Часть I.

Мой эксперимент с осознаваемым сновидением: личная одиссея


...

Глава 7. Второе возвращение


«Вы должны сами родить свои образы. Они — будущее, которое ожидает своего рождения. Не бойтесь странного ощущения. Будущее должно войти в вас задолго до того, как это случится... Просто ждите этого рождения... часа новой ясности».
— Райнер Мария Рильке
«Письма к молодому поэту»
Письмо третье



Я снова спускался с вершины вниз. На этот раз я хранил в памяти яркие впечатления об огромных змеях, из глаз которых лучился таинственный желтовато-зеленый свет — то был образ, который я не забуду до конца своих дней. И еще на этот раз в душе у меня были грусть и разочарование: ведь теперь я куда лучше понимал свою ограниченность, свои просчеты и слабые места. Существовал некий предел интенсивности осознаваемых сновидений, который я мог выдержать. И все же я был настолько зачарован и озадачен своими исследованиями, внутреннего мира, что знал: я не остановлюсь на достигнутом. Я решил найти способ работать, не выходя за пределы своих возможностей, и оберегать свое обостренное восприятие.

После «Пришествия змеиной силы» я продолжал видеть осознаваемые сны довольно регулярно. За прошедшие месяцы и годы у меня время от времени случался пустой период, обычно длившийся месяца три — четыре. Пережив несколько таких периодов, я, наконец, достиг уровня, на котором они меня уже больше не заботили и не тревожили. Я стал сравнивать их со вспаханным под пар полем, которое предусмотрительный фермер умышленно оставляет незасеянным, чтобы оно отдохнуло и само восстановило свое плодородие. Я стал понимать, что мне действительно нужны такие пустые периоды, и когда они приходили, все более спокойно принимал их, учась осознавать и ценить эти глубинные ритмы и усваивая урок: пустое время тоже можно провести с пользой.

Шли месяцы, и я снова стал получать устойчивый поток вдохновляющих осознаваемых сновидений, в то же время хорошо запоминая обычные сны. Я не могу привести здесь все сновидения, поэтому выбираю те, которые стали для меня особенно важными и стимулирующими. Отчет об эксперименте по природе своей ограничен пространством и временем. В этой книге мое исследование может быть описано только до некоего момента, после которого неизбежно должен наступить какой произвольно выбранный конец. Сам же эксперимент продолжается. Возможно, он никогда закончится и продлится многие годы, быть может, до конца моей жизни.

Один из самых памятных и вдохновенных из этих снов случился через несколько месяцев после того, как мы с Чарлин и Эриком поселились в новом доме.


ПРЕКРАСНЫЙ СНОВИДЕЦ, ВО МНЕ ПРОБУДИСЬ

2 июня 1982 года


...Уже давно нахожусь во сне и теперь вижу себя, лежащим на латунной кровати в помещении, похожем на старый гостиничный номер. Убранство комнаты напоминает стиль двадцатых годов. Из соседней комнаты громко и отчетливо доносится мужской голос. Речь идет о том, что в этом старом причудливом здании нужно сохранить фигурные краны на ванных и раковинах. Вспоминаю предыдущую часть сна, в котором я изверг сильную струю беловатой жидкости в раковину этого самого номера. Судорожно передергиваюсь, чувствуя большое облегчение: слава Богу, мне удалось исторгнуть из организма весь яд.

Вытягиваюсь в полный рост и взлетаю. Мои ступни застревают между прутьями латунной спинки кровати, и я, без всякого намерения или усилия, отрываю кровать от пола. Мы с кроватью начинаем летать по комнате, и я ищу возможность осмотреть все помещения этой огромной гостиницы. Внезапно я понимаю, что это сон, и ощущаю восторг знакомого покалывающего головокружения. Кружа по комнате, решаю поискать свою подругу Джулию, но нигде не ее не нахожу. Повсюду разыскивая Джулию, постоянно удерживаю в памяти ее мысленный образ, но она так и не появляется. Начинаю петь: «Прекрасный сновидец, во мне пробудись/ Звездный свет и росинки манят тебя ввысь». Я в восторге от этой песни и вкладываю в ее исполнение всю душу. Продолжая петь, слышу нежный звон музыкальной шкатулки. Она играет «Прекрасного сновидца», точно следуя моему голосу, всем его модуляциям, темпу и ритму пения. Повторяю слова снова и снова. Чувствую, как это здорово — опять обрести осознаваемость, и понимаю, что в песне «Прекрасный сновидец» это состояние передано совершенно замечательно. Вспоминаю маленькую коричневую музыкальную шкатулку, которую Джулия подарила мне на сорокалетие, и снова восхищаюсь совершенством этой вещицы.

Вижу вокруг себя множество разноцветных вспышек. Повсюду возникают сотни радужных капель, крошечных спектров, парящих и поднимающихся по спирали кругов белого цвета и множество маленьких изящных лучистых вещиц. Наслаждаясь ослепительной игрой музыки, света и красок, ощущаю сильнейший душевный подъем. Это сказочное пиршество чувств, психоделическое световое представление в миниатюре — гораздо более утонченное, чувственное и захватывающее, чем все те, которые мне довелось увидеть. К несчастью, ощущаю, что теряю равновесие и начинаю выпадать из состояния осознаваемости. Пытаюсь сохранить осознаваемость, сосредоточившись на одной из маленьких сверкающих вещиц, но она медленно ускользает, и я просыпаюсь.

Несколько минут лежу в постели неподвижно, ощущая свое физическое тело и умышленно не открывая глаз. Все еще вижу, как вокруг плавно вращается множество прекрасных разноцветных радуг и образов сновидения, и целеустремленно сосредотачиваюсь на луче света, пытаясь снова войти в осознаваемое состояние, — так часто поступает со своими образами Элинор, одна из моих учениц. Чувствую, что очень близок к успеху, но почему-то довести задуманное до конца мне так и не удается. После нескольких неудачных попыток сдаюсь и погружаюсь в обычный сон.


