работы определенные правила. По мере увеличения благосостояния большинство людей стремится перенять манеры и привычки «высшего общества», они хотят, чтобы у них все было так же благолепно, как то, что они видели у элиты. Постепенно таких людей становится больше, они так воспитывают детей.

В любом обществе есть те, на кого смотрят, кому завидуют, пытаясь попасть в соответствующий «круг». Раньше, при советском строе, элитой считались люди, имевшие высшее образование. И почти все родители, даже те, кто закончил лишь «восьмилетку», мечтали, чтобы их дети поступили в институт. Несмотря на то, что страна была пролетарская и все должны были быть рабочими, вопросов – к чему стремиться? – не возникало. И вот если бы профессор стал плевать семечками, это вызвало бы шок. А то, что Фрося плюется, никого бы не смутило.

Проблема современной России в том, что свободу дали, а элиты в обществе нет. То есть она, может быть, и существует, но не является авторитетом. Более того, о ней ходят слухи, что это в целом люди без внутренней культуры, без моральных принципов – в общем, совсем не идеал. Поэтому сначала должна сформироваться элита, которая сможет предложить обществу некий новый способ думать о человеке, умение видеть в нем личность. Но пока тут очень нехитрые, конечно, «личные примеры»: присягнула «элита» гламуру, и вся страна оделась в стразы. Когда элита сформулирует более значимые правила, подражание ей со стороны остальных людей постепенно улучшит общее положение дел.

– Мне кажется, те, кто может своим поведением показать остальным пример, часто стараются просто дистанцироваться от «массы», понимая, что противостоять ей невозможно. Ну, вот приведу тебе пример: мои друзья – молодая успешная семейная пара – каждые выходные уезжают отдыхать в Финляндию. Причем не то чтобы на лыжах специальных кататься, а просто воздухом подышать. Я их спрашиваю: а чем воздух в соседней стране отличается от воздуха в Комарово или Репино? Ради чего ехать несколько часов, рискуя, к тому же, застрять на границе? Они отвечают: разница в одном – в тишине. Потому что там никому в голову не придет подъехать на машине к самому озеру и включить магнитофон на полную громкость.

– Понятно, что есть страны, где бытовая культура является традиционной и передается из поколения в поколение, усваивается, так сказать, с молоком матери. Люди, живущие в этих странах, по-другому даже думать не могут. И для них плевание семечек и распитие водки во дворе на лавочке кажутся странной затеей. Но в России традиционалистская культура была уничтожена.

Прежде, до Первой мировой войны, мы были сельскохозяйственной страной: более девяноста процентов населения проживало в деревне, сохраняя деревенский уклад с его нормами и порядками. Существовала отработанная веками, жестко регламентированная система поведения людей в обществе. А потом на протяжении ста лет связи между поколениями рвались – причем, грубо и неоднократно. Советская власть дискредитировала предыдущие поколения, которые «и Богу молились, и царя терпели». Постперестроечные демократы низвергли коммунистические идеи, дискредитировав таким образом все старшее поколение.

Так что мне странно слышать твой вопрос не потому, что я счастлив видеть семечки на улице, а потому, что мне просто непонятно, в связи с чем ты ожидаешь, вдруг, что все мы, по команде, создадим общество «высокой культуры быта»? Нужно время.

Приведу тебе в пример… подъезд панельного дома, в котором я прожил большую часть своей жизни. Его история – замечательная иллюстрация преобразований в нашей стране. В самом начале 90-х наступил расцвет предпринимательства, и на входной двери установили домофон. В 1993-м или в 1994-м, когда вся страна трещала по швам, его благополучно сломали. Потом жизнь была совсем не простая, денег не было ни у кого, поставили обычный кодовый замок. Его, естественно, вскрывали, переломали все почтовые ящики, причем, страшным образом, с особой жестокостью, я бы сказал. В 98-м замок сломали, и подъезд вообще превратился в проходной двор – в стране случился не просто кризис, а кризис жанра.

Сейчас же картина следующая: сами жильцы установили новый домофон, повесили новые почтовые ящики, покрасили лестницу, на подоконниках стоят цветы в горшках, а на праздники вывешиваются гирлянды. Все это – в подъезде обычного двенадцатиэтажного дома. И если раньше там и бомжи спали, и желающих полузгать семечки было хоть отбавляй, то сейчас это даже как-то странно делать в таком благоустроенном подъезде. Конечно, я не исключаю, что может откопаться какой-то тип, на которого все это благолепие не произведет ровным счетом никакого впечатления, но это уже будет совсем редкий экземпляр. Поэтому, когда я говорю, что культура начинает формироваться, я не лукавлю. С одной стороны, растет благосостояние трудящихся, с другой – люди ориентируются на то, как замечательно все может быть.

– Ну, хорошо, вот ты говоришь – «редкий тип». А если он объявится, то что, молча подметать за ним лестницу каждый вечер?

В моем подъезде живут на редкость интеллигентные и приятные люди. Но в результате каких-то обменов на первом этаже вдруг поселился такой, как говорит Курпатов, редкий экземпляр. Нет, он не лузгал семечки, он курил. В квартире, видимо, считал это делать неприличным, поэтому открывал дверь на лестницу и, стоя в коридоре, выкуривал сигарету, а затем бросал окурок около двери – разумеется, со стороны лестничной площадки. Как же я злилась каждый раз, заходя в подъезд! Так что ему повезло, что коммуналку расселили, он исчез из моего поля зрения, а на первом этаже у нас теперь живет доброжелательная пара.

Рассказываю эту историю. И что слышу от своего друга?

– Мне кажется, мы не слишком имеем право на тот благородный гнев, который я сейчас увидел в твоих глазах. Давай рассмотрим подробнее твой пример. Прежде всего, лестничная клетка – это общая территория, и она в равной степени принадлежит всем жильцам подъезда. Значит, подобные вопросы надо обсуждать на собрании жильцов подъезда, как это делается во многих домах.

Вот, скажем, в подъезде, о котором я тебе рассказывал, всегда можно прочесть какое-нибудь объявление. Когда я приезжаю к маме, непременно читаю что-нибудь новенькое – мол, дорогие жители подъезда и гости нашего дома, не делайте, пожалуйста, того-то и того-то, а сделайте, если вас не затруднит, то-то и то-то. То есть не – «эй, вы – гады», а «очень просим»: «Постарайтесь, пожалуйста, соблюдать чистоту и порядок. Это же наш дом!» Можно подписаться всем подъездом под этим письмом и повесить напротив двери хулигана.

Но если ворваться к нему в квартиру с криком: «Что ж ты делаешь, сволочь?!», то какого ответного хода следует ожидать? Подожжет чью-нибудь квартиру. Низы сопротивляются, как могут.

Вот ты рассказала мне про эту женщину из «Мерседеса». Что ж, люди, которые выставили бутылку на дороге, поступили отвратительно. Однако я не вижу признаков высокой культуры и в действиях твоей героини. Я вижу некий «благородный пафос», который теоретически должен, вроде как, оправдать ее поведение. Но сам поступок культурой не отличается. Война справедливая, но это все равно война.

Наше общество сейчас переживает очень сложный период – период собственного взросления, когда мы начинаем понимать, что вокруг нас есть другие люди, которые могут вести себя так, как считают нужным. Но мы, со своей стороны, создаем инструменты, позволяющие нас – людей добропорядочных – защищать. Таким инструментом является государство. И милиционер – это не «гражданин начальник», а нанятый мною специалист, занимающийся охраной моей добропорядочной жизни. Но и такая трансформация среднестатистического милиционера в специалиста по защите прав добропорядочных граждан, понятное дело, тоже произойдет не завтра.

– А почему бы не поторопить события? Ну, ведь есть же очевидные вещи, делать которые нельзя. Но мне кажется, что ты совсем не одобряешь мой пафос про гражданскую активность.

– В том смысле, который ты вкладываешь в эти слова, не одобряю. Потому что очень опасно устанавливать такие правила игры – мол, всем интеллигентным людям все понятно на интуитивном уровне, и нечего копья ломать: скажем, где отрезать, и вперед! Однажды в нашей стране уже случилось такое счастье, это называлось «классовой сознательностью». Там тоже все было понятно на интуитивном уровне – бей буржуя и грабь награбленное! Что из этого вышло, всем хорошо известно.

Ты считаешь, что у тебя есть четкий план: по какому поводу можно предъявить претензии, а по какому – нельзя. Но как только мы начинаем думать подобным образом, запускаются абсолютно неуправляемые процессы. Нам кажется, что нами движет здравомыслие, но на самом деле тут нет никакой определенности, нет границы, необходимой грани. Сегодня мы говорим, что он не так себя ведет, завтра – что он выглядит не так, послезавтра – что с таким лицом в общественном транспорте нечего делать…

Мне тоже очень не нравятся окурки на улицах и бутылки на дорогах. Но тут выступаю как адвокат дьявола и делаю это абсолютно сознательно: существуют культурные, цивилизованные способы развития общества – когда мы не бьем, а поддерживаем, не учим, а доброжелательно информируем, когда мы, вместо того, чтобы лютовать и ходить с транспарантом, обращаемся к человеку, проявляя тем самым веру в его нравственный и культурный потенциал; но есть и некультурные, нецивилизованные «развития» общества – бьем, назидательно отчитываем, лютуем и угрожаем с транспарантов.

Я – за первый вариант, цивилизованный: надо уважать даже того человека, который проявляет неуважение к нам. Это единственный способ показать ему пример – как надо. Он ведь не знает, как надо, а потому – ты хоть бей его, хоть не бей – толку не будет. Пока он не поймет, что есть альтернатива и по итогу эта альтернатива для него лучше – удобнее, комфортнее, вернее, – он не изменится.

Здравый смысл, как это ни прискорбно, категория очень растяжимая. У каждого из нас свое представление о том, «как должно быть». Вот скажи, тебя раздражают мужчины в шортах в общественном транспорте?

– Ну, не так, чтобы очень. Но приятного в этом зрелище мало, конечно.

– Однако, если человеку разрешают приходить на работу в шортах, тебе придется справиться с этим «неприятно». Да, придется, потому что в противном случае будет Сочи 1970 года, когда даже на пляж мужчины должны были приходить в брюках, потому что шорты – это неприлично и чревато исключением из партии.

Мне бы тоже хотелось, чтобы все ходили в смокингах. Но… Они не совершили ничего уголовно наказуемого, спустившись в метро в шортах. Если бы совсем без шорт – тогда да, тогда статья за хулиганство, и будьте любезны…

Ладно, будем надеяться, что глянцевые журналы сделают свое дело: напечатают миллион раз статьи о дресс-коде, и люди поймут, наконец, что не следует ездить в общественном транспорте всего лишь в майках и трусах даже в очень жаркую погоду.

В конце концов, раз уж заговорили о транспорте, имеет смысл сказать о более серьезных проблемах.

– Ну а если тебя откровенно оскорбляют? Я, например, очень сочувствую полным людям: в час пик в автобусной давке они – первая мишень для гадких высказываний. И вот как вести себя человеку, которого обозвали, унизили?

– Не существует правильного ответа в такой ситуации. Да, есть другие люди, которые так думают, так к тебе относятся, – это их право, их беда, их мысли. Но ведь есть и то, что думаю я, причем мое мнение не менее значимо, чем мнение этих персонажей. А я думаю, что и такой вес дается мне с большим трудом, я знаю, например, что страдаю диабетом и это проявление болезни, наконец, я имею право на свою полноту ровно так же, как и они имеют право думать о ней то, что они думают. Итак, есть они, есть я. И дальше необходимо ответить себе на один-единственный вопрос: чьи мысли для тебя важнее? Мне кажется, что твои мысли о тебе важнее, чем то, что кто-то другой на стороне думает по твоему поводу.

Героиней одной из моих программ была женщина, которая очень стеснялась своей дочери – уже взрослой девушки, которая оставалась ребенком вследствие своей болезни – она страдала олигофренией.

– Да, я помню этот эфир. Я так плакала…

Эта женщина рассказывала, какое раздражение вызывает ее дочь в общественных местах, потому что ведет себя неуклюже. Иногда бывает неповоротлива, иногда заводит разговоры с пассажирами в автобусе. Поведение девочки многих злит, а ее мама очень переживает, что дочь всем мешает…

Пишу эти строки, а в горле комок. Сейчас разревусь, кажется. Почему мы такие злые? Как вообще больной человек может вызывать столько агрессии? Разве так трудно улыбнуться больному ребенку и посочувствовать его матери?

Я как-то писала статью про детей с нарушением опорно-двигательной системы. Эти дети не ходят. Они обречены на жизнь в четырех стенах. Если же им удается выбраться из дома, радостной прогулку или поездку не назовешь. Я даже не о том, что у нас нет никаких условий для больных людей, для их передвижения и посещения общественных мест. И не о том, что на этих детей пялятся, как на неведомых зверушек. Мамы детей-инвалидов (папы, как правило, оперативно покидают семью, не в силах вынести такое горе) рассказывали, что самое трудное и страшное в их жизни – презрение окружающих. «Они думают, что такие дети рождаются только у алкоголичек и наркоманок. Сколько раз мы слышали вслед: что, допилась?!»

Мне кажется, для всех моих собеседниц были очень важны и необходимы слова, которые в той программе нашел доктор для своей пациентки.

– Я пытался донести до нее одну-единственную мысль: она должна заставить себя начать по-другому о себе думать. Она – мать, воспитывающая ребенка-инвалида, – герой. А все остальное – проблема тех, кто грубит и говорит гадости. В любом случае, хамство этих персонажей свидетельствует о том, что это с ними не все в порядке, а потому, на самом деле, это они вызывают сочувствие. Право, мать ребенка-инвалида вызывает у меня чувство гордости, чувство восхищения и почитания, а они – эти хамы – только жалость. В их адрес меня даже на гнев не хватает. Ну, не хватает и все… На кого гневаться-то? Кто в такой ситуации умственно отсталый-то, если разобраться?..

– Еще один вопрос хочу тебе задать. Понимаю, что, сталкиваясь с хамством, иногда разумнее проигнорировать дурость обидчика. Ну а если при мужчине оскорбили его спутницу? Вот я, например, очень боюсь таких ситуаций – именно потому, что мужчина сочтет необходимым заступиться за твою честь и вступит в неравный и потому нечестный бой. Ведь очень часто подобное хамство – всего лишь подлая провокация на драку.

– Защищать честь уместно в ситуации, где о чести есть какое-то представление. А здесь о чем речь? Это как перед собакой защищать честь. Если она нападает, я, безусловно, должен заслонить свою девушку. Если же она просто тявкает, то, наверное, все-таки как-то странно пытаться отстаивать достоинство своей спутницы в ее глазах. Мол, не тявкай, пожалуйста, ты ее не знаешь, она совсем не такая!

– Боюсь, что женщине, воспитанной на фильмах про сильных героев-победителей, такая позиция покажется трусостью и малодушием. Или мужчина подумает, что, промолчав, будет выглядеть в ее глазах не героем. И «поведется» на провокацию.

– Если речь идет не о физической агрессии, а о глупом хамстве, то женщина должна понимать, что категорически нельзя подвергать любимого мужчину риску. Даже если он супергерой и способен раскидать семерых одним ударом, он вряд ли сможет противостоять ножу, кастету или пистолету – то есть предметам, без которых даже дебилы редко начинают активно задираться к окружающим.

И, мне кажется, надо сказать об этом любимому мужчине, чтобы, вдруг, ему в голову не пришло кидаться в бой только потому, что кто-то засмеялся у тебя за спиной. А потом можно добавить, что экзамен на мужественность сдают совершенно другим образом и в других ситуациях. Мужественный мужчина – это, прежде всего, ощущение надежности, доверия, ума, искренней заинтересованности и великодушия.

– Итак, если вас оскорбляют, то следует…

– Во-первых, понять, что нет правильного ответа. Нет слов, которые способны изменить ситуацию. А во-вторых, человек сам решает, как выйти из такой ситуации – можно встать и уйти, а можно просто не реагировать. Но главное, нужно решить для себя, чье мнение для тебя важнее – его или твое собственное? Вот и все. Конечно, я не говорю, что это не будет неприятно, потому что, разумеется, приятного в этом мало. Но в целом мы можем только посочувствовать дурно воспитанным людям. Ты представляешь, какой жизнью они живут?..

Кажется, доктор заметил, что я не готова сочувствовать негодяям. И счел нужным рассказать свою недавнюю историю.

– На прошлой неделе я возвращался из Москвы на поезде. Соседка по купе, узнав во мне телевизионного психотерапевта, начала выговаривать мне, что, мол, ей не нравится моя программа и так далее. Она ожидала, мне так кажется, что я буду возражать, спорить с ней. А я пожал плечами, и она опешила от такой реакции. Но подобная реакция была единственно возможной: суждения этой женщины не имели для меня значения, потому что уровень ее культуры, на мой взгляд, был ниже всякой критики.

Хорошо быть психотерапевтом и правильно себя вести в любой ситуации!

– А я бы расстроилась, – честно признаюсь доктору. – Может, не стала бы спорить, но… Хотя, нет, скорее всего, не смогла бы так эффектно пожать плечами и этим ограничиться. Знаешь, что особенно противно? Когда тебя оскорбляют при других. Ну, сам еще можешь смириться, «проглотить» все. А унижение при свидетелях – это уже чересчур.

– Понимаешь, когда я считаю себя правым, что мне до того, что думают другие люди? В купе ехали еще два пассажира. И что из этого следует?.. Вопрос не в том, сколько людей услышали гадость в твой адрес, а в том, значимо ли для тебя мнение данного конкретного человека. Если она говорит, что дважды два пять, а потом начинает рассуждать о высшей математике – мне должно быть интересно ее мнение? История имела своеобразное продолжение. Я вышел в коридор, и ко мне подошла женщина, ехавшая в соседнем купе, – она благодарила меня за программу. Очень искренне, пронзительно, говорила, что у нее была депрессия и что программа помогла ей жить. Потом я вернулся в свое купе. К этому моменту дама из клуба моих антифанатов уже выпила коньяку и сообщила мне, что едет с похорон, а потом… попросила дать ей совет психологического свойства.

– А ты?

– Дал формальную рекомендацию, что соответствовало ситуации – разговору в купе.

– Ну а если при мне кого-то оскорбляют? Я, например, не могу молчать!

– Понимаю. Но здесь очень важно расставить приоритеты. В подобной ситуации человек, которого обижают, нуждается в поддержке. И правильнее поддержать его, чем грубить в ответ хаму. Обидчик в таком случае будет выглядеть вдвойне глупо.

А ведь доктор прав! Буду иметь в виду.

– Есть еще одна проблема, о которой нельзя не сказать, если мы говорим о хамстве. Она, правда, намного сложнее и страшнее, но я сейчас очень осознанно включаю эту тему в главу о бескультурье. Знаешь, о чем я? О ксенофобии и об оскорблении и унижении людей по национальному признаку.

На дворе двадцать первый век. Полеты в космос, компьютерные технологии, генная инженерия – все это оказалось доступно интеллектуальному потенциалу человека. Но в вопросах, связанных с межнациональными отношениями, сознание у многих людей осталось на первобытно-общинном уровне. Сегодня так же легко, как и тысячелетия назад, многие готовы поверить в то, что в их бедах виноваты «чужаки».

Уже давно известно, что национальная идея – самый легкий путь к власти. Между тем, ни одну страну эта идея не привела к процветанию. Тому немало трагических примеров, но достаточно вспомнить опыт бывших братских республик: в начале 90-х годов прошлого столетия большинство из них пережили настоящую истерию с изгнанием виновных во всех бедах народов (в каждой стране нашлись свои «враги»). Люди уехали, их дома заняли беженцы из других, теперь уже независимых государств. Но ни одна республика не стала после этого позора жить богаче и счастливее. Та же безработица, коррупция, невыносимо низкий уровень жизни. Слухи о вине «инородцев» в тяжелой жизни этих людей оказались сильно преувеличены.

Надеюсь, что никогда не пойму, что чувствует человек, ненавидящий людей из-за их «пятого пункта». Не только потому, что ксенофобия – это плохо, и в каждом народе есть герои и подонки. Ксенофобия, господа, – это еще и неприлично. Ненавидеть других – значит, демонстрировать свою беспросветную тупость и примитивное мышление. Потому что, как бы ни объясняли этнические конфликты социальными причинами, ненависть к представителям других национальностей возникает от собственного убожества и никчемности. Глупому человеку приятно жить с ощущением, что ему все в жизни понятно: есть свои и чужие, свои – хорошие, чужаки – по определению гады. И система ценностей в такой версии уже не требует полутонов и нюансов.

Вот и во время конфликта (в том же общественном транспорте или в очереди) о национальности оппонента вспоминают, когда все другие аргументы исчерпаны, когда иначе доказать свою правоту не получается: ты – чужой, значит, не прав. Логично? Первобытно-общинное сознание торжествует!

– Разумеется, отрицать наличие национальных особенностей – глупо. Гены – они все-таки гены, и если они определяют цвет кожи, разрез глаз и форму волоса, то и в психологии человека той или иной национальности тоже должны быть какие-то специфические черты. Но глупость, мне кажется, заключается здесь не в том, что разного рода ксенофобы ищут в «иных» врагов, глупость в том, что они этих врагов создают.

Наука еще в начале прошлого века в специальных исследованиях доказала, что генотип определяет психологические особенности ребенка. С одной оговоркой – до трех-четырех лет, а далее, по мере взросления человека, его психологию все больше и больше определяет та социальная среда, в которой он воспитывается, тот психологический опыт, который он накапливает в этой среде.

Соответственно, человек другой национальности, воспитывающийся с тобой в одной культуре, в целом, мало чем от тебя отличается. Лишь «намеком на тенденцию», как шутят невропатологи. Однако же, если он вдруг становится «врагом» представителей базовой национальности этой культуры, в этом нет его вины, это вина той социальной среды, в которой он воспитывается, то есть, по сути, той самой базовой национальности.

Национализм – это попытка противопоставить национальное большинство национальным меньшинствам. А выражаясь точнее – заставить национальные меньшинства возненавидеть национальное большинство, ненавидеть и… поступать соответствующим образом. В общем, это прямой путь самим себе выкопать могилу. Вы хотели врагов? Вы их получите! Сила действия равна силе противодействия.

Мы до сих пор вынуждены мириться с поправкой Джексона-Веника, которая ставит Россию в невыгодные условия торговли. Знаешь историю возникновения этого документа? Ее ввели как ответ на антисемитскую политику Советского Союза. Советского Союза уже пятнадцать лет как нет, а мы еще платим по своим националистическим счетам. Сила действия равна силе противодействия.

Или другой пример: в свое время советское правительство лишило чеченцев родины – остались без крова, погибли тысячи людей. Потом, вполне естественно, возникло национальное движение в Чечне, и националисты-чеченцы попытались добиться независимости от России. В результате погибли тысячи российских солдат, мирные жители домов в Москве и Волгодонске. Российские националисты решили, что теперь они будут мстить – бить врага на своей территории. Что будет следующим витком этой глупости? Нетрудно предположить… Исламский мир, которому предстоит только усиливаться в ближайшей исторической перспективе, если наши борцы за «национальную справедливость» не остановятся, устроит нам такую поправку, что Джексон вместе с Веником покажутся нам херувимами небесными!

Иными словами, проблема не в национальных меньшинствах, проблема в том, что мы не можем понять одного простого и очевидного факта – человека делает культура. И если наша культура превращает людей другой национальности, воспитывающихся в ней, во врагов самой этой культуры – это наша проблема, а не проблема национальных специфик. Когда вы интегрируете человека другой национальности в свою культуру, вы делаете его своим, когда вы противопоставляете его своей культуре, вы делаете его чужим. Я подчеркиваю: не он – «чужой», вы делаете его «чужим».

Безусловно, примитивно мыслящие обыватели есть в любой стране, однако цивилизованное общество как раз отличается тем, что это примитивное, а тем более агрессивное мышление не становится доминирующим.

Но вы заметили, как легко вошли в обиход омерзительные слова в адрес представителей других народов? Гадкие и оскорбительные определения произносятся легко, даже без особой злобы, их используют не только гопники, но и вполне приличные, образованные люди, которые при этом без тени сомнения назовут себя интеллигентными европейцами.

Собственно, об этом я сейчас и хочу поговорить с доктором.

– Андрей, мне нужен твой совет. Как вести себя, когда при тебе в обычном вроде бы разговоре мимоходом произносят эти гадкие, унизительные слова? Нет, не в мой адрес. Это и усложняет ситуацию: мне не нужно защищаться. Более того, я подозреваю, что меня эти люди точно не хотят оскорбить – я сейчас говорю о своих знакомых, о тех, кто, скорее всего, ко мне очень хорошо относится. Просто для них подобные слова, как это ни ужасно, стали нормой. Не исключено, что я их даже обижу, если вдруг начну «воспитывать», испорчу всем настроение.

Но меня, как нормального человека, такая мерзкая лексика (а значит, и отношение к людям, которое стоит за словами) не может не возмущать. При этом национальная тема настолько сегодня болезненная, что и говорить об этом не хочется. Однако не замечать подобного бытового хамства я тоже не могу.

– Шекия, я не знаю, как тебе себя вести. Я могу сказать, как я себя веду в таких ситуациях… Если я нахожусь в компании, где начинается что-то подобное, я сразу же произношу две стандартные фразы: «Кстати, я на четверть бурят. А моя жена – кореянка и китаянка». Мне кажется, я произношу их вполне доброжелательно, но собеседнику моя позиция сразу становится понятна. Предельно понятна. Не помню случая, чтобы это не сработало.

Знаешь, в детстве я очень любил фильм «Цирк». Причем, сам сюжет меня оставлял абсолютно равнодушным (видимо, я не очень понимал всю эту любовную драму), а вот эпизод с негритенком я всегда ждал, и он производил неизгладимое впечатление. Там же никто не ругался с американским импресарио, страдавшим приступами ксенофобии, никто ему ничего не доказывал. Люди просто брали малыша на руки, закрывали своими телами и проявляли о нем заботу. Просто. Они так демонстрировали свою позицию, и именно в таком виде она была предельно ясной, точной и однозначной.

Не думаю, что националиста или человека, который негативно отзывается о представителях другой национальности, надо в чем-то переубеждать. Бессмысленно с ним спорить. Нужно просто продемонстрировать, что ты стоишь на другой стороне. Причем, стоишь основательно, по-настоящему.

Андрей в начале нашей беседы говорил об элите, которая должна задавать тон в обществе. Мне кажется, в вопросе межнациональных отношений это утверждение более чем актуально. Во всем мире известные, уважаемые в обществе люди считают своим моральным долгом борьбу с любыми проявлениями фашизма. Жаль, что наши «звезды», те, кто пользуется доверием и авторитетом у россиян, – артисты, музыканты, сатирики, спортсмены, – не пытаются влиять на общественное мнение.

– И все-таки, меня очень расстраивает, что люди, которые теоретически осуждают чужое хамство, практически никогда не заявляют о своей позиции, предпочитая отмалчиваться. Мы редко заступаемся друг за друга. И очень часто гадкие поступки совершаются с молчаливого согласия большинства. Поэтому страшно бывает даже не от того, что кто-то тебя обидит, а потому, что никто не встанет на твою сторону и тебе не поможет. Равнодушие окружающих – главный союзник преступников.

Год назад я брала интервью у одного высокопоставленного чиновника из Министерства юстиции России. Говорили о том, как мы, обычные люди, можем и должны участвовать в создании правового государства, и о том, почему общество стало более равнодушным и терпимым к преступлениям. Эта тема возникла не случайно: за несколько недель до нашей встречи в Петербурге произошло дикое, страшное убийство.

Иномарка с тонированными стеклами и без номеров ехала по тротуару, распугивая прохожих. Дорогу машине перегородили два парня. Машина затормозила. Вышли двое с битами, избили ребят и уехали. Одного забили насмерть. Все происходило днем, на глазах у тех самых прохожих, за которых пытались заступиться молодые люди. И никто не подошел, не закричал, никто даже не позвонил по «02»! Такие ситуации, когда люди становятся молчаливыми свидетелями преступлений, происходят, к несчастью, очень часто.

Слова своего собеседника я цитирую сейчас доктору.

– «Это не случайное явление. Когда государство провозгласило: каждый сам за себя – люди так и стали жить. Они видят, каким неблагодарным может быть наше государство по отношению к тем, кто рискует жизнью, защищая других. И сомневаются, что, даже если совершат подвиг, государство компенсирует им потерю здоровья или, в случае гибели, позаботится об их близких».

