Глава 9. Ложь, которой мы живем. Часть вторая. Выдумки и их влияние на нашу жизнь


...

Культура боли

Невероятная сила самообмана — далеко не единственное, что удивило Генри Бичера при высадке союзнических войск. Дело в том, что солдаты, получившие серьезные ранения, казалось, испытывали гораздо меньшую боль, чем должны были. Добавить сюда, что с поставкой медикаментов на охваченное огнем побережье было сложно, а потому Бичеру приходилось экономить обезболивающие, чтобы оставить их для тех, кто действительно в них нуждался. Прежде чем вколоть раненому морфин, Бичер всегда спрашивал, нужно ли ему это, — спрашивал, рассчитывая на отказ.

— Боль сильная? — задавал он вопрос и, если ответ был положительным, продолжал: — Если я вколю обезболивающее, станет легче?

Солдаты с переломанными костями, кошмарными ожогами и глубокими ранами от шрапнели на животе часто отвечали:

— Нет, док, не надо, я и так в порядке.

Бичера крайне заинтересовала такая реакция, и он начал вести своеобразный учет ответов. Как оказалось, три четверти солдат продолжали отказываться от обезболивающих даже после того, как заканчивалось действие первой, обязательной инъекции морфина.

В многочисленных статьях, написанных после войны, Бичер подробно описал это явление и попытался объяснить его. В начале своей профессиональной деятельности он работал анестезиологом в Бостонском госпитале и присутствовал на операциях, в ходе которых спасали попавших в автокатастрофу. А теперь подумайте: человек, попавший в аварию, вполне может получить такие же ранения, что и солдат на поле боя. Но, как это ни парадоксально, его боль будет намного сильнее. Это, по мнению Бичера, связано с отношением к полученным травмам. Когда гражданский человек попадает в аварию, все его мысли крутятся вокруг того, насколько сильно изменится его жизнь в ближайшем и отдаленном будущем. Это не самые приятные мысли. Человек думает, что последствия травм, возможно, будут сказываться всю жизнь, что он потеряет работу, что ему придется платить огромные деньги за лекарства и что все это ляжет тяжелым бременем на его семью. А вот мысли солдата идут в противоположном направлении. Прежде всего — ему наконец-то удастся покинуть этот ад. Он знает, что скоро его доставят в госпиталь, где в окружении своих соотечественников он быстро пойдет на поправку под присмотром докторов. Далее он думает о своем возвращении с войны и статусе героя и ветерана. «Его проблемы и заботы позади, — пишет Бичер, — или, по крайней мере, ему так кажется». Автомобильная авария подразумевает катастрофу, влекущую за собой худшую жизнь, тогда как ранение предвосхищает удаленность от хаоса войны.

Нет более острого чувства, чем боль. Чтобы описать то, что испытывает человек, внезапно получивший ранение или ожог, не хватит никакого словарного запаса. Но Бичер, тем не менее, попытался облечь боль в словесную форму. И он пришел к выводу, что порог боли зависит от эмоционального состояния человека или, другими словами, от значения, которое человек придает боли и ее последствиям. Гражданский и военный могут получить абсолютно одинаковые ранения, но их ощущения — физические ощущения — напрямую будут зависеть от восприятия того, как это ранение повлияет на дальнейшую жизнь. И доля вероятности, с которой на самом деле могут появиться изменения, не играет никакой роли. Куда важнее, если хотите, сила воображения раненого человека — сила представления о героическом возвращении домой или сила дурных мыслей о незавидном положении инвалида, которого из последних сил будет тянуть жена.

В течение нескольких лет после окончания Второй мировой войны американские госпитали были переполнены. Бои прекратились, но врачи все еще продолжали сражаться за жизнь ветеранов, которым посчастливилось выбраться из кровопролитных сражений. Война оставила им плохое наследство, но солдаты стоически держались за жизнь. В 1950-х годах к ним присоединились те, кто получил ранения во время войны в Корее. Изо дня в день эти люди превозмогали боль.

В свободное от процедур время многие пациенты Найтсбриджского военного госпиталя в Бронксе и, чуть позже, Маунт-Зионского госпиталя в Сан-Франциско часто встречали одного странного человека. Высокий и бледный, большие, полные жизни глаза… С едва заметным славянским акцентом он спрашивал солдат, не хотят ли они ответить на несколько вопросов по поводу своего самочувствия. Этот мужчина работал в госпитале, но он не был врачом — он представлялся антропологом.

