Глава 3. Демократический плацдарм.

Европа является естественным союзником Америки. Она разделяет те же самые ценности; разделяет главным образом те же самые религиозные взгляды; проводит ту же самую демократическую политику и является исторической родиной большинства американцев. Прокладывая путь к интеграции государств-наций в коллективный надгосударственный экономический и в конечном счете политический союз, Европа указывает также направление к образованию более крупных форм постнациональной организации, выходящей за узкие представления и деструктивные эмоции, характерные для эпохи национализма. Это уже самый многосторонне организованный регион мира (см. схему на стр. 75). Достижение успеха в области политического объединения этого региона может привести к созданию единой структуры, объединяющей 400 млн. человек, которые будут жить в условиях демократии и иметь уровень жизни, сравнимый с тем, который существует в Соединенных Штатах. Такая Европа неизбежно станет мировой державой.

Европа также служит трамплином для дальнейшего продвижения демократии в глубь Евразии. Расширение Европы на восток может закрепить демократическую победу 90-х годов. На политическом и экономическом уровне расширение соответствует тем по своему существу цивилизаторским целям Европы, именовавшейся Европой Петра, которые определялись древним и общим религиозным наследием, оставленным Европе западной ветвью христианства. Такая Европа некогда существовала, задолго до эпохи национализма и даже задолго до последнего раздела Европы на две части, в одной из которых господствовало американское влияние, в другой - советское. Такая большая Европа смогла бы обладать магнетической привлекательностью для государств, расположенных даже далеко на востоке, устанавливая систему связей с Украиной, Белоруссией и Россией, вовлекая их во все более крепнущий процесс сотрудничества с одновременным внедрением в сознание общих демократических принципов. В итоге такая Европа могла бы стать одной из важнейших опор поддерживаемой Америкой крупной евразийской структуры по обеспечению безопасности и сотрудничества.

Европейские организации.

Однако прежде всего Европа является важнейшим геополитическим плацдармом Америки на Европейском континенте. Геостратегическая заинтересованность Америки в Европе огромна. В отличие от связей Америки с Японией, Атлантический альянс укрепляет американское политическое влияние и военную мощь на Евразийском континенте. На этой стадии американо-европейских отношений, когда союзные европейские государства все еще в значительной степени зависят от обеспечиваемой американцами безопасности, любое расширение пределов Европы автоматически становится также расширением границ прямого американского влияния. И наоборот, без тесных трансатлантических связей главенство Америки в Евразии сразу исчезнет. Контроль США над Атлантическим океаном и возможности распространять влияние и силу в глубь Евразии могут быть значительно ограничены.

Проблема, однако, заключается в том, что истинной европейской "Европы" как таковой не существует. Это образ, концепция и цель, но еще не реальность. Западная Европа уже является общим рынком, но она еще далека от того, чтобы стать единым политическим образованием. Политическая Европа еще не появилась. Кризис в Боснии стал неприятным доказательством - если доказательства все еще требуются - продолжающегося отсутствия Европы как единого организма. Горький факт заключается в том, что Западная Европа, а также все больше и больше и Центральная Европа остаются в значительной степени американским протекторатом, при этом союзные государства напоминают древних вассалов и подчиненных. Такое положение не является нормальным как для Америки, так и для европейских государств.

Положение дел ухудшается за счет снижения внутренней жизнеспособности Европы. И легитимность существующей социоэкономической системы, и даже внешне проявляемое чувство европейской идентичности оказываются уязвимыми. В ряде европейских стран можно обнаружить кризис доверия и утрату созидательного импульса, а также существование внутренних перспектив, которые являются как изоляционистскими, так и эскапистскими, уводящими от решения крупных мировых проблем. Не ясно, хочет ли даже большинство европейцев видеть Европу крупной державой и готовы ли они сделать все необходимое, чтобы она такой стала. Даже остаточный европейский антиамериканизм, в настоящее время очень слабый, является удивительно циничным: европейцы сетуют по поводу американской "гегемонии", но в то же время чувствуют себя комфортно под ее защитой.

