Правдивая половина сплетни

Мирку, как вы наверняка уже заметили, в дополнение к прочим сомнительным наслаждениям «мозгового штурма» рассердило еще кое-что. А именно: огульная негативная реакция на чужие раскрученные проекты вкупе с отсутствием собственных позитивных идей — сочетание, надо сказать, совершенно банальное. Мирра вообще не любит, когда что-то разносят в пух и прах, ничего не предлагая взамен. Я, между прочим, тоже склонна к критике, но не к той, которая круто замешана на снобизме (как у Дашки) или на сплетне (как у несостоявшихся Миркиных коллег). Не люблю я этой «кулуарно-будуарно-пиарной жизнедеятельности». И не оттого, что свято берегу нравственный облик себя и своих знакомых, а совершенно по другой причине.

Вообще-то, признаюсь: сплетня — упоительное занятие. Без нее никаких общественных мероприятий устраивать не стоит. Какого черта встречаться, пить, есть, разговоры разговаривать, если возможности посудачить всласть нет и не предвидится? И мужской пол, и женский — страстные охотники до непроверенных данных, полученных из некорректных источников. А что? Если Запад объясняет свое вторжение в Ирак тем, что правительствам некоторых стран подсунули именно такие данные именно из такого источника, почему какая-нибудь гражданка Толстофилейчикова должна блюсти и защищать чужие реноме? Кто и что помешает ей протрепаться насчет доверенной тайны — тем более, если тайна грязная? Перед таким искушением устоять практически невозможно. Не буду говорить, что знаю об этом по личному опыту — зачем мне подставляться? Еще в черный список занесут: вот Ляльке никаких секретов поверять нельзя, мигом разболтает. И все равно, большинство людей со мной согласится: сплетня — первоклассное развлечение. Вот почему его не следует делать профессией. Жалко терять такой повод для удовольствия. Уж я-то знаю. Как говорится, на собственном опыте.

Поясняю конкретно. Однажды мне довелось беседовать с ну о-очень знаменитым персонажем, который, к тому же, ненадолго прибыл в Россию и ненадолго позволил себя отвлечь от припадания к родовым корням и живительным истокам. На мое несчастье, вместе со мной туда приперлась мало что понимающая в творчестве заезжей знаменитости особа (нет, особь) женского пола — изъясняясь биологически, «половозрелая журналисткая самка», — каковая непрерывно встревала в разговор, выясняя подробности насчет режима питания, любви к родине, скелетов в шкафу и частоты сексуальных контактов. Удивительно, что я не убила, не ощипала и не зажарила надоедливую представительницу широко распространенного вида попугаев прямо там, в номере у знаменитости. Заодно и поужинали бы. Впрочем, я была вполне удовлетворена, когда у этой имбецилки аккурат посреди разговора закончилась кассета, и впоследствии она попыталась выклянчить у меня запись. Конец истории емко описан в «Похождениях солдата Швейка»: «Потом один из нас каким-то образом разжился махоркой, и тут-то он с нами впервые заговорил, чтобы, дескать, дали ему затянуться. Черта с два мы ему дали! — А я боялся, что вы ему дадите затянуться, — заметил Швейк. — Этим бы вы испортили весь рассказ. Такое благородство встречается только в романах, а в гарнизонной тюрьме это было бы просто глупостью».57


57 Я.Гашек «Похождения солдата Швейка». Перевод П.Богатырева. Части I–II, глава IX «Швейк в гарнизонной тюрьме», в которой заключенные рассказывают дивную историю, как деревенский парень принес в двух мешках из дома провизию и курево, и «забрал он себе в голову, что все это должен сожрать один». Ему намекали по-хорошему, что неплохо бы и с голодными сокамерниками поделиться, но скупердяй уж очень боялся местной баландой желудок испортить. Естественно, сокамерники, утомленные зрелищем его непрерывно жующей толстой морды, реквизировали припасы и умяли все до крошки. А кончается история процитированным элегантным пассажем.