Марк Зборовский родился в 1908 году на Украине. Когда он был еще ребенком, его семья переехала в Польшу, пытаясь избежать возможных неприятностей, связанных с Русской революцией. Но, будучи студентом университета, Зборовский, к великому разочарованию родителей, вступил в коммунистическую партию Польши. В 1928 году он покинул страну (скорее всего, для того, чтобы избежать ареста за свои радикальные взгляды). Юноша осел во Франции, где поступил на факультет антропологии Университета Гренобля. Поначалу, чтобы заработать хоть какие-то деньги, ему приходилось работать официантом.

В 1933 году Зборовский переехал в Париж, где вскоре оказался вовлечен в активную троцкистскую деятельность. Он стал сотрудничать с организацией, во главе которой стоял сын Троцкого, Лев Седов, агитировавший радикально настроенных эмигрантов к свержению сталинского режима. Зборовский быстро сблизился с Седовым и вскоре стал его правой рукой.

В 1941 году, когда вся Европа была охвачена войной, он снова решил сменить место жительства и на этот раз отправился в США. Средства, необходимые для переезда, он получил от американских бизнесменов, по каким-то своим интересам сочувствующих деятельности троцкистов. Один из них и представил Зборовского именитому антропологу того времени — Маргарет Мид. Впечатленная его глубокими познаниями (в особенности относительно иудейской диаспоры в Европе), Мид предложила Зборовскому должность своего личного ассистента — место, которое давало ему превосходные возможности для того, чтобы сделать блестящую карьеру в научном сообществе52. С ее же помощью в середине 1960-х годов он устроился в госпиталь Маунт-Зион в Сан-Франциско, где продолжил заниматься темой, изучение которой начал еще в Нью-Йорке: Зборовского интересовало, как культурная среда, из которой выходит человек, влияет на восприятие болевых ощущений. Результаты своих исследований он опубликовал в книге под названием «Человеческая боль» («People at pain»).


52 Надо отметить, что Зборовский был не тем, за кого его принимала Маргарет. Основным родом его занятий было вовсе не изучение антропологии, а сотрудничество с внешней разведкой СССР. Работая на Седова, он активно сливал в ГПУ информацию о деятельности троцкистов (говорят, в его докладах был лично заинтересован Сталин). Неудивительно, что несколько «товарищей» Зборовского из организации Седова в один день бесследно исчезли; остается только догадываться, какая участь их постигла. Среди них оказался и сам Седов, после исчезновения которого Зборовский возглавил организацию — тем самым ее судьба была предрешена. Руководство ГПУ неоднократно призывало его отправиться в убежище Троцкого, которое находилось в Мексике, но Зборовский упорно отказывался браться за новое задание. Ему не хотелось покидать Париж, где он занимался изучением антропологии в Сорбонне. После переезда в США он продолжил сотрудничество с советской разведкой.

52 Его деятельность была раскрыта в 1955 году, и тогда же он предстал перед комиссией Сената, которая была уполномочена заняться его делом. Зборовский сознался в шпионаже, но заявил, что прекратил свою деятельность еще в 1937 году. Тем не менее членам комиссии были представлены неопровержимые доказательства того, что слова Зборовского не соответствуют действительности. В 1963 году он был приговорен к пяти годам тюремного заключения, но за решеткой провел всего два года. Своей коллеге и верному другу Маргарет Мид, осуждавшей его за шпионаж, Зборовскому пришлось соврать, что ГПУ заставило его сотрудничать под угрозой расправы над близкими родственниками. Она приняла такое объяснение, и препятствий для развития его научной карьеры никогда не было. Он занял престижную должность в госпитале, на которой и оставался до самой старости. Марк Зборовский умер в 1990 году в Сан-Франциско, в возрасте 82 лет.


В ходе исследований Зборовский разделил пациентов на четыре группы: ирландцы, итальянцы, евреи и «старые» американцы (представители последней группы популярным клише середины ХХ века были отнесены к так называемым «белым англосаксонским протестантам», или WASP). Он хотел выяснить, связано ли как-то происхождение солдат с их умением терпеть боль. Казалось бы, никаких различий быть не должно. Солдаты разных национальностей сражались под знаменами одной армии, за одни идеалы; а если взять штатских людей, разве есть разница между сердечным приступом католика-итальянца или польского еврея? Однако в ходе бесед с пациентами и их лечащими врачами Зборовский неожиданно для себя понял, что люди относятся к своей боли по-разному: «как итальянцы, как евреи, как негроиды или как скандинавы».