Три основных момента явились когда-то политическим толчком к объединению Европы, а именно: память о двух разрушительных мировых войнах, желание экономического оздоровления и отсутствие чувства безопасности, порожденное советской угрозой. К середине 90-х годов, однако, эти моменты исчезли. Экономическое оздоровление в целом было достигнуто; скорее проблема, с которой все в большей степени сталкивается Европа, заключается в существовании чрезмерно обременительной системы социального обеспечения, которая подрывает ее экономическую жизнеспособность, в то время как неистовое сопротивление любой реформе со стороны особых заинтересованных кругов отвлекает европейское политическое внимание на внутренние проблемы. Советская угроза исчезла, тем не менее желание некоторых европейцев освободиться от американской опеки не воплотилось в непреодолимый импульс к объединению континента.

Дело объединения Европы все в большей мере поддерживается бюрократической энергией, порождаемой большим организационным аппаратом, созданным Европейским сообществом и его преемником - Европейским Союзом. Идея объединения все еще пользуется значительной народной поддержкой, но ее популярность падает; в этой идее отсутствуют энтузиазм и понимание важности цели. Вообще, современная Западная Европа производит впечатление попавшей в затруднительное положение, не имеющей цели, хотя и благополучной, но неспокойной в социальном плане группы обществ, не принимающих участия в реализации каких-либо более крупных идей. Европейское объединение все больше представляет собой процесс, а не цель.

И все же политические элиты двух ведущих европейских стран - Франции и Германии - остаются в основном преданными делу создания и определения такой Европы, которая может стать действительно Европой. Таким образом, именно они являются главными архитекторами Европы. Работая вместе, они смогут создать Европу, достойную ее прошлого и ее потенциала. Однако у каждой стороны существуют свои собственные, в чем-то отличные от других представления и планы, и ни одна из сторон не является настолько сильной, чтобы добиться своего.

Это положение предоставляет Соединенным Штатам особую возможность для решительного вмешательства. Оно делает необходимым американское участие в деле объединения Европы, поскольку в противном случае процесс объединения может приостановиться и постепенно даже пойти вспять. Однако любое эффективное американское участие в строительстве Европы должно определяться четкими представлениями со стороны Америки относительно того, какая Европа для нее предпочтительнее и какую она готова поддерживать - Европу в качестве равного партнера или младшего союзника, а также определиться относительно возможных размеров как Европейского Союза, так и НАТО. Это также потребует осторожного регулирования деятельности этих двух основных архитекторов Европы.

Величие и искупление.

Франция стремится вновь олицетворять собой Европу; Германия надеется на искупление с помощью Европы. Эти различные мотивировки играют важную роль в объяснении и определении сущности альтернативных проектов Франции и Германии для Европы.

Для Франции Европа является способом вернуть былое величие. Еще до начала второй мировой войны серьезные французские исследователи международных отношений были обеспокоены постепенным снижением центральной роли Европы в мировых делах. За несколько десятилетий холодной войны эта обеспокоенность превратилась в недовольство "англосаксонским" господством над Западом, не говоря уже о презрении к связанной с этим "американизации" западной культуры. Создание подлинной Европы, по словам Шарля де Голля, "от Атлантики до Урала" должно было исправить это прискорбное положение вещей. И поскольку во главе такой Европы стоял бы Париж, это в то же время вернуло бы Франции величие, которое, с точки зрения французов, по-прежнему является особым предназначением их нации.

Для Германии приверженность Европе является основой национального искупления, в то время как тесная связь с Америкой необходима для ее безопасности. Следовательно, вариант более независимой от Америки Европы не может быть осуществлен. Германия придерживается формулы: "искупление + безопасность = Европа + Америка". Этой формулой определяются позиция и политика Германии; при этом Германия одновременно становится истинно добропорядочным гражданином Европы и основным европейским сторонником Америки.

В своей горячей приверженности единой Европе Германия видит историческое очищение, возрождение морального и политического доверия к себе. Искупая свои грехи с помощью Европы, Германия восстанавливает свое величие, беря на себя миссию, которая не вызовет в Европе непроизвольного возмущения и страха. Если немцы будут стремиться к осуществлению национальных интересов Германии, они рискуют отдалиться от остальных европейцев; если немцы будут добиваться осуществления общеевропейских интересов, они заслужат поддержку и уважение Европы.