Нет, я охотно слушала в курилке истории про то, какие финансовые и семейные проблемы смущали и продолжают смущать покой именно этого персонажа. Я даже знала, что в данный момент знаменитость — на грани развода. Но именно о таких вещах мне и не хотелось расспрашивать. Меня с избытком хватило и на творческие темы. Как говорится, беседа — это когда три женщины останавливаются на углу, чтобы поговорить, а сплетня — когда одна из них уходит. Глупо мешать беседу со сплетней — то же, что мешать селедочный паштет с клубничным вареньем. Оскар Уайльд был прав, утверждая, что «в основе каждой сплетни лежит хорошо проверенная безнравственность» — ну, и что в этом плохого? Приятно убедиться: мир не без безнравственных людей. Ведь общество праведников так утомительно! Но качественная статья — вовсе не подкормка для вялых пороков, а, наоборот, пища для активного ума.

Когда я пытаюсь делать интервью для разных журналов, вечно обнаруживаю, что: а) кое-каких сведения набирается слишком много; б) кое-каких сведений, может, набирается еще больше, но я предпочитаю их в статью не давать, за что и получаю неизменно, как говаривал поручик Ржевский, «по сусалам»; в) я совершенно не выношу, когда интервью дают сразу нескольким журналистам — например, мне и еще какой-нибудь оперенной крысе. А почему? Да потому, что меня, как правило, интересует главным образом работа интервьюируемой знаменитости. И основной мой вопрос, соответственно, о том, как предмет интервью дошел до жизни такой. А вот моих: редактора, коллег, читателей и самого интервьюируемого — тех работа чаще всего нисколько не интересует. Они предпочитают сплетню. Сплетня — товар, который хорошо расходится, не залеживается, а также быстро потребляется и быстро портится. Объяснять тому же редактору, что подобное злоупотребление сплетней приведет в конце концов к зашлакованности «усвояющей системы» и к забиванию информационного потока каловыми массами — что воду в ступе толочь. И редактор, и коллеги уверены — на их век хватит. Им каловые массы не страшны.

Вот почему СМИ не хватает качественной критики. Ведь большая часть критиков именно тем и занимается, что переводит анализ результатов творчества в плоскость детального описания биографических данных. А в результате получается не что иное, как печатная сплетня или панегирик «родному человечку».58 По такой «контрафактной продукции» сразу видать, кого автор обихаживает и к какой группке приписаться норовит. Будто диалог в каком-то фильме между матерым политиком и начинающим: «Но ты — мой человек? — Конечно! Хотя еще утром я был ничей». Если критик — ничей, а «сам по себе мальчик, свой собственный»,59 ему, конечно, несладко придется. Но он, по крайней мере, профессионалом станет. Глядишь, со временем к нему прислушиваться начнут. Впрочем, не факт. У нас вообще критика не в почете — так же, как реклама. Максимум информации, который отыщется и в критике, и в рекламе — это анонс. Мол, наконец-то вышли в свет такие и сякие новинки. А все характеристики со спокойной душой можно пропустить мимо ушей. Потому что ни крупицы правды или даже независимого мнения в реклама или в критике не содержится. Нерентабельно это — правду искать или собственное мнение формировать ради дешевой одноразовой статейки в дешевом одноразовом печатном издании. Разве что репутации ради, чтобы приличное впечатление о себе составить: такой-то — он профессионал, ему доверять можно, он фишку сечет и дело говорит.


58 А.Грибоедов «Горе от ума». Действие второе, явление 4.

59 Реплика дяди Федора из мультфильма «Трое из Простоквашино».


Наверное, все дело том, какое положение в культуре занимает критика: если она уже доросла до социального механизма и регулирует производство и потребление какого-нибудь «культурного продукта» — это одно; а если просто-напросто липнет к «идеологической концепции», словно жвачка к кошке — это другое. В первом своем состоянии критика необходима качественная, профессиональная, мобильная и пригодная для целевого использования — вроде хорошего автомобиля. Во втором — не требуется ничего, кроме цепкости и прилипчивости. Критику, конечно, можно использовать и в качестве маскхалата для сплетни, но подобный товар подлежит если не уничтожению, то как минимум осуждению.