По мнению докторов и медсестер, итальянцев и евреев можно было объединить в одну группу, так как и те и другие крайне эмоциональны и обладают очень низким болевым порогом (хотя Зборовский впоследствии доказал, что точно определить границу болевого порога очень сложно). И итальянцы, и евреи склонны выражать свои эмоции с использованием театральных жестов и конечно же обильной ругани и душераздирающих криков, особенно в моменты острой боли (например, когда медсестра снимает бинты с раны). И итальянцам, и евреям просто необходимо поговорить с кем-то о своей боли, рассказать о всех своих ощущениях и о том, как теперь изменится их жизнь; они не прячут слез, когда говорят об этом.

Тем не менее Зборовский обнаружил значительные различия между представителями этих национальностей. Итальянцы сосредоточены на самой боли, в то время как евреев больше интересует вопрос значения болевых ощущений. Если итальянцы в основном оценивают травмы в контексте настоящего времени (то есть как они скажутся на их семейной жизни или работе в данный момент), то евреи размышляют о причинах получения травмы и о том, каких последствий можно ожидать в будущем.

У обеих групп наблюдалось разное отношение к лечению. Итальянцы просили, даже требовали, чтобы доктор немедленно помог им, но как только они получали таблетку или инъекцию анальгетика, все проблемы испарялись. Что же касается евреев, то они относились к лекарственным препаратам с большим подозрением. Они интересовались побочными эффектами, волновались о том, что некоторые препараты могут вызвать серьезную зависимость, пусть и снизят ненадолго болевые симптомы. Доходило до того, что некоторые пациенты-евреи просто прятали таблетки под подушку. В том случае если врач следил за приемом лекарств, евреи с тревогой ожидали проявления побочных эффектов. То есть принципиальная разница заключалась в том, что итальянцы свято верили в профессионализм и опыт врачей, а евреи считали обращение к врачу за анальгетиком — поражением, подразумевающим неспособность справиться с болезнью самостоятельно.

Общая для итальянцев и евреев чрезмерная экспрессивность была выявлена в сравнении с представителями WASP. «Старые» американцы по своей природе решительно неэмоциональны, особенно в том, что касается боли. В отличие от итальянцев и евреев, они пренебрежительно относятся к болевым ощущениям. Самую острую боль они назовут спазмом, судорогой, «тяжестью в мускулах» или просто покалыванием в пояснице. Тему боли в разговорах они обходят, как только могут. Им важно, чтобы окружающие не восприняли их как слабых. Поэтому, если речь все-таки зайдет о боли, они гордо ответят, что «нытье еще никому не помогло, а значит, и жаловаться нечего». Опытный врач, знающий о таких особенностях «белых англосаксонских протестантов», может склонить пациента к откровенной беседе и добиться от него признания, что боль иногда просто невыносима. Но такие пациенты никогда не будут кричать или плакать от боли, предпочитая тихо терпеть. По точному замечанию Зборовского, «если они стараются уединиться, это может быть верным признаком страшной боли».

Еще одно отличие представителей WASP от евреев и итальянцев заключается в том, что они предпочитают лечиться в больнице, а не дома. В медицинском учреждении американцы словно со стороны наблюдают за собственным телом, объективно и подробно описывая все, что чувствуют. Это значительно облегчает работу врача, особенно при определении точного диагноза и назначении лечения. Как вы понимаете, в этом случае чрезмерная эмоциональность является серьезной преградой. Зборовский писал, что «старые» американцы говорят о своем теле, как о машине, которую время от времени нужно подвергать техосмотру, а если что-то не так — чинить. Вероятно, такая вера в докторов формируется за счет глубокого уважения к достижениям науки. Более того, эта позиция весьма оптимистична, поскольку подразумевает, что любую проблему со здоровьем можно решить, обратившись к специалисту.

Ирландцы также предпочитают тихо терпеть боль, но их отношение к ней не обходится без некоторой доли драматизма. Когда Зборовский спрашивал своих ирландских пациентов, что они делают, чтобы справиться с болью, те отвечали примерно следующее:

— А что тут можно сделать? Приходится просто принять как должное.