Франция была верным, преданным и решительным союзником в отношении ключевых вопросов холодной войны. В решающие моменты она стояла плечом к плечу с Америкой. И во время двух блокад Берлина, и во время кубинского ракетного кризиса* не было никаких сомнений в непоколебимости Франции. Но поддержка, оказываемая Францией НАТО, в некоторой степени умерялась из-за желания Франции одновременно утвердить свою политическую самобытность и сохранить для себя существенную свободу действий, особенно в вопросах, относящихся к положению Франции в мире или к будущему Европы.


* В советской литературе это событие известно под названием карибского кризиса. - Прим. ред.


Есть элемент навязчивого заблуждения в том, что французская политическая элита все еще считает Францию мировой державой. Когда премьер-министр Ален Жюпе, вторя своим предшественникам, заявил в мае 1995 года в Национальном собрании, что "Франция может и должна доказать свое призвание быть мировой державой", собравшиеся в невольном порыве разразились аплодисментами. Настойчивость Франции в отношении развития собственных средств ядерного устрашения в значительной степени мотивировалась точкой зрения, что таким образом Франция сможет расширить свободу действий и в то же время получить возможность влиять на жизненно важные решения Америки по вопросам безопасности западного альянса в целом. Франция стремилась повысить свой ядерный статус не в отношении Советского Союза, потому что французские средства ядерного устрашения оказывали в лучшем случае лишь незначительное влияние на советский военный потенциал. Вместо этого Париж считал, что свое собственное ядерное оружие позволит Франции сыграть роль в процессах принятия весьма опасных решений на высшем уровне во время холодной войны.

По мнению французов, обладание ядерным оружием укрепило претензии Франции на статус мировой державы и на то, чтобы к ее голосу прислушивались во всем мире. Оно ощутимо усилило позицию Франции в качестве одного из пяти членов Совета Безопасности ООН, обладающих правом вето и являющихся ядерными державами. В представлении Франции британские средства ядерного устрашения были просто продолжением американских, особенно если учесть приверженность Великобритании к особым отношениям и ее отстраненность от усилий по созданию независимой Европы. (То, что ядерная программа Франции получила значительную тайную помощь США, не влечет за собой, как полагают французы, никаких последствий для стратегических расчетов Франции.) Французские средства ядерного устрашения также укрепили в представлении французов положение Франции как ведущей континентальной державы, единственного подлинно европейского государства, обладающего такими средствами.

Честолюбивые замыслы Франции на мировой арене также проявились в ее решительных усилиях продолжать играть особую роль в области безопасности в большинстве франкоязычных стран Африки. Несмотря на потерю после долгой борьбы Вьетнама и Алжира и отказ от обширной территории, эта миссия по поддержанию безопасности, а также сохраняющийся контроль Франции над разбросанными тихоокеанскими островами (которые стали местом проведения Францией вызвавших много споров испытаний атомного оружия) укрепили убеждение французской элиты в том, что Франция действительно продолжает играть роль в мировых делах, хотя на самом деле после распада колониальной империи она по сути является европейской державой среднего ранга.

Все вышесказанное подкрепляет и мотивирует претензии Франции на лидерство в Европе. Учитывая, что Великобритания самоустранилась и, в сущности, является придатком США, а Германия была разделенной на протяжении большей части холодной войны и еще полностью не оправилась от произошедших с ней в XX веке событий, Франция могла бы ухватиться за идею единой Европы, отождествить себя с ней и единолично использовать ее как совпадающую с представлением Франции о самой себе. Страна, которая первой изобрела идею суверенного государства-нации и возвела национализм в статус гражданской религии, тем самым совершенно естественно увидела в себе - с тем же эмоциональным пафосом, который когда-то вкладывался в понятие "la patrie" (Родина), - воплощение независимой, но единой Европы. Величие Европы во главе с Францией было бы тогда величием и самой Франции.

Это особое призвание, порожденное глубоко укоренившимся чувством исторического предназначения и подкрепленное исключительной гордостью за свою культуру, имеет большой политический смысл. Главное геополитическое пространство, на котором Франция должна была поддерживать свое влияние - или, по крайней мере, не допускать господства более сильного государства, - может быть изображено на карте в форме полукруга. Оно включает в себя Иберийский полуостров, северное побережье Западного Средиземноморья и Германию до Центрально-Восточной Европы (см. карту XI). Это не только минимальный радиус безопасности Франции, это также основная зона ее политических интересов. Только при гарантированной поддержке южных государств и Германии может эффективно выполняться задача построения единой и независимой Европы во главе с Францией. И очевидно, что в этом геополитическом пространстве труднее всего будет управляться с набирающей силу Германией.