И сплетню тоже надо уметь усваивать. Будто калорийную пищу. Знаменитая польская журналистка Янина Ипохорская однажды заметила: «Умные люди знают, что можно верить лишь половине того, что нам говорят. Но только очень умные люди знают, какой именно половине». Притом, что большинство критиков, более достойных звания сплетников вываливают информацию кучей, напоминая мусорщика на свалке: если в этой груде и имеется ценное вторсырье — сортировать его не моя задача. К тому же чайки, воронье, крысы и прочие любители отбросов сожрут все, что ни дай. У критиков, тяготеющих к снобизму — своя непревзойденная тактика. Блохоискательство называется. В любом произведении предостаточно сыщется неточностей, невнятностей, темных мест и всяческой мутотени. Их можно всласть помусолить, демонстрируя свою эрудицию: провести кучу параллелей с теми или иными «культовыми объектами»; уличить художника в незнании сексуальных пристрастий Бенвенуто Челлини или Бенито Муссолини; интерпретировать так, сяк, наперекосяк все метафоры-гиперболы; пересчитать плеоназмы и тавтологии,60 а заодно опечатки и недочеты; поставить всему произведению «четыре с минусом», после чего снисходительно согласиться с тем, что оное произведение вполне можно счесть созданным и существующим.


60 Плеоназм — речевое излишество, вкрапление в речь слов, ненужных с чисто смысловой точки зрения: «самый лучший», «толпа людей», «сжатый кулак»; часто используется как стилистический прием в художественном произведении. Тавтология — повторение одних и тех же или близких по смыслу и звуковому составу слов.


Кстати, подобные критики-сплетники, равно как и критики-снобы сами ни на какую созидательную деятельность неспособны. Их не хватает и на то, чтобы создать собственную систему взглядов и оценок. Почему? Да потому, что, вращаясь в своей орбите, они воспринимают все сущее в виде скопления дефектов — самых разных, больших и маленьких. И критик-инвалид, переквалифицировавшись в творца, боится, что его детище будет тоже того — с изъянцем. Значит, родитель корявого создания непременно подвергнется критике — а кому, если не ему, знать, что придется выслушать.

И он, даже если решится на творческий акт «не без последствий», будет без конца сомневаться в себе и в своей работе, править содержание и выбирать наилучший момент для публикации. И одновременно — впустую надеяться на целый комплекс мер, который (якобы) поможет сократить объем претензий или вовсе свести оный к нулю. В силу своей специализации он не верит в несущественность того, что говорят критики — особенно постфактум, когда объект уже в наличии. Для «недокритика» невыносима сама мысль, что некоторые творческие личности никогда не читают отзывов, а просто измеряют их линеечкой. И не потому, что он так уж верит в исключительную ценность своего критического опуса. Просто если не получилось укусить автора за мягкое место, как ему, критику, исполнить свое природное предназначение, сходное с функцией постельного клопа? По-моему, нечего ему жаловаться. Игра на нервах, игра на бирже творческих акций, игра на «кошачьем клавесине»61 — у сплетника и у сноба масса работы. Вернее, игр.


61 «Кошачий (или свиной) клавесин» — распространенное развлечение среди небогатого воображением дворянства XVII–XVIII веков. Кошек или свиней располагали ярусами, подобно трубам клавесина, а их хвосты соединялись с клавишами. Каждое нажатие клавиши заставляло животное кричать, а разница тональности криков создавала жутковатую мелодию. Сегодня защитники живой природы создали бы клавесин из этих меломанов. И правильно.


К тому же, если разобраться… Всякая творческая натура довольно внушаема, неустойчива или просто истерична, но готовую вещь по первому зову критики перекраивать не станет. И ее реакция на неконструктивную критику — глубокая, продолжительная депрессия, но уж никак не переделка законченного в соответствии с чьим-то представлением о талантливом произведении. И неважно, узнает ли художник про сплетни и слухи, гуляющие в головах «зрительско-читательских масс». Для акта созидания, например, неважно. А для акта продажи, наоборот, важно весьма. Поэтому критика, как правило, — это орудийный расчет, палящий по кошельку спонсора и по самолюбию заказчика. С ними и заигрывайте, господа критики. Художник, ввязавшись в эти соития, способен только напортить — и своему имиджу, и своему уму. Не верите? Исторический пример.