Благодатные последствия этого сна оставались со мной еще долгое время. В момент обретения осознаваемости я начал искать свою подругу Джулию26. Я уверен, что она стала заметным символом в моем эксперименте с осознаваемыми сновидениями, потому что была одной из самых ревностных моих учениц и сама имела целый ряд великолепных осознаваемых сновидений. В этом сне я не нашел Джулию, но очень живо ощущал ее присутствие. Перезвон музыкальной шкатулки, исключительно тонкий и изящный, замечательно передавал дух моей подруги. Нежные и в то же время энергичные трели звучали в полном согласии со словами, темпом, фразировкой и другими тончайшими нюансами моего голоса, распевавшего «Прекрасного мечтателя». Невозможно передать словами, как эти два музыкальных инструмента, с изумительной точностью вторя друг другу, мягко соприкасались и плавно сливались, рождая дивную мелодию. Мое идущее из самого сердца пение и изящный перезвон музыкальной шкатулки являли собой два ряда вибраций, которые во сне каким-то образом становились одним. Все выразительные средства — модуляции, вариации, нюансы — волшебно сливались в единую гармонию, приводившую меня в неописуемый восторг. Один музыкальный инструмент, мой голос, находился внутри. Другой, звенящая музыкальная шкатулка, — снаружи, в гостиничном номере.


26 Джулия также упоминается в пятой и двенадцатой главах этой книги.


Джулия наяву подарила мне на сорокалетие маленькую музыкальную шкатулку, которая вызванивала мелодию «Прекрасного мечтателя». Подарок привел меня в восторг своим совершенством. Теперь, услышав эту нехитрую мелодию, так ясно запечатлевшуюся в моей памяти благодаря повышенной восприимчивости, обычной для осознаваемых сновидений, я еще больше оценил подарок Джулии. И, конечно же, давно ставшая классикой песня Стивена Коллинза Фостера «Прекрасный мечтатель» наполнилась для меня еще более глубоким смыслом.

Несметное множество вспыхивающих радугами красок и прекрасных сверкающих огней из этого сна принесло мне особую сокровенную весть, значимость которой с течением времени неуклонно росла. Чем больше я размышлял об этих образах, тем глубже понимал их, в особенности «радужные капли». Каждая такая капля, имевшая форму слезинки, по форме и размеру была неотличима от всех остальных. Когда сотни таких капель кружили по комнате, танцуя в воздухе, скользя вдоль стен, в каждая из них переливалась всеми цветами радуги. Каждая заключала в себе и являла крошечный, но яркий, мощно светящийся изнутри спектр. Эти крошечные сверкающие спектры были самыми замечательными образами моего видения, хотя я заметил и много других ярких маленьких вещиц: драгоценных камней, бриллиантов, переливающихся бусин, и все они плясали и кружились в поле световых лучей и радужных красок. Все это великолепие являло собой яркий пример того, как упоение чувств может стать упоением души. Тогда, в те мгновения осознаваемости, я пережил полное слияние чувственного и духовного. Неудивительно, что как только я почувствовал, что начинаю терять этот осознаваемый уровень видения, мне сразу же захотелось на него вернуться. Но увы, как я ни пытался сохранить осознаваемость, он, а с ним и все изумительное зрелище, медленно ускользнули, на сей раз создав ощущение «выпадения из осознаваемости», — к этому времени оно тоже стало привычным переживанием, которое я быстро узнал во сне.

Выпав из состояния осознаваемости, я точно не знал, где окажусь. К этому времени предыдущий опыт с осознаваемыми сновидениями научил меня, что когда начинаешь уплывать или выпадать из состояния осознаваемости, обычно бывает три места, куда может попасть сознание: ты либо возвращаешься в обычный сон, либо, засыпая, полностью утрачиваешь сознание, либо просыпаешься. В данном случае я вернулся к состоянию бодрствования.

Лежа в постели и мысленно переживая это осознаваемое сновидение, я умышленно предпочел не шевелиться и долго не открывал глаза. В моем сознании продолжало вспыхивать множество прекрасных ярких радуг и сверкающих образов. Рано мерно струясь в поле моего зрения, они очень напоминали реку пузырьков. Я продолжал наслаждаться их сияющей красотой, стараясь как можно полнее запечатлеть в памяти и воображении каждую подробность.

Тогда, бодрствуя в постели с закрытыми глазами, я попробовал поэкспериментировать, используя метод, который одна из моих учениц по имени Элинор успешно применяла, чтобы вызвать осознаваемый сон. За последние несколько лет Элинор стала искусной в осознаваемом сновидении. Одним из самых действенных ее методов для вхождения в состояние осознаваемости таков: перед сном, задержавшись в гипнагогическом состоянии27, она сосредотачивается на каком-то конкретном образе, любом из тех, которые перед ней предстают. Как только такой образ предстает перед ней, она сосредотачивает на нем все внимание и сохраняет такую сосредоточенность в течение нескольких минут, все это время пребывая в состоянии полной расслабленности. Потом, воображая, что она объединяется с этим образом, Элинор «сливается» с ним и постепенно позволяет всему своему сознанию «войти» в этот образ. Входя в образ, она обычно ощущает растущее чувство притяжения, энергию, которая скоро целиком вбирает ее в избранный образ, протаскивает сквозь него и выбрасывает по другую его сторону. В этот миг она обычно оказывается в «совершенно новом мире», то есть в новом эпизоде, который для нее неизменно бывает эпизодом осознаваемого сновидения. Тогда она часто начинает летать и таким образом полностью входит в состояние осознаваемости. Часто слыша от нее об этих переживаниях на занятиях групп сновидцев, я стал представлять их себе как нечто похожее на прыжок льва в цирке, когда он, прыгнув в затянутый бумагой обруч, выскакивает с другой стороны.


27 Психологи и исследователи сна называют гипнагогическим состоянием зону между сном с выключенным и невыключенным сознанием. Большинство людей обычно переживают его просто как «промежуточное состояние», сумеречную зону между бодрствованием и сном. Я подробно описываю некоторые его особенности в десятой главе и показываю, как гипнагогическое состояние, будучи совершенно отличным от состояния осознаваемого сна, может быть использовано как средство для вхождения в него.


На этот раз, попытавшись воспользоваться методом Элинор, я сосредоточил все внимание на луче света, который задержался в моей памяти. Я старательно сосредотачивался на нем несколько минут, чтобы выяснить, смогу ли я слиться с ним и, может быть, снова войти в это пленительное осознаваемое сновидение. И хотя на сей раз я потерпел неудачу, этот конкретный метод пришелся мне по душе, и я решил, при первом удобном случае испробовать его еще раз.

Это осознаваемое сновидение было столь вдохновляющим, что повлекло за собой целую цепь медитаций. Вспыхивающие огни и кружение радужных капель еще долго оставались в моем сознании. В одной из медитаций мне открылось, что «Прекрасного мечтателя» можно истолковать как слова Бога, обращенные ко всем человеческим созданиям. Взывая к человечеству, Бог говорит каждому из людей: все мы уже являемся прекрасными сновидцами и призваны пробудиться в Нем. Скоро я понял, что это извечная тема, потому что она явно присутствует как в христианской традиции28, так и в большинстве основных религиозных традиций мира. Осознаваемый сон — совершенная метафора пробуждения человеческой души к более высокому уровню сознания. Будучи совершенной метафорой пробуждения, он иногда бывает еще и конкретным переживанием такого пробуждения. При осознаваемом сновидении мы пробуждаемся во сне, тогда как при обычном сновидении пробуждаемся от сна. Таковы были главные мысли, которые пришли ко мне и привели меня к пониманию подлинного смысла текста Стивена Фостера. Любому, кто воспримет призыв Бога пробудиться во сне, Он обещает многочисленные награды: «Звездный свет и росинки манят тебя ввысь». В этом поэтическом обещании подразумевается очищение наших чувств и облагораживание сознания, что часто сопровождает непосредственное переживание Света. Благодаря этим наградам сновидец обретает способность узреть совершенную красоту творения на доселе невообразимом уровне — на гораздо более тонком и чистом уровне восприятия, чем тот, который был доступен ему прежде. Я убежден, что эти награды существуют на всех уровнях нашего бытия. Они дарую наслаждение физическим органам чувств, остроту — эмоциям, ясность — уму и тонкое понимание того, как максимально внести осознаваемость в повседневную жизнь. Со времени этого сна я часто задавал себе вопрос: не было ли сверкание его прекрасных огней и радужных капель моим личным эквивалентом «звездного света и росинок»? На мой взгляд, они были столь же изысканны.


28 «Встань, спящий, и воскресни из мертвых, и осветит тебя Христос». [Послание к ефесянам 5:14.]


Приблизительно через два месяца после сна «Прекрасный мечтатель, во мне пробудись» я получил награду — успешное гипнагогическое переживание, за которым последовало осознаваемое сновидение. Как-то ночью я лежал в постели в гипнагогическом состоянии между сном и бодрствованием. Передо мной возник образ: я увидел себя стоящим перед старой бетонной стеной высотой около десяти футов. Стена окружала меня с трех сторон: спереди, слева и справа. В этом видении я поднялся в воздух и увидел, как на верху стены открылось отверстие — пещера или туннель. Оно было квадратное, и я влетел прямо в него, головой вперед. Я летел, набирая скорость, по этому длинному темному квадратному туннелю, пока не увидел в дальнем его конце маленькое пятнышко света. Я подумал, что мне, возможно, удастся приблизиться к состоянию осознанности, если я сосредоточусь на образе света в конце туннеля. По-прежнему ощущая свое лежащее в постели физическое тело, я, продолжая все быстрее и быстрее лететь вперед, умышленно предпочел сохранять сосредоточенность на свете. «Вот, значит, как делает это Элинор!» — подумал я. Мгновение — и я вынырнул из туннеля в такое осознаваемое сновидение:


САТТЕР БЬЮТС: НОВАЯ ПЕРСПЕКТИВА

2 августа 1982 года


Величаво парю над прекрасной гористой местностью. Вижу живописные утесы, деревья, мирные зеленые долины. И везде мой взгляд встречает захватывающую красоту природы. Я полностью осознаю, что это сон, и целиком отдаюсь полету, наслаждаясь ясным синим небом и пушистыми белыми скоплениями облаков. По-прежнему осознаю свое физическое тело, лежащее в постели, и, тем не менее, могу сохранять осознанность и любоваться великолепными пейзажами, которые расстилаются подо мной повсюду, куда ни упадет взгляд.

Во время полета пристально всматриваюсь в тянущийся вдали горный хребет и узнаю в нем Саттер Бьютс, где я часто бродил мальчишкой. Но поскольку на этот раз я приближаюсь к горам с запада, их очертание на горизонте являет собой полную противоположность тому, к которому я давно привык. Продолжаю лететь мимо, любуясь их видом с этой новой для себя перспективы. Оставляя горы позади, пролетаю мимо других прекрасных, живописных гор и долин. Наконец, просыпаюсь, сохраняя приятное впечатление от осознаваемого сна.


В этом эпизоде я впервые достиг успеха во вхождении в осознаваемый сон из гипнагогического состояния, используя метод слияния с образом. Я был доволен, что на сей раз получил положительный результат, использовав именно этот конкретный метод, который, на мой взгляд, смогут с успехом использовать многие сновидцы.

У этого сна была еще одна интересная особенность: я снова сохранял сознание одновременно на трех уровнях, так же, как это случилось в первый раз в «Даре волхвов». На сей раз эта одновременная тройная осознаваемость не показалась мне столь удивительной или важной. Я воспринял ее как добрый знак — знак того, что я все больше осваиваюсь с этим конкретным явлением, характерным для осознаваемого сна. То, что впервые, в «Даре волхвов», поразило меня как «чудо», стало казаться более обычным или, по крайней мере, не столь из ряда вон выходящим. Теперь я начал понимать, что все это — процесс моего роста. С благодарностью вспомнил я слова Баба Рам Дасса, много лет назад услышанные на одном из его семинаров: «Слово „чудо“ есть лишь прикрытие для нашего неведения». Этим он хотел сказать, что каждый раз, встречая в жизни что-то новое, загадочное, что-то волнующее, но непонятное, мы склонны навесить на это событие ярлык «чудо». Однако, начиная разбираться в случившемся, мы уже навряд ли станем считать его чудом — скорее будем относиться к нему как к чему-то обыденному. Даже если мы никогда не постигнем «чудесного» события рассудком, а просто, увидев, что оно часто повторяется, умерим ажиотаж по его поводу, то опять же станем рассматривать его как нечто обыденное. Обыденное — это то, что нам знакомо. Как только «чудеса» становятся нам знакомы, мы как правило перестаем считать их чудесами и начинаем рассматривать как обыденные явления.

Я не хочу сказать, что когда повторяющиеся части переживаний, сопутствующих осознаваемым сновидениям, становятся нам знакомы, они непременно делаются скучными или обыденными. Опираясь на собственный опыт работы с осознанностью, я не считаю, что так должно быть всегда. Есть еще одна человеческая способность, которая часть реализуется в осознаваемом состоянии, а именно то, что во время осознаваемого сна многие переживания всякий раз сохраняют почти волшебную свежесть и яркость. Дзэнский учитель Сюнрё Судзуки говорит об этом качестве ума — способности вечно сохранять свежесть и новизну — в своей книге «Дзэнский ум — ум новичка», которая стала классическим произведением духовной литературы. По словам Судзуки, ум новичка и есть эта необычная способность каждый миг видеть мир заново, сколько бы раз мы уже ни видели его раньше. Какого бы конкретного человека, место или вещь мы ни видели в этот миг, ум обладает способностью увидеть его заново, никогда не пресыщаясь увиденным. Это и есть его понимание благодати: видеть все умом новичка. «Уму новичка открыто много способностей, знатока — мало» [35, с. 17].

О состоянии осознаваемости действительно можно говорить как о состоянии душевной и эмоциональной благодати. Думаю, оно может научить многих из нас, что это такое — переживать состояние «ума новичка», о котором повествует Судзуки. В осознаваемом состоянии я часто ощущал свежесть, первозданную яркость и дивную красоту образов, звуков, переживаний и энергетических потоков. Осознаваемость позволяет сновидцу наслаждаться чудесами, которые всегда его окружают — чудесами необычайного и чудесами обыденного. Осознаваемость предлагает путь мистического воссоединения необычайного с обыденным.

Через неделю после сна «Саттер Бьютс: новая перспектива» у меня случилось еще одно странное, загадочное осознаваемое сновидение.


ПРИБЛИЖАЯСЬ К ПРИСУТСТВИЮ БОГА

9 августа 1982 года


Какое-то время я находился во сне и вдруг осознал это. Вижу огромную, всеобъемлющую вспышку света, которая освещает все поле моего зрения, словно зигзаг молнии темное ночное небо. Чувствую, как все мое сознание стремительно воспаряет к знакомому ощущению — предвестнику осознаваемого сна. Внезапно ум мой проясняется. Я стою в комнате современного типового дома. Комната совершенно пуста, ее голые стены выкрашены в белый цвет. Обращаю особое внимание на потолок, покрытый специальным звукоизоляционным материалом — ноздреватым белым составом, который часто применяют в современных зданиях.

У меня возникает странное призрачное чувство: я понимаю, что нахожусь в этой комнате, чтобы лицом к лицу встретиться с Богом. Ощущаю сильное присутствие Бога где-то в левой части комнаты, за пределом моего поля зрения. Начинаю медленно поворачивать голову влево, чтобы обозреть невидимую часть комнаты. В это время во мне нарастает колоссальный страх и я вспоминаю: кто-то говорил мне, что Бог предупредил Моисея, чтобы тот не смотрел Ему прямо в лицо, ибо любого человека, который взглянет Богу прямо в лицо, ждет неминуемая смерть. Продолжаю медленно поворачивать голову влево, крохотными порциями и с усилием: очень уж велики страх и внутреннее сопротивление. Наконец самым уголком левого глаза смутно вижу большой темный силуэт. У него очертания очень крупного мужчины, облаченного в длинное черное одеяние. Голову скрывает просторный капюшон, на массивные, очень широкие плечи наброшен черный плащ. Могу разглядеть лишь силуэт верхней части тела, причем только левую часть головы и торса, поскольку темный великан обращен лицом ко мне. Фигура его окутана тьмой, я не могу различить в ней никаких черт. Тем не менее, чувствую, как от нее исходит огромная, ошеломляющая мощь и думаю, надолго ли у меня хватит сил, чтобы смотреть на нее.

На мгновение отворачиваюсь, чтобы дать душе краткую передышку, потом снова медленно поворачиваю голову влево. Пока я медленно и постепенно поворачиваю голову обратно, во мне опять нарастают внутренний страх и сопротивление. Снова вижу все ту же темную призрачную мужскую фигуру, неподвижную и безликую, как и прежде излучающую колоссальную силу. Снова отворачиваюсь, и сон медленно тускнеет.


Это сновидение потрясло меня своей откровенностью. После того, как оно закончилось, я выпал в обычный сон, а потом посреди ночи проснулся в приподнятом настроении, отчетливо помня все, что мне привиделось. Еще до начала эксперимента я, на основе прочитанного в книгах Скотта Спэрроу и Патриции Гарфилд, пришел к убеждению, что главная цель развития осознаваемого сна — достижение единства со Светом или с Богом. И этого личного убеждения я неуклонно придерживался. Буквальность и простота последнего сновидения отражала накопленную силу этого недавно сформировавшегося убеждения. Огромная, всеобъемлющая вспышка света, возникшая с наступлением осознаваемости, была поразительным и очень ярким зрелищем. В этом сне я снова увидел Свет! И этот Свет самим своим присутствием мгновенно возвышал и преображал.

Благодаря этому сну один из неотвязных, мучительных вопросов, порожденных экспериментом, наконец-то обрел четкую формулировку: «Не было ли это сновидение наглядным примером раздувания эго?»29 Я долго бился над этим вопросом и в конце концов ответил: «Не знаю». Позднее я стал понимать, что это был вопрос, на который человек не может ответить сам. Сознательное «я» не может служить самому себе полицейским. Спросить его не стало ли оно излишне раздутым, значит спровоцировать ответ «нет». Разумеется, любое раздутое эго будет отрицать, собственную раздутость. И хотя я скорее всего не мог ответить на этот вопрос самостоятельно, моей обязанностью было его задать.


29 Я бы определил раздувание эго как состояние, в котором человека распирает чувство собственной значимости и обманчивое ощущение величия, которые окружающим кажутся чрезмерными и даже оскорбительными.


Возможно, — в конце концов решил я — моя обязанность — постоянно, через какой-то регулярный промежуток времени, задавать этот вопрос, в расчете, что вселенная ответит на него за меня. Если я хочу разрешить этот вопрос, то надежный отклик придет, скорее всего, из каких-то посторонних источников. И отклик действительно пришел, когда я стал искать его в нужных местах, — пришел от коллег и друзей, от моего личного психотерапевта, пришел в виде тонких намеков и замечаний пациентов, учеников и случайных знакомых. Постепенно я обнаружил, что временами действительно страдаю раздуванием эго.

Преодолевая свое поначалу предвзятое отношение к этому вопросу, я постепенно стал понимать, что в действительности раздутое эго — не такая уж плохая вещь. Иногда оно может быть вполне обычной и нормальной реакцией — например, для человека, в чьей жизни произошло какое-то новое, удивительное событие. Как часто мы наблюдаем родителей, которые чуть не лопаются от важности, демонстрируя друзьям и близким свое новорожденное чадо. Это особенно заметно, когда дело касается первенцев. Восторженные папа и мама не могут скрыть гордости и прочих переполняющих их эмоций, осваиваясь с непривычными для себя ролями и пытаясь представить себе все то новое, что ребенок внесет в их жизнь. В какой-то момент я стал подумывать, что в подобных эмоциональных реакциях должна быть заключена какая-то мудрость и цель — уж больно они универсальны. Я стал понимать, что раздувание эго — первая ступень стремительного расширения сознания, которое приходит на помощь человеку, только что пережившему важную перемену или большое достижение.

Первую стадию реакции, раздувание, можно сравнить со скоростным строительством наружной оболочки гигантского небоскреба. Сначала конструкция являет собой лишь пустую внешнюю оболочку будущего здания. Пусть пока еще грубая, незаконченная и неотделанная, она все же дает ясное представление о будущих возможностях сооружения. В один прекрасный день эта наружная оболочка, достигнув завершения, сможет выполнять множество полезных функций. Как пустая оболочка небоскреба взывает о завершении, так и первоначально раздутое эго должно пройти через все стадии роста, чтобы в итоге осуществился благой для человека результат. Размышляя об эксперименте с осознаваемым сном как о своем главном рабочем материале, я постепенно сумел создать рабочую модель, которая наметила четыре четких стадии преобразования раздутого эго. Они оформились в моих мыслях как (1) внутреннее упрочнение, (2) внутреннее и внешнее облагораживание, (3) освоение и (4) внешнее общение. Мне казалось, что успешно пройдя через эти четыре стадии, уделяя каждой из них должное время, можно превратить раздутое эго в полезную для человеческой деятельности созидательную силу. Однако, без такого успешного прохождения всех стадий, то же самое раздутое эго будет оставаться вредоносной силой — непреображенной, нераспознанной и бессознательной, а потому потенциально пагубной для духовного и психологического развития человека.

Согласно этой модели, первая стадия роста — это внутреннее упрочнение раздутого эго. На ней получатель благодати стремится сохранять уравновешенность, осознавая мгновения, когда он может потерпеть в этом полную неудачу и стать игрушкой собственных страстей. Кроме того, он признает, что лишь смутно понимает то, что недавно произошло в его жизни и прежде всего ищет более полного понимания этого исходного переживания. Он должен понять, что первое, быстрое раздувание эго может быть началом переживания куда большего роста — нужно только создать внутреннее пространство для такой возможности. Поэтому он должен «позволить» такому раздуванию произойти, не пытаясь его остановить или подавить и, прежде всего, не критикуя себя за это. Напротив, он ставит себе цель просто наблюдать за ним как можно более объективно и отстраненно, прислушиваясь к откликам наиболее близких людей. На этой стадии человек должен руководствоваться намерением упорно сопротивляться внутреннему натиску эйфории, чрезмерной гордости или стремления к величию, которые проистекают от первого взрыва чувств.

Одним из практических методов, способствующих наступлению такого прочного состояния является решимость сообщать какому-либо доверенному лицу о любых грандиозных фантазиях и чувствах, которые могут возникнуть. Таким образом человек ставит себе цель, с одной стороны, не опьянеть от раздувания эго, а с другой — не слишком его бояться. Так, постепенно, он сможет освоиться с новым стремительным ростом, ощутить прочность своего нового положения и расширить свою осознаваемость, чтобы в конце концов перейти на следующую стадию развития, где он уже по-другому реагирует на «великое событие». Если вернуться к метафоре небоскреба, то эта первая стадия может соответствовать правильной установке в здании систем отопления, вентиляции, водоснабжения и канализации — благодаря им здание приобретает функциональность, и управляемость и более конкретную практическую способность удовлетворять нужды людей.

Вторая стадия в этом процесс роста — внутреннее и внешнее облагораживание. В какой-то миг человек, с которым происходит подлинное преображение, начинает испытывать, что переживание, первоначально вызвавшее раздувание эго, начинает его возвышать. Я пришел к убеждению, что такое внутреннее облагораживание — являет собой насущную потребность, общую для всех людей: чтобы с энергией и энтузиазмом продолжать путешествие, каждому необходимо почувствовать душевный подъем и преображение, вызванные важнейшими в жизни событиями. Жизненный кризис, не нашедший разрешения через преображение, затаивается в душе, превращаясь в мощную вредоносную силу, в глубокое сожаление, в причину депрессии, зачастую с течением времени не ослабевая, а становясь все сильнее. Если воспользоваться метафорой небоскреба, процесс облагораживания похож на окраску здания, организацию окружающего ландшафта и подбор красивой мебели.

Третью стадию процесса развития эго я решил назвать освоением. В процессе многократных размышлений, созерцаний и обсуждения своих переживаний с близкими друзьями, доверенными лицами и коллегами человек в конце концов осваивается с новым, главным событием своей жизни. По мере роста он перестает ощущать переполняющую его потребность «поделиться с миром» своим переживанием и в то же время может спокойно и откровенно обсуждать его, когда этому благоприятствуют время и обстоятельства. Ощущаемый поначалу «миссионерский зуд» начинает ослабевать, и в Этом переходном периоде человек относится к своему переживанию гораздо спокойнее. В нашем примере с небоскребом освоение — это стадия, на которой люди видят здание достаточно часто, чтобы освоиться с его обликом на фоне города, и понимают вклад, который оно внесет в городской пейзаж.

И, наконец, четвертая стадия в этом процессе преображения включает в себя внешнее общение. Человек может ощущать некоторое желание и потребность поделиться пережитым с обществом в целом, с более широкой группой людей, нежели его ближайшее окружение. Однако такая потребность в общении в корне отличается от более раннего стремления «поведать всему миру», которое часто бывает отмечено лихорадочным возбуждением и стремлением всех обратить в свою веру. На четвертой стадии желание общаться бывает гораздо более миролюбивым, свободным от привязанности эго, от тревог по поводу результата, от забот по поводу того, что скажут люди. Такое стремление поделиться с другими могут активно поддерживать друзья и коллеги, давая понять, что видят смысл в таком расширении аудитории. Я уверен, что не каждое чудесное событие должно достичь этой четвертой стадии разрешения, на которой используется более широкой общение. Решение здесь может принять только сам человек, взвесив все конкретные факторы, имеющие отношение к делу. На четвертой стадии небоскреб становится более широко принятым ориентиром, признанным за пределами города, источником гордости горожан или нации в целом, а может быть, даже символом, который несет в себе некий особый смысл для всей страны.