Зоны французских и германских геополитических интересов.

Карта XI.

С точки зрения Франции, главная задача по созданию единой и независимой Европы может быть решена путем объединения Европы под руководством Франции одновременно с постепенным сокращением главенства Америки на Европейском континенте. Но если Франция хочет формировать будущее Европы, ей нужно и привлекать, и сдерживать Германию, стараясь в то же время постепенно ограничивать политическое лидерство Вашингтона в европейских делах. В результате перед Францией стоят две главные политические дилеммы двойного содержания: как сохранить участие Америки - которое Франция все еще считает необходимым - в поддержании безопасности в Европе, при этом неуклонно сокращая американское присутствие, и как сохранить франко-германское сотрудничество в качестве политико-экономического механизма объединения Европы, не допуская при этом занятия Германией лидирующей позиции в Европе.

Если бы Франция действительно была мировой державой, ей было бы несложно разрешить эти дилеммы в ходе выполнения своей главной задачи. Ни одно из других европейских государств, кроме Германии, не обладает такими амбициями и таким сознанием своего предназначения. Возможно, даже Германия согласилась бы с ведущей ролью Франции в объединенной, но независимой (от Америки) Европе, но только в том случае, если бы она чувствовала, что Франция на самом деле является мировой державой и может тем самым обеспечить для Европы безопасность, которую не может дать Германия, зато дает Америка.

Однако Германия знает реальные пределы французской мощи. Франция намного слабее Германии в экономическом плане, тогда как ее военная машина (как показала война в Персидском заливе в 1991 г.) не отличается высокой компетентностью. Она вполне годится для подавления внутренних переворотов в африканских государствах-сателлитах, но не способна ни защитить Европу, ни распространить свое влияние далеко за пределы Европы. Франция - европейская держава среднего ранга, не более и не менее. Поэтому для построения единой Европы Германия готова поддерживать самолюбие Франции, но для обеспечения подлинной безопасности в Европе Германия не хочет слепо следовать за Францией. Германия продолжает настаивать на том, что центральную роль в европейской безопасности должна играть Америка.

Эта реальность, крайне неприятная для самоуважения Франции, проявилась более четко после объединения Германии. До этого франко-германское примирение выглядело как политическое лидерство Франции с удобной опорой на динамичную экономику Германии. Такое понимание устраивало обе стороны. Оно приглушало традиционные для Европы опасения в отношении Германии, а также укрепляло и удовлетворяло иллюзии Франции, создавая впечатление, что во главе европейского строительства стоит Франция, которую поддерживает динамичная в экономическом плане Западная Германия.

Франко-германское примирение, даже несмотря на неправильное его истолкование, стало, тем не менее, положительным событием в жизни Европы, и его значение трудно переоценить. Оно обеспечило создание прочной основы для успехов, достигнутых на настоящий момент в трудном процессе объединения Европы. Таким образом, оно также полностью совпало с американскими интересами и соответствовало давнишней приверженности Америки продвижению многостороннего сотрудничества в Европе. Прекращение франко-германского сотрудничества было бы роковой неудачей для Европы и катастрофой для позиций Америки в Европе.

Молчаливая поддержка Америки позволила Франции и Германии продвигать вперед процесс объединения Европы. Воссоединение Германии, кроме того, усилило стремление Франции заключить Германию в жесткие европейские рамки. Таким образом, 6 декабря 1990 г. французский президент и немецкий канцлер объявили о своей приверженности созданию федеральной Европы, а десять дней спустя Римская межправительственная конференция по политическому союзу дала - несмотря на оговорки Великобритании - четкое указание 12 министрам иностранных дел стран Европейского сообщества подготовить проект договора о политическом союзе.

Однако объединение Германии также резко изменило характер европейской политики. Оно стало геополитическим поражением одновременно и для России, и для Франции. Объединенная Германия не только перестала быть младшим политическим партнером Франции, но и автоматически превратилась в бесспорно важнейшую державу в Западной Европе и даже в некотором отношении в мировую державу, особенно через крупные финансовые вклады в поддержку ключевых международных институтов7. Новая реальность вызвала некоторое взаимное разочарование в отношениях Франции и Германии, потому что Германия получила возможность и проявила желание формулировать и открыто воплощать свое видение будущего Европы по-прежнему в качестве партнера Франции, но больше не в качестве ее протеже.


7 Например, в процентном отношении к общему бюджету на долю Германии приходится 28,5% бюджета Европейского Союза, 22,8% бюджета НАТО, 8,93% бюджета ООН; кроме того, Германия является крупнейшим акционером Мирового банка и ЕБРР (Европейского банка реконструкции и развития).


Для Франции сокращение политического влияния вызвало несколько политических последствий. Франции нужно было каким-то образом вновь добиться большего влияния в НАТО (от участия в которой она в значительной степени воздерживалась в знак протеста против господства США), в то же время компенсируя свою относительную слабость более масштабными дипломатическими маневрами. Возвращение в НАТО могло бы позволить Франции оказывать большее влияние на Америку; имеющие место время от времени заигрывания с Москвой или Лондоном могли бы вызвать давление извне как на Америку, так и на Германию.

В результате этого, следуя скорее своей политике маневра, а не вызова, Франция вернулась в командную структуру НАТО. К 1994 году Франция снова стала фактическим активным участником процессов принятия решений в политической и военной сфере; к концу 1995 года министры иностранных дел и обороны Франции вновь стали регулярно присутствовать на заседаниях НАТО. Но небескорыстно: став полноправными членами альянса, они вновь заявили о своей решимости реформировать его структуру, чтобы добиться большего равновесия между его американским руководством и европейскими участниками. Они хотели, чтобы коллективный европейский элемент занимал более активную позицию и играл более значительную роль. Как заявил министр иностранных дел Франции Эрве де Шаретт в своей речи от 8 апреля 1996 г., "для Франции главной целью (восстановления партнерских отношений) является заслуживающее доверия и очевидное в политическом плане самоутверждение в альянсе как европейского государства".

В то же время Париж был вполне готов тактически использовать свои традиционные связи с Россией, чтобы сдерживать европейскую политику Америки и возродить, когда это будет целесообразно, давнее согласие между Францией и Великобританией, чтобы компенсировать возрастание роли Германии в Европе. Министр иностранных дел Франции сказал об этом почти открытым текстом в августе 1996 года, заявив, что, "если Франция хочет играть роль на международном уровне, ей выгодно существование сильной России и оказание ей помощи в повторном самоутверждении в качестве сильной державы", и подтолкнув российского министра иностранных дел ответить, что "из всех мировых лидеров у французских руководителей самый конструктивный подход к взаимоотношениям с Россией"8.


8 Цит. по Le Nouvel Observateur. - 1996. - Aug. 12.


Изначально вялая поддержка Францией расширения НАТО на восток - по сути едва подавляемый скептицизм по поводу его желательности - таким образом явилась в некотором смысле тактикой, имеющей целью усилить влияние Франции в отношениях с Соединенными Штатами. Именно потому, что Америка и Германия были главными сторонниками расширения НАТО, Францию устраивало действовать осмотрительно, сдержанно, высказывать озабоченность возможным влиянием этой инициативы на Россию и выступать в качестве самого чуткого европейского собеседника в отношениях с Москвой. Некоторым представителям Центральной Европы даже показалось, что Франция дала понять, что она не возражает против российской сферы влияния в Восточной Европе. Таким образом, разыгрывание российской карты не только послужило противовесом Америке и явственно показало Германии намерения Франции, но и усилило необходимость положительного рассмотрения Соединенными Штатами предложений Франции по реформированию НАТО.

В конечном счете расширение НАТО потребует единогласия среди 16 членов альянса. Париж знал, что его молчаливое согласие было не только крайне необходимо для достижения этого единогласия, но и что от Франции требовалась реальная поддержка, чтобы избежать обструкции других членов альянса. Поэтому Франция не скрывала намерения сделать свою поддержку расширения НАТО залогом конечного удовлетворения Соединенными Штатами стремления Франции изменить как баланс сил внутри альянса, так и основы его организации.