– Твой собеседник абсолютно прав. Странно ждать от человека, который сам не чувствует себя социально защищенным, что он встанет на защиту незнакомого ему человека. А наше государство не защищает своих героев, наше общество ими не дорожит. Людям, проявившим мужество и спасшим других, не помогают. Все герои забыты. Участники Великой Отечественной войны побираются на улицах, ребята, вернувшиеся с чеченской войны, не получают нужной медицинской помощи.

В 70-х годах прошлого века экспериментальное наблюдение за людьми произвело настоящую революцию в психологической науке. Целая плеяда ученых, занимавшихся этой проблемой, убедительно доказала, что поведение человека в конкретной ситуации разительно отличается от его мнения о том, как он поведет себя в подобной ситуации. Мы думаем о себе одно, а на деле выходит все совсем по-другому.

Когда вопрос формулируется следующим образом: «Если вы видите человека, который лежит на улице и нуждается в помощи, вы подойдете?», подавляющее большинство респондентов отвечают утвердительно: «Конечно!» Но фактически подходят лишь единицы из ста. Это влияние ситуации: гипотетически – конечно, подойдем, поможем, мы же хорошие люди, а в реальности – кто-то испугается, кому-то станет неловко, кто-то посчитает, что у него слишком мало времени, а кто-то подумает – «Я что, доктор?» И все, помощь не оказана.

Человеку страшно остановиться и начать что-то делать с другим человеком, лежащим на тротуаре. И поэтому в голове автоматически возникают всякие оправдания – почему этого не следует делать. Может, это алкаш какой? Или наркоман? Грязный, испачкаюсь… А если заражусь, мало ли что с ним? И тут же много других людей, неужели нет никого более компетентного, чем я? Все эти мысли служат тому, чтобы как-то оправдаться, объяснить себе, почему надо немедленно отсюда валить. Такова человеческая природа, и не надо себя идеализировать.

– Я, честно говоря, не умею оказывать первую медицинскую помощь. Существенный пробел, кстати. Но несколько раз в случаях, о которых ты говоришь, звонила по «03». А там не скрывали, что очень хотят от меня отделаться, что их раздражает мое дотошное: «Когда вы приедете?»

– Ну, то, что ты у меня социально-активный товарищ, мне хорошо известно. А то, о чем ты рассказываешь, это просто еще один срез нашей общей культуры. И, как мы видим, в каком направлении ее ни режь – там все одно и то же. Любые конкретные межличностные отношения – есть лишь проявление общих закономерностей. Ни внутренняя культура, ни забота о человеке, ни уважение к личности каждого не могут возникнуть по указу. Проблема не в хамстве конкретных людей – она значительно шире. И если мы будем это понимать, то у нас появится больше возможностей доказывать и защищать нашу правоту.

– Знаешь, мне кажется, есть очень важное и довольно простое правило для собственного поведения во всех подобных случаях: не делать того, о чем потом будет стыдно сказать вслух. Что скажешь?

– Доктор поддерживает эту инициативу. Мы думаем о себе лучше, чем мы есть на самом деле. Понимая это, следует стремиться к тому, чтобы реальность начинала соответствовать нашему представлению о себе. Ведь, когда наша мировоззренческая позиция побеждает нашу природу, мы обретаем самих себя.

Признаюсь, когда мы с Андреем расставались, у меня не было ощущения, что я абсолютно во всем согласна с психотерапевтом. Но буквально на следующий день я пересмотрела свое отношение к одной из проблем, о которых мы говорили с доктором.

Я приехала в гости к знакомым и, подходя к подъезду, стала свидетельницей совершенно омерзительной сцены. Во дворе припарковалась машина. Водитель ждал кого-то и не стал выключать двигатель. А рядом стоял мужчина, видимо живущий в этом доме, и орал: «Я тебе ноги сейчас переломаю! Здесь дети гуляют, а ты окружающую среду загрязняешь!» Этот местный житель, безусловно, был прав – и про детей, и про окружающую среду. Но мне почему-то совсем не захотелось его поддержать. А ведь обычно в таких случаях я бываю весьма принципиальной.