По мере того как я долго размышлял о раздувании эго и его полезных и вредных последствиях, эти четыре стадии постепенно стали Казаться мне внутренними ступенями, которые я, упорно стремясь к собственному духовному преображению, начал различать в себе самом. Раздувание эго стало тем обоюдоострым мечом, который явился результатом моего эксперимента с осознаваемым сновидением. Он мог разить в любом направлении — благом или пагубном, созидательном или разрушительном. Теперь я скорее усматривал в таком раздувании эго нечто вроде побега, вырастающего из древесного ствола. В какой-то момент эксперимента я сделал выбор: увидеть, принять и понять этот побег как еще одно конкретное ускорение роста, как отпрыск душевной и психической энергии. На каком-то этапе пути я стал понимать, что и на нем в итоге может созреть плод. И здесь одной из самых сложных моих задач стала необходимость отойти от первоначального предвзятого отношения и чистосердечно посвятив себя наблюдению, ожиданию и вере, просто-напросто позволить событиям разворачиваться своим чередом. Теперь я убедился, что все мои чувства, мысли и эмоции, все внутренние порывы энергии способствовали некоему вкладу в развитие гораздо более глубокой личности, чем можно было себе представить в начале эксперимента.

Суждено нам пережить раздувание эго или нет — вопрос не в этом. Как реагировать на раздувание своего эго, если оно произойдет — вот в чем вопрос. Ибо, как писал Рильке молодому поэту, мы должны сами родить свои образы, должны родить их, что бы ни происходило в нашем психологическом развитии в качестве побочного процесса. Быть человеком — значит любить, созидать и давать рождение в реальном мире, и отважно сражаться, если понадобится, с пагубными побочными явлениями, которые могут стать следствием нашего выбора жить полной жизнью.

Убеждения человека обладают большой созидательной силой, влияющей на то, что он в итоге увидит во сне, а, быть может, и в жизни. Что касается осознаваемого сновидения, с начала эксперимента самым моим отрадным убеждением было то, что оно являет собой путь к Свету. Если же взять Бога, то одним из самых моих застарелых пагубных убеждений было, очевидно то, что стоит человеку взглянуть Богу прямо в лицо, как его постигнет неминуемая смерть. Осознаваемое сновидение «Приближаясь к присутствию Бога» каким-то образом напоминало мне об этом застарелом убеждении и в то же время проверяло его правильность. Позже я вспомнил, что источником этого убеждения явилось страстная реплика кого-то из семинарских учителей, услышанное много лет назад на лекции по религии. До сих пор помню, как я, в ту пору впечатлительный пятнадцатилетний семинарист, встревожился, услышав выразительный комментарий того священника по поводу отрывка из Ветхого Завета, в котором Бог произносит грозное предостережение, адресованное Моисею30. Соответственно, частью моего эксперимента с осознаваемым сном стало извлечение на свет Божий и повторное исследование этого старого убеждения. Я стал думать, что лицезрение Бога может быть как-то связана с лицезрением Света в состоянии осознаваемого сна. Лицезрение Света во всей его ошеломляющей мощи было несказанно ближе к лицезрению Бога, нежели все, что мне до сих пор довелось пережить. Благодаря этому сну я также вспомнил еще одно классическое учение Нового Завета: «Бог есть Свет»31.


30 «Лица моего не можно тебе увидеть, ибо человек не может увидеть меня и остаться в живых». [Исход 33:20]

31 Первое Послание Иоанна 1:5.


Из всех представлений о Боге и его образов, дошедших до нас через века, один из наиболее часто встречающихся и глубоко укоренившихся в душе западной цивилизации — это образ «Света» или «Белого Света». Те, кто утверждает, что видели этот свет, часто называют его «ослепительным», «потрясающим», «ошеломляющим». Список восторженных эпитетов можно продолжать до бесконечности.

В какой-то момент мне стало ясно, что убеждение, будто человек умрет если взглянет Богу прямо в лицо, имеет в виду не физиологическую смерть, а скорее психологическую Эта «смерть» и следующее за ней новое рождение есть метафоры преображения сознания, которое наступает как результат мощного внутреннего переживания. И здесь для меня возник еще один настойчивый вопрос: может ли такая смерть проявляться и на физическом уровне? Умрет ли мое тело, если умрет старое сознание? С тех пор, как эксперимент достиг пика, у меня в разное время бывали страхи, что мне суждена скорая смерть. Обычно эти страхи бывали смутными и неоформленными — просто постоянное мучительное беспокойство, неотступное и необъяснимое. Иногда же меня посещали конкретные фантазии, рисовавшие смерть а авиационной или автомобильной катастрофе. Порой мне в голову приходила мысль: может быть, я зашел слишком далеко и теперь мне грозит кара за похищение священного огня. Все эти мысли и тревоги жили во мне и, как я теперь понимаю, образовали некий сплав, будто я был гигантским тиглем, под которым бушевало пламя. Такая напряженность особенно ощущалась на протяжении двух первых лет эксперимента. Казалось, сильный внутренний жар плавит множество моих старых убеждений, страхов, представлений, приобретенных за первые сорок лет жизни. Теперь я понимаю, что это плавление и было сущностью смерти, о которой идет речь в сновидении «Приближаясь к присутствию Бога». В действительности внутреннее «умирание» поистине происходило, исподволь подготавливая меня к новому сознанию, к новому способу бытия в мире. Тогда я знал все это теоретически, в общих чертах, благодаря множеству прочитанных книг на тему личного преображения. Но несмотря на это, временами страх, смятение и внутренняя тревога становились очень сильны. Временами я обнаруживал, что по-прежнему слепо цепляюсь за первое попавшееся убеждение, лишь бы продолжать эксперимент и сохранить веру в существование цикла «смерть-воскресение». Я верил: где-то впереди меня ожидает переживание нового рождения. Я уже напоминал себе пленника, вовлеченного в изменчивый круговорот периодов уверенности и сомнений, зоркости и слепоты, которые, непрерывно чередуясь, следуют друг за другом. Порой я испытывал глубокую тоску по незыблемому внутреннему покою. Порой же знал, что уже нашел его или, вернее, он нашел меня.