Поначалу Франция неохотно поддерживала расширение Европейского Союза на восток. В этом вопросе в основном лидировала Германия при поддержке Америки, но при меньшей степени ее участия, чем в случае расширения НАТО. В НАТО Франция была склонна утверждать, что расширение Европейского Союза послужит более подходящим прибежищем для бывших коммунистических стран, но, несмотря на это, как только Германия стала настаивать на более быстром расширении Европейского Союза и включении в него стран Центральной Европы, Франция выразила беспокойство по поводу технических формальностей и потребовала, чтобы Европейский Союз уделял такое же внимание незащищенному южному флангу - европейскому Средиземноморью. (Эти разногласия возникли еще в ноябре 1994 г. на франко-германской встрече в верхах.) Упор, который Франция делает на этом вопросе, завоевал ей поддержку южно-европейских стран - членов НАТО, таким образом максимально усиливая способность Франции к ведению переговоров. Однако в результате увеличился разрыв между геополитическими представлениями Франции и Германии о Европе, разрыв, который удалось лишь частично сократить благодаря запоздалому одобрению Францией во второй половине 1996 года вступления Польши в НАТО и Европейский Союз.

Этот разрыв был неизбежен, учитывая меняющийся исторический контекст. Еще со времени окончания второй мировой войны демократическая Германия признавала необходимость примирения Франции и Германии для создания европейского содружества в западной части разделенной Европы. Это примирение было крайне важным для исторической реабилитации Германии. Поэтому принятие лидерства Франции было справедливой ценой. В то же время из-за сохранявшейся советской угрозы по отношению к уязвимой Западной Германии преданность Америке стала важнейшим условием выживания, и это признавали даже французы. Но после развала Советского Союза подчинение Франции для создания расширенного и в большей степени объединенного Европейского сообщества не было ни необходимым, ни целесообразным. Равноправное франко-германское партнерство - при этом Германия стала теперь, в сущности, более сильным партнером - было более чем справедливой сделкой для Парижа; поэтому французам пришлось бы просто смириться с тем, что в сфере обеспечения безопасности Германия отдает предпочтение своему заокеанскому союзнику и защитнику.

После окончания холодной войны эта связь с Америкой стала для Германии еще важнее. В прошлом она защищала Германию от внешней, но непосредственной угрозы и была необходимым условием для конечного объединения страны. После развала Советского Союза и объединения Германии связь с Америкой стала "зонтиком", под прикрытием которого Германия могла более открыто утверждаться в роли лидера Центральной Европы, не создавая при этом угрозы для своих соседей. Связь с Америкой стала не просто свидетельством добропорядочного поведения, она показала соседям Германии, что тесные отношения с Германией означают также более тесные отношения с Америкой. Все это позволило Германии более открыто определять свои геополитические приоритеты.

Германия, которая прочно закрепилась в Европе и не представляла собой угрозы, оставаясь при этом в безопасности благодаря видимому американскому военному присутствию, могла теперь помогать освобожденным странам Центральной Европы влиться в структуру единой Европы. Это была бы не старая "Миттель-Европа"* времен германского империализма, а сообщество экономического возрождения с более дружественными отношениями между странами, стимулируемое капиталовложениями и торговлей Германии, при этом Германия выступала бы также в роли организатора в конечном счете формального включения новой "Миттель-Европы" в состав как Европейского Союза, так и НАТО. Поскольку союз Франции и Германии позволял Германии играть более значительную роль в регионах, ей больше не было необходимости осторожничать в самоутверждении в зоне своих особых интересов.


* Mitteleuropa - Центральная Европа (нем.). - Прим. пер.


На карте Европы зона особых интересов Германии может быть изображена в виде овала, на западе включающего в себя, конечно, Францию, а на востоке охватывающего освобожденные посткоммунистические государства Центральной и Восточной Европы - республики Балтии, Украину и Беларусь, а также частично Россию (см. карту XI). Во многих отношениях в историческом плане эта зона совпадает с территорией созидательного культурного влияния Германии, оказываемого в донационалистическую эпоху на Центральную и Восточную Европу и Прибалтийские республики городскими и сельскими немецкими колонистами, которые все были уничтожены в ходе второй мировой войны. Еще важнее тот факт, что зоны особых интересов французов (о которых говорилось выше) и немцев, если их рассматривать вместе на карте, определяют, в сущности, западные и восточные границы Европы, тогда как частичное совпадение этих зон подчеркивает несомненную геополитическую значимость связи Франции и Германии как жизненной основы Европы.

Переломным моментом в вопросе более открытого самоутверждения Германии в Центральной Европе стало урегулирование германо-польских отношений в середине 90-х годов. Несмотря на первоначальное нежелание, объединенная Германия (при подталкивании со стороны США) все-таки официально признала постоянной границу с Польшей по Одеру-Нейсе, и этот шаг ликвидировал для Польши самую важную из всех помех на пути к более тесным взаимоотношениям с Германией. Благодаря некоторым последующим взаимным жестам доброй воли и прощения эти взаимоотношения претерпели заметные изменения. Объем торговли между Германией и Польшей резко возрос (в 1995 г. Польша заменила Россию в качестве самого крупного торгового партнера Германии на Востоке); кроме того, Германия приложила больше всего усилий для организации вступления Польши в Европейский Союз и (при поддержке Соединенных Штатов) в НАТО. Можно без преувеличения сказать, что к середине 90-х годов польско-германское сотрудничество стало приобретать значение для Центральной Европы, сравнимое со значением для Западной Европы произошедшего ранее франко-германского урегулирования.

Через Польшу влияние Германии может распространиться на север - на республики Балтии - и на восток - на Украину и Беларусь. Более того, рамки германо-польского сотрудничества в некоторой степени расширились благодаря тому, что Польша несколько раз принимала участие в важных франко-германских дискуссиях по вопросу будущего Европы. Так называемый "веймарский треугольник" (названный так в честь немецкого города, где были впервые проведены трехсторонние франко-германо-польские консультации на высоком уровне, ставшие впоследствии регулярными) создал на Европейском континенте потенциально имеющую большое значение геополитическую "ось", охватывающую около 180 млн. человек, принадлежащих к трем нациям с ярко выраженным чувством национальной самобытности. С одной стороны, это еще больше укрепило ведущую роль Германии в Центральной Европе, но, с другой стороны, эта роль несколько уравновешивалась участием Франции и Польши в трехстороннем диалоге.

Очевидная приверженность Германии продвижению ключевых европейских институтов на восток помогла странам Центральной Европы, особенно менее крупным, смириться с лидерством Германии. Взяв на себя такие обязательства, Германия предприняла историческую миссию, сильно отличающуюся от некоторых довольно прочно укоренившихся западноевропейских взглядов. Согласно таким взглядам, события, происходившие восточнее Германии и Австрии, воспринимались как не имеющие отношения к настоящей Европе. Этот подход - сформулированный в начале XVIII века лордом Болингброком9, который утверждал, что политическое насилие на Востоке не имеет значения для Западной Европы, - проявился во время мюнхенского кризиса 1938 года; а также нашел трагическое отражение в отношении Великобритании и Франции к конфликту в Боснии в середине 90-х годов. Он может проявиться и в проходящих в настоящее время дискуссиях по поводу будущего Европы.


9 См. History of Europe, from the Pyrenean Peace to the Death of Louis XIV.


В противоположность этому в Германии единственным существенным дискуссионным вопросом был вопрос о том, следует ли сначала расширять НАТО или Европейский Союз. Министр обороны склонялся к первому, министр иностранных дел - ко второму, и в результате Германия стала считаться сторонницей расширенной и в большей степени объединенной Европы. Канцлер Германии говорил о том, что 2000 год должен стать годом начала расширения Европейского Союза на восток, а министр обороны Германии в числе первых отметил, что 50-я годовщина создания НАТО является подходящей символической датой для расширения альянса в этом направлении. Таким образом, германская концепция будущего Европы не совпала с представлениями главных союзников Германии: англичане высказались за расширение Европы, поскольку они видели в этом способ ослабить единство Европы; французы боялись, что расширение Европы усилит роль Германии, и поэтому предпочитали интеграцию на более узкой основе. Германия поддержала и тех и других и таким образом заняла в Центральной Европе свое особое положение.