— Мне пришлось смириться, вот и все.

— Приходится потерпеть, ничего страшного. Я вполне способен на это…

Для ирландца боль — примерно то же, что удар для боксера; этот удар нужно правильно принять, только и всего. Боль — достойный уважения противник. Он может здорово навредить, но сломить боевой дух ему не под силу. Для ирландца победить боль — значит не просто перетерпеть ее, но и выдержать ее морально, не пасть духом. Поэтому ирландцы настолько стойкие и выносливые. При этом «смириться с болью» не значит сдаться — скорее наоборот, это значит принять ее как нечто неизбежное, но преодолимое.

В такой позиции Зборовский прослеживал схожие черты с позицией пациентов-евреев, один из которых так описал свои ощущения:

— Что ж, хорошо, я вам скажу, что такое боль. Известно ли вам, что это такое — страдать от разрыва желчного пузыря? Я восемь месяцев терпел это. Я катался от одной стенки к другой, зажевывая ковер, чтобы не кричать. Восемь месяцев! Вот поэтому то, что сейчас, — не боль, а так, болячка…

Этот пациент тоже говорит о том, что боль можно принять, но в его словах звучит другой смысл, нежели чем в упомянутых выше утверждениях ирландцев. Боль описывается не как достойный противник, а как страшный зверь, в клочья раздирающий человека изнутри. Пациент не игнорирует ее, не пытается молча перебороть — он пытается выгнать ее из себя. Тут и в помине нет благородного противостояния духа и бренной плоти, зато есть отчаянная попытка физически избавиться от боли.

В комментариях к исследованиям Зборовского Дэвид Моррис указывает на культурное происхождение такого стереотипа. Боль в иудейской традиции ассоциируется со злым демоном, вселившимся в человека, а вовсе не с искуплением грехов через плоть.

Современные ученые редко цитируют Зборовского. Отчасти это связано с тем, что любая попытка связать модель поведения с этническим происхождением может быть расценена как проявление расизма. Это, конечно, вполне резонный довод, но он ни в коем случае не должен закрывать правду о том, что наше тело — заложник не только социального, но и этнического происхождения человека. Психологию боли нужно изучать не только во время лабораторных исследований, но и при рассмотрении различных культурных особенностей народов мира.

* * *

Через несколько дней после того, как был опубликован доклад Королевской комиссии о месмеризме, Бенджамин Франклин (известный своими скептическими взглядами на религию) написал письмо своему двадцатичетырехлетнему внуку Темплу:

«Сейчас о нем [докладе] говорят многие. Он, несомненно, прекрасно написан. Многих заинтересовала описанная в нем сила воображения, и особенно, как оно может повлиять на конвульсивные движения у человека. Эта тема актуальна хотя бы потому, что некоторые религиозные деятели боятся разоблачения так называемых чудес, описанных в Новом Завете и неоднократно происходивших на протяжении всей истории человечества. В то же время многие считают, что доклад раз и навсегда положит конец месмеризму. Но чтобы считать так, нужно быть невероятно доверчивым, ведь самообман, порою доходящий до абсурда, поддерживал людей всегда».


В соответствии с китайской философией У-син, на отношения человека и природы влияют пять стихий, или первородных элементов: Дерево, Железо, Огонь, Вода и Земля. Каждый человек рождается под знаком одного из этих элементов и испытывает его влияние на протяжении всей жизни.

В 1993 году американские исследователи проанализировали причину смерти китайцев, проживавших в Штатах. Всего было рассмотрено двадцать девять тысяч случаев. Одновременно изучалась печальная статистика в отношении некитайцев (около полумиллиона человек). Оказалось, что болезни уроженцев Поднебесной, ведущие к преждевременной смерти, мистически связаны с символами У-син. Например, рожденные под знаком Земли имели предрасположенность к злокачественным опухолям; причиной их смерти в подавляющем большинстве случаев был рак. Более того, в среднем, они покидали этот мир на четыре года раньше, чем другие китайцы с аналогичным заболеванием, но рожденные под другим знаком.

По китайской медицине символом легких является железо. Удивительно, но китайцы, родившиеся под знаком Железа, чаще всего умирали от болезней легких, и, что не менее важно, на пять лет раньше тех, кому сопутствовал другой знак. Огонь ассоциируется с сердцем, потому многие преждевременно оставили этот мир из-за проблем с сердцем. И так далее. В группе некитайцев таких особенностей не наблюдалось.

Напрашивается вывод: интенсивность влияния стихии напрямую связана с «преданным отношениям к древним китайским культурным традициям». Иными словами, чем сильнее человек верит в силу первородных элементов, тем сильнее эта вера воздействует на его физическое состояние. Китайцы просто сдавались смерти, предсказанной мистической концепцией.

Люди выстраивают свою жизнь, включая ее заключительный аккорд, отталкиваясь от своих внутренних убеждений. Бесчисленное количество исследований подтверждает тот факт, что почти все религиозные представления устойчиво ассоциируются с продолжительностью жизни. Но даже если вы слышали о невероятной силе убеждения (и самоубеждения), сложно поверить в то, что оно способно повлиять на наше тело точно так же, как на дух. Однако — влияет, и это научно доказано. Убеждение может улучшить самочувствие, выработать достаточное количество протеинов и даже притупить чувствительность нервных окончаний до такой степени, что вы перестанете чувствовать боль.

Ложь — неотъемлемая часть нашей жизни. Благодаря лжи у нас развилось воображение, язык и культура. Она влияет на наши ощущения, а по большому счету, и на все наши стремления и достижения. Можно сказать, что ложь подобна энергии месмеровского животного магнетизма — она окружает и поддерживает нас.

* * *

Ученый-антрополог Дэниэл Моерман пришел к выводу, что эффективность лекарства зависит не только от состава, но и от цвета таблетки. Это легко доказать. Если вы предложите пациентам с симптомами депрессии один и тот же препарат, но в таблетках разного цвета, скорее всего, предпочтение будет отдано желтому цвету. Выпив именно желтую таблетку, пациенты почувствуют себя значительно лучше. Что касается снотворного, то наиболее эффективными многим кажутся синие таблетки. Неважно, китаец вы, американец или русский — везде, где проводили тестирование снотворных средств, пациенты предпочитали синие таблетки. Исключением стала только Италия: там к синим таблеткам положительно отнеслись только женщины, а мужчины отдали предпочтение снотворному другого цвета. Объяснение этого феномена более чем простое: синий цвет — это цвет итальянских спортивных команд, в том числе цвет формы сборной команды по футболу. То есть итальянцы, интересующиеся спортом, вместо расслабления, вызываемого приемом снотворного, будут чувствовать невероятное возбуждение.

Также в ходе исследований было установлено, что зеленый — лучший цвет для успокоительных препаратов, а белые таблетки идеально подходят людям, страдающим от язвы желудка. Более того, человек, четыре раза в день принимающий белую таблетку (в нашем случае — обыкновенную «пустышку»), будет чувствовать себя гораздо лучше по сравнению с тем, кто примет всего две такие таблетки.

Значительное влияние на состояние пациента может оказать и размер таблетки. Большие таблетки действуют лучше и быстрее средних, но, как ни странно, самыми эффективными считаются маленькие таблеточки.

Гипнотизирующее действие на многих (да почти на всех!) оказывает цена лекарства. Здесь все очень просто: эффект точно такой же, как и с вином. Чем препарат дороже, тем он лучше и качественнее — все мы так считаем. И уж тем более мы верим в эффективность операций, во время которых врачи пользуются сложной, дорогостоящей техникой.

Все перечисленные выше факторы создают определенный престиж того или иного лекарственного препарата. Этот престиж запускает механизм плацебо, и человек идет на поправку даже в том случае, если на самом деле лекарство не очень сильное с точки зрения фармацевтики. Кстати, в период между 1980 и 1990 годами известные фармацевтические компании сделали целое состояние на популярных в то время антидепрессантах. Именно тогда таблетка, способная поднять настроение, из разряда мифов перешла в реальность. Прибыли еще больше возросли после того, как препараты были успешно прорекламированы и получили широкое признание. Бренды стали узнаваемы, что еще больше усилило эффект плацебо. Антидепрессанты и сегодня пользуются спросом. Успех таких таблеток изменил значимость их употребления («Они мне обязательно помогут» — вот главный посыл), а вместе с ней улучшил и эффективность самих таблеток.