Поэтому мое старое убеждение должно было в конце концов смениться новым: если человеку неизбежно суждено умереть, значит, ему неизбежно суждено снова жить, причем на более высоком уровне сознания. Образ этого более высокого уровня явился мне во сне «Стычка с антилопой гну» (8 июня 1983 года), который я излагал и разбирал в первой главе. В этом сне я карабкался по отвесным скалам, пока не достиг более возвышенной равнины, или плато, где развернулось основное действие. Там я встретил новые опасности и проблемы лицом к лицу, а также нашел в себе осознаваемость, необходимую для их преображения.

Сон «Приближаясь к присутствию Бога» помог мне очень ясно осознать отдельные «порции» — ряд последовательных шагов для преодоления страха. Возвращаясь в памяти к этому сну, я отчетливо помню, как очень медленно, осторожно и размеренно, косясь краешком левого глаза, поворачивал голову влево. Шаг за шагом, дюйм за дюймом, я приближал поле своего зрения к присутствию Бога. Этот процесс напомнил мне некоторые основные упражнения на осознаваемость в гештальт-терапии, которые я часто использую на групповых психотерапевтических сеансах: пациенту предлагается очень тщательно прочувствовать каждую часть своего сюжета. В таких упражнениях человека, который работает над собой, поощряют почувствовать страх, почувствовать сопротивление, почувствовать каждый последовательный шаг на пути к преображению. На этом пути каждый шаг бывает важным и ценным. Даже то, что я отворачивался, — а это во сне произошло дважды — не обязательно означало поражение или неудачу. Это тоже была часть «порционного» процесса, который можно использовать в любой ситуации, где необходима встреча лицом к лицу. После этого сна я стал питать больше уважения к «маленьким шажкам», которые мы можем ежедневно делать в сторону цели или намерения. Каждый такой шажок, если сделать его с полной осознаваемостью, каким-то образом превращается в огромный шаг. Именно осознаваемость наших шагов, а не их ширина определяет их истинное качество. Преображение происходит благодаря человеческой мысли, пережитой с полной осознаваемостью. Развитие и радость — дети «порционного» видения.

В контексте данного сна мне показалось уместным задать главный вопрос: «Кто такой Бог?» или «Что такое Бог?» Громадный человеческий силуэт, темный и призрачный, в черном одеянии, с наброшенным на плечи длинным плащом — вот образ, представший передо мной в осознаваемом сновидении. Я так и не разглядел всей фигуры целиком — мне удалось увидеть только около ее четверти, левую верхнюю часть. Возможно ли, — недоумевал я, — чтобы у Бога тоже была темная сторона? В сновидении сначала возникла ослепительная вспышка света, а за ней — эта таинственная и даже несколько зловещая фигура. В процессе личного развития я уже вполне освоился с мыслью, что Бог — это Все, сплав света и тьмы. И еще я уверен, что у Бога есть темная сторона, «хтонический дух», как выражаются сегодня многие авторы, последователи Юнга. Тем не менее, чем больше я всматриваюсь в этот сон, тем больше в итоге чувствую, что не могу выразить его образ словами. Я прихожу к мысли, что самое лучшее — это рассказать о нем другим, как следует запомнить самому и не особенно стараться анализировать.

Я убежден, что самые серьезные провидцы нуждаются в здравом противовесе тем бесчисленным томам произведений рациональной теологии, которые написаны о Боге. И в этом отношении один из любимых моих героев — Фома Аквинский (1225?-1274). Многие считают его величайшим из всех мыслителей, вышедших из лона католической церкви. Многочисленные труды этого средневекового автора называют высочайшей отметкой, которую достигли философия и рациональная теология в эпоху Средневековья. Есть одна любопытная история про Фому, которого еще при жизни некоторые современники считали мистиком. Если верить этой истории, месяца за три до смерти Фома испытал очень сильное переживание. По свидетельству очевидца, монаха по имени Доминик из Касерты, он наблюдал Фому в состоянии экстаза, когда тот молился в одиночестве в маленькой монастырской часовне. Доминик утверждал, будто видел, как Фома, впав в транс, вознесся в воздух, и слышал голос, исходивший из надалтарного образа распятого Христа. Этот голос произнес: «Bene scripsisti de me, Thoma. Quam ergo mercedem acci pies?» На что пребывавший в трансе Фома ответил: «Nil, nisi te, Domine»32.


32 «Ты хорошо написал обо мне, Фома. Что ты примешь в награду?» «Ничего, кроме тебя самого, Господи». [11, с. 123]


В умах современных людей такие истории обычно вызывают недоверие и множество сомнений, впрочем, так оно и должно быть. Я убежден, что истории о чудесах и мистических событиях не следует принимать безоговорочно — гораздо лучше подходить к ним, вооружившись здоровым скептицизмом. Тем не менее, чтобы продолжить разговор и углубить наше понимание взаимосвязи между рациональным знанием и мистическим, я хотел бы предположить, что в данном случае рассказ свидетеля об этом событии отличался точностью, опирался на факты и был записан биографами Фомы Аквинского. И что же тогда? Что нам делать с этими сведениями, если они точны?

У истории о Фоме есть продолжение. Сразу после этого события или, если хотите, этого переживания благодати, Фома стал выглядеть другим человеком — эти сведения исходят из уст нескольких людей, которые его знали. Казалось, он стал жить в ином мире, часто то впадая в транс, то выходя из него и совершенно погрузившись в состояние внутреннего созерцания. Но самой разительной переменой был его отказ продолжать работу над теоретическими трудами, несмотря на настойчивые увещевания коллег. По свидетельству биографов, после того предполагаемого мистического переживания Фома не добавил к теологическому трактату, над которым тогда работал, ни единого слова. Своему ближайшему товарищу и доверенному другу, Реджинальду из Пиперно, он сказал: «Реджинальд, сын мой, заклинаю тебя живым всемогущим Богом, обетами твоего ордена и твоей любовью ко мне: покуда я жив, не открывай никому то, что я сейчас тебе скажу. Пришел конец моим трудам. После того, что я видел и что мне открылось, все написанное мной стало казаться мне сущим сором. В остальном полагаюсь на милость Божью и надеюсь, что вслед за окончанием моих трудов скоро придет и конец жизни». [11, с. 126] Примерно через три месяца Фома умер в возрасте сорока девяти лет по дороге в Лион, где он должен был присутствовать на заседании вселенского собора.