Вот интересно, что было бы с «Ревизором», если бы Гоголь послушался критика Сенковского? Того, который в своем «разборе полетов» присоветовал ввести в пьесу «еще одно женское лицо»: «Оставаясь дней десять без дела в маленьком городишке, Хлестаков мог бы приволокнуться за какою-нибудь уездной барышней, приятельницею или неприятельницею дочери городничего, и возбудить в ней нежное чувство, которое разлило бы интерес на всю пьесу». Сенковский всерьез полагал, что произведению не хватает «забавных черт соперничества двух провинциальных барышень» и великодушно передал «эту мысль благоуважению автора, который без сомнения захочет усовершенствовать свою первую пиесу».62 К счастью, Гоголь не захотел. Он был раздражен и оглушен: кроме первых критических (а если быть откровенным, то кретинических) статей, писателя погребла лавина не менее идиотских устных отзывов. «Все против меня. Чиновники пожилые и почтенные кричат, что для меня нет ничего святого, когда я дерзнул так говорить о служащих людях. Полицейские против меня, купцы против меня, литераторы против меня… Теперь я вижу, что значит быть комическим писателем. Малейший признак истины — и против тебя восстают, и не один человек, а целые сословия».63 А вскоре Гоголь впал в то самое состояние, которого, кажется, и добивается неконструктивная критика, долбя автору башку и самоутверждаясь на его костях посредством половецких плясок: «Чувствую, что теперь не доставит мне Москва спокойствия… Еду за границу, там размыкаю ту тоску, которую наносят мне ежедневно мои соотечественники».64 И не стал больше слушать ничьих благоглупостей, переданных его «благоуважению», а уехал в чрезвычайно скверном расположении духа.


62 «Библиотека для чтения», т. 16, цензурой разрешено 30 апреля, 1836 г.

63 Из письма к М.Щепкину от 29 апреля 1836 г.

64 Из письма к М. погодину от 10 мая 1836 г.


Но если просто сбежать нет возможности, а сидеть и пережидать, пока всякие Сенковские и иже с ними ахинею несут, не хватает терпения — всякий убивает время по-своему. Люди спокойные, устойчивые к испытаниям переключают внимание на другие занятия. Люди мягкие, импульсивные взрываются фейерверком в ответ на каждый очередной отзыв. Но те, кто в силу профессиональной принадлежности обзавелся пиететом по отношению к этим самым критическим отзывам — они статья особая. Поневоле, находясь в убеждении, что конъюнктура для произведения — главное, потенциальный творец впадает в популизм. Это примерно то же, что и политик, обещающий «в порыве избирательной кампании» повышение выплат населению в сто раз и отсрочку расплат с государством на сто лет. Короче, вместо того, чтобы дело делать или агрессию сливать, критик, переквалифицировавшийся в автора, принимается за блохоискательство: за поиск и искоренение всего, за что его самого могут покусать коллеги-клопы. А это занятие безнадежное, настоящая психологическая ловушка для авторов. Уж я-то знаю. Довести порождение своего разума до совершенства — мечта, и притом несбыточная, а вот прилизать, пригладить, выморить последние искры живости и спонтанности — это как раз реальность. И притом безрадостная.

Вот что получается, если сделать обожаемое развлечение — в данном случае толки, пересуды, слухи и домыслы — своей профессией. В общем, даже не старайся: потеряешь все — и любимый релаксант, и независимость мышления. А коли вознамерилась стать критиком — не действуй из побуждений «я, как член такой-то группировки, это произведение похвалить (или порицать) не могу — корпоративные интересы не позволяют». Работа, конечно, не то, что приятная болтовня в курилке. Между приятным трепом и трудами ради хлеба насущного есть все-таки разница. Но и превращать свою трудовую деятельность в железную деву и в испанские сапоги,65 которые сжимают твое «я» тисками корпоративных интересов — неверный выбор.


65 Виды пыток: железная дева — металлический корпус, усеянный изнутри острыми шипами; испанские сапоги — футляры для ног, размер которых уменьшался с помощью специальных винтов.


Между прочим, удовольