§ 2. РАЗМЕТАЯ СЛЕДЫ

Психология преступника выдает преступника, и он оставляет на месте преступления следы. Значение следа в общей картине преступления обретается только впоследствии, и потому a priori важен каждый след. След может оказаться не играющим роли, слишком общим, слишком распространенным:

– Ну что тут?

– Еще один разлагающийся трансвестит… Похоже его пришибли молотком, как и остальных. Это нам о чем-нибудь говорит?

– Еще бы. У любого яхтсмена в Южной Флориде на яхте есть молоток. След может оказаться значимым:

– На лице покойного ожоги от сигареты. Рядом нашли окурок сигареты с гвоздикой.[23]

Даже отсутствие материальных следов на месте преступления оставляет возможность предполагать по сцене преступления наличие тех или иных следов психологических маньякальность, психопатия, фиксация на том или ином частичном объекте, бред преследования, дисфория и т. д.

Преступник, как и всякий субъект уникален. Уникален своими психическими констелляциями. Он – собрание (пред)определенных кодов, коллекция (пред)определенных идентификаций, архив (пред)определенных поведенческих паттернов, реестр (пред)определенных жизненных сценариев. Уникальность не в единственности, но во множественности. В единственности множественность.

На сцене, там, где желания связывают субъекта с другими, возникает густая аффективная завеса. Поиск свидетелей, анализ и самоанализ уникального субъекта не вызывает доверия, доверия к себе, доверия своим чувствам. Шерлоку Холмсу этот феномен хорошо известен: «самое главное – не допускать, чтобы личные качества человека влияли на ваши выводы. Клиент для меня – некоторое данное, один из компонентов проблемы. Эмоции враждебны чистому мышлению».[24] Известен этот феномен и Зигмунду Фрейду: следует избегать контрпереноса, следует избегать замутнения картины пациента своими аффектами; таково одно из главных правил психоаналитической терапии: придерживаться позиции воздержания [Abstinenz], удерживаться от реченедержания, неподвластной властной логотерапии.

Разум противопоставляется чувствам (по меньшей мере со времен Платона). Разум – инструмент отцовской, культурной прогрессии в царство духа [Geistigkeit], в империю представлений, суждений, воспоминаний, в эмпирею правил, поддающихся кодировке и декодировке субъектами конвенциональной коммуникации, в эмпирею отвлеченную от эмпирии. «А разум я, как известно, ставлю превыше всего», – говорит Шерлок Холмс.[25] «Логос – наш Бог», – проводит черту аналогии Фрейд.

При всей бесконечной исключительной индивидуальности каждого человека, существуют некие серии желаний, позволяющие обнаружить обладателя тех или иных психологических следов. «– Кто-то назвал человека животным, наделенным душой. – Уинвуд Рид хорошо сказал об этом, – продолжал Холмс. – Он говорит, что отдельный человек – это неразрешимая загадка, зато в совокупности люди представляют собой некое математическое единство и подчинены определенным законам. Разве можно, например, предсказать действия отдельного человека, но поведение целого коллектива можно, оказывается, предсказать с большей точностью. Индивидуумы различаются между собой, но процентное отношение человеческих характеров в любом коллективе остается постоянным».[26] Отдельный человек – неразрешимая загадка и для себя. Он не может не лгать желанию, он не может не лгать другому.

Материальный след как «немой» свидетель не лжет, он, как обнаружил Ганс Гросс, – свидетель неподкупный: «С каждым успехом криминалистики падает значение свидетельских показаний [которым присущи возможность ошибки, одностороннее понимание, злая воля, клевета и т. д.] и одновременно повышается значение реальных, т. е. вещественных доказательств».[27] Человеческому же свидетелю доверия нет. Человек говорит, и, стало быть, имеет шанс на уклонение, на дефлексии, на клинамен, на ложь. Не лжет только один свидетель – тот, кто молчит, кто может хранить молчание подобно мальчику-аутисту свидетелю преступления.[28] Вопрос ложного обхода, точнее лжи как основополагающего кода истины обретает фундаментальное значение в психоанализе, и фундаментальность эта приводит к снятию значения, поскольку речь пациента оказывается и тотальной ложью, и тотальной истиной одновременно. Если в криминалистике на субъективные показания надежды мало и идет сбор достоверной информации – материальных следов, то каждое высказывание пациента – это след его желания, след, ведущий к истине.[29] След никогда не может стать «немым» свидетелем в полном смысле слова. Он именно говорящий свидетель. За след говорит выслеживающий его следопыт-следователь.

По следу устанавливается объект, устанавливается путем его идентификации, в ходе которой «подлежащий установлению объект, свойства которого отображены в следе, сравнивается (практически сравнивается отображение объекта в следе) с объектом, который по обстоятельствам дела мог оставить имеющиеся следы».[30] Идентификации создают психокрипты, следы экскоммуникативных актов. В криминалистике идентификационные следы могут быть представлены,[31] во-первых, признаками внешнего строения (следами ног или транспортных средств, например); во-вторых, признаками состава и структуры объектов (например, следами крови или краски); в-третьих, признаками функциональных навыков и двигательных привычек (например, особенностями почерка или устной речи).

В психоанализе «изначально» особое значение получают другого рода следы, следы мнесические, о чем свидетельствует одна из наиболее важных, из появившихся на заре психоанализа, формул – «истерики страдают, главным образом, от воспоминаний». Память, как можно было увидеть, не очень-то надежное свидетельство. Впрочем, порой значимыми оказываются и идентификационные признаки из «третьей группы»: так свидетельством в пользу египетского происхождения Моисея становится его косноязычие, тот факт, что у него – трудности с языком [Moses soll «schwer Sprache» gewesen sein].[32]

Событие преступления – преодоление одного закона другим. Устанавливается новый закон, новый порядок. Преступление закона «не убий» это и установление своего индивидуального закона. Нет, даже не индивидуального закона, но Высшего Закона, Закона Судьбы. Преступник кажется себе всемогущим. Он убивает, потому что может. Им движет рука Всевышнего. Его направляет голос Небес Психического Автоматизма. Не себя ради он его совершает, но ради Другого.

Преступление может обнаруживать себя, оставляя как материальные следы (по меньшей мере следы способа убийства), так и следы-черты психологии убийцы. Так психолог-криминалист специальный агент Сэлби Янгер дает портрет одного серийного убийцы на основании коллективного образа маньяка: «…он вообще стандартный убийца, он – шизофреник, у него комплекс мессии, он абсолютный психопат…»[33] Событие преступления не может быть бесследным, иначе оно не становится событием, событием, коммуникативным (ф)актом мира, даже если факт этот принадлежит области виртуальных происшествий в воображаемом. Так галлюцинация выносит своего уникального очевидца в другое пространство, в другое время. В одном из таких случаев человек принимает своего племянника за офицера СС и совершает физическое убийство. Бессознательная нагрузка мнесических следов в области зрительного восприятия искажает, точнее перекрывает работу системы сознание-восприятие. Между тем, сцена преступления – это сцена переноса [Ubertragung], то есть она имеет место здесь и сейчас, но при этом в силу неправильного связывания [falsche Verknupfung] – племянник = офицер СС – она не имеет места здесь и сейчас, она разворачивается там и тогда, и в этом смысле реальное убийство – ирреально, а племянник – жертва агнозии, ошибочного восприятия, переноса, реальный субстрат разворачивающегося галлюциноза.

Трасология утверждает: «событие преступления приводит к возникновению множества самых разнообразных следов… Следы возникают на месте преступления, на потерпевшем и на самом преступнике».[34] Основная задача трасологии такова: заставить след заговорить, заговорить правду; по следу нужно идентифицировать предмет, который его оставил. Правда эта – совпадение «конфигурации следа» и оставившего его объекта. Собственно говоря, на этом базируется трасология, к ведению которой «относятся такие следы, которые возникают в результате изменения в состоянии предмета и, кроме того, отображают внешнее строение другого предмета, вызвавшего данное изменение».[35] Идентификация в психоаналитическом смысле также предполагает след в душе от взаимодействия с другим субъектом. Более того, именно эти следы конституируют собственно субъекта, который получает свое как присвоенное.[36] В психоанализе идентификация предполагает регистрацию следов в психике за счет присвоения качеств другого лица. Присвоение – нарушение правил, прав собственности, прав живой личности.[37] Один из распространенных методов защиты, к которой прибегает преступник – это идентификация с агрессором: насильник проделывает со своими жертвами все то, что проделывали с ним в детстве. Иначе говоря, «виновен» тот, кого здесь нет, кто уже, возможно, сам умер, убит, ушел в монастырь, сидит в лагере и т. д. Материальный убийца в этом случае – жертва не только насилия, но и жертва защитного механизма, установившего преступные узы идентификации.

Очередная идентификация может изменить все поведение в целом, может привести к исчезновению – по крайней мере временному[38] – (бывшего) субъекта. Так, психиатр-криминалист Джейк Найман «помогает» своему пациенту профессору математики Максу Тиндеру выбраться из следующей ситуации: однажды утром Макс Тиндер понял, что жизнь его – «одно огромное неразрешимое математическое уравнение, и он решил, что некоторое приключение может заставить его по-другому смотреть на вещи. Он убил семь человек за одиннадцать дней». Доктор Найман убивает своего пациента, выносит его по ту сторону неразрешимого уравнения/жизни, идентифицируется с ним и подчиняет себя случаю: что выпадет, орел или решка, то и предопределяет его выбор в каждой ситуации.[39]

По следу восстанавливается сцена. По детали представляется целое. Холмс сравнивает работу детектива со знаменитым принципом корреляции органов Кювье: «Подобно тому, как Кювье мог правильно описать целое животное, глядя на одну его кость, наблюдатель, досконально изучивший одно звено в цепи событий, должен быть в состоянии точно установить все остальные звенья, и предшествующие, и последующие».[40] Это восстановление, способность увидеть отсутствующее целое – преимущество умозрения перед зрением, разума перед чувством. Холмс продолжает: «Мы еще не поняли многих вещей, которые можно постичь только разумом. Посредством умозаключений можно решить такие задачи, которые ставили в тупик всех, кто искал их решения с помощью своих чувств».[41] Идентификация целого по частям является одним из видов трасологической идентификации. «Что можно узнать о человеке по его уху? – Если сделать анализы, – многое. Пол, группу крови, было оно изъято у живого, или мертвого. Похоже, это ухо было отрезано ножницами».[42]

След, улика, улика, след, след, улика, след, улика, след, след, след, улика: язык человеческий в унитазе, сигарета с гвоздикой рядом с трупом, ухо в траве, пять апельсиновых зернышек в почтовом конверте, характер шва на трупе, бумага изготовленная в Богемик, частички кожи насильника под ногтями жертвы, след от целлофанового пакета на шее, антиквариат в доме убитых, жертвы – успешные молодые белые женщины…

Психология bookap

Зачастую оставленный след – не случайная оплошность преступника, но – его подпись, автограф: куколка бабочки Черной вдовы, песня «Красная шапочка» по телефону, поза куклы у трупа девушки, имя «ангела» на смертоносной пуле, визитная карточка Fantomas, инфантильные послания вырезанные из газет, кровавый знак на стене… Подпись может указывать на еще одно желание – быть обнаруженным. Нет, нет, не только быть пойманным, но и узнанным, признанным, знаменитым, обрести власть, контроль, внушить страх, включить в свою игру других, вовлечь их в круг своего преступного закона. Однако, «дело с каждой минутой проясняется. Не достает только нескольких звеньев, чтобы восстановить ход событий».[43]

Речь шла о дедукции и анализе. Анализе, безусловно, отсылающим к химии. Безусловно, «потому что работа, при помощи которой мы вводим в сознание больного вытесненное им в его душе, означает разложение, разделение и напоминает по аналогии работу химика над организованной материей… Мы учим понимать его [больного] состав этих очень сложных душевных образований, сводим симптомы к обусловливающим их влечениям, указываем больному на эти, до того неизвестные ему мотивы влечений в его симптомах подобно тому, как химик выделяет основную материю, химический элемент в соли, в которой этот элемент невозможно было распознать, благодаря его соединениям».[44] Шерлок Холмс проводит ночи напролет в лаборатории, согнувшись над ретортами и пробирками. В свое время, как известно, он собирался целиком отдаться занятиям химией.