Хотя такая сильная реакция на мистическое переживание случается не каждый раз или даже в редких случаях, я уверен, что важно задуматься об особенностях истории, произошедшей с Фомой Аквинским. Каким бы ни было содержание и эмоциональное воздействие переживания Фомы, его было достаточно, чтобы повергнуть блестящий ум мыслителя в состояние «психологической смерти» и остановить движение его плодовитого пера на полуслове. Из того, что он сам сказал, получается, что сила и внезапность этой «внутренней смерти», или преображения, каким-то образом ускорила его физическую смерть. То, что прервало труд всей его жизни, вероятно, стало для него началом или, быть может, ускорением важной психической перемены — той, которая приготовила, а, возможно, даже и побудила его к тому, чтобы оставить этот мир.

Интересно, в чем же была загадка Фомы? Насколько напряженной должна была быть его личная дилемма, чтобы испытав встречу с откровением, он сразу прервал свою блестящую карьеру писателя и религиозного теоретика? Ведь ко времени этого мистического события он непрерывно писал и преподавал на протяжении уже тридцати лет. Его известность, популярность и авторитет распространились на большую часть Европы, на большинство самых крупных университетов, которые в эту эпоху достигли небывалого процветания. Кроме того, сама его личность была предметом горячих споров, а тогдашние охотники на ведьм подозревали его в ереси, что в те времена было немаловажным фактом, поскольку еретиков за их взгляды, случалось, сжигали на кострах. Заново открыв западному миру Аристотелеву философию естествознания и создав свой синтез Аристотелевой мысли и христианской традиции, Фома Аквинский находился на пороге решения гигантской интеллектуальной задачи, поставленной на более грандиозном уровне, чем это пытался сделать кто-либо из его предшественников.

Как же сам Фома воспринял свое мистическое переживание? Считал ли он его загадкой? Или же только нам не решить эту загадку: почему всеми признанный интеллектуальный лидер эпохи внезапно объявил титанический труд своей жизни «сором» и не добавил к нему ни единого слова?

Взглянув на историю Фомы Аквинского сквозь призму моих переживаний осознаваемого сновидения, мы, наверное, могли бы сделать однозначный вывод: хотя бы отчасти его проблема заключалась в том, что большая часть его откровений осталась неизреченной. Мы не знаем, открыл ли он их до конца даже ближайшему соратнику Реджинальду. Быть может, Фома вел внутреннюю борьбу с самим собой, не в силах объединить в себе противоречия между интеллектуальным, рациональным знанием и знанием непосредственным, мистическим, стоящим выше разума? Быть может, он чувствовал, что совершенно не находит слов, как это часто бывало со мной после некоторых осознаваемых сновидений? Я считаю, что эти вопросы стоит поставить, даже если мы не можем на них ответить. Кроме всего прочего, получается, что Фома Аквинский жил в обществе, прямом предтече нашей рационалистической культуры, где он мог найти очень мало поддержки в деле объединения двух очень разных способов познания — рационального знания со сверхрациональным. Сегодня, когда со дня его смерти минуло больше семисот лет, можно с уверенностью сказать, что наше общество не очень далеко ушло вперед по пути преодоления этого конкретного психологического разрыва. Исходя из этого, я пришел к выводу, что мой эксперимент с осознаваемым сновидением определенно имеет общественную и культурную значимость. Как обществу и как культуре нам все еще предстоит узаконить способность человека к мистическому переживанию. Нам все еще предстоит признать, причем гораздо шире, чем мы это сделали до сих пор, что обыкновенным людям действительно доступны такие переживания, что, приходя к нам, они порой потрясают нас до самого основания. И в первую очередь нам необходимы средства, помогающие полностью включить эти переживания — когда они случаются — в свою жизнь. А, главное, — я в этом уверен — получатели благодати должны делиться своими переживаниями. Пусть суть таких переживаний невозможно передать, тем не менее, можно передать хоть что-то о них.

А теперь давайте вернемся к моему сну «Приближаясь к присутствию Бога» и снова зададим главный вопрос: «Что такое Бог?» Самым сжатым определением, которое дал Богу Фома Аквинский было такое: «Quid Deus sit, nescimus». В переводе это значит: «Чем может быть Бог, нам неведомо». Я всегда ценил в этой фразе тонкое смирение: ведь Фома написал не «Что есть Бог, нам не ведомо», а «Чем может быть Бог, нам не ведомо». Это сослагательное наклонение может быть и в латыни, и в английском языке несет в себе чувство неуверенности, неопределенности и открытости. Сам вопрос, — подразумевает Фома, — окутан неопределенностью. Эта непредвзятость, это ощущение тайны, ощущение потенциального открытия посреди вечных поисков и есть тот дух, который — я это почувствовал — окружал темный, смутный, призрачный силуэт, явившийся мне в осознаваемом сновидении. Сам ход моего эксперимента с осознаваемыми сновидениями, наверное, неизбежно приблизил меня к Присутствию только для того, чтобы в темном образе я обнаружил явное напоминание об изречении Фомы Аквинского, которое я впервые услышал много лет назад и которое всегда оставалось одним из самых заветных моих убеждений. Даже сейчас, когда я пишу эти строки, в голову мне приходит мысль: если я хочу быть до конца честным, нужно сохранять открытость по отношению к любому новому событию, которое завтра может бросить резкий вызов этому заветному убеждению. Мы не знаем, куда нас может привести исследование сознания. Продолжая эксперимент, я имею только один надежный выбор: сохраняя открытость и терпение, странствовать по неведомому миру сновидений в поисках его новых измерений, когда бы и как бы они ни открылись.

Как сказал поэт Рильке, мы должны сами родить свои образы. Они — субстанция наших сновидений. Они — материал жизни и смерти. По сути, это они позволяют нам разговаривать между собой о вещах, которые уносят нас далеко за пределы любых слов, за пределы всех доступных в наше время рациональных толкований. По сути, именно благодаря нашим образам мы можем говорить обо всем том, что имеет для нас самый глубокий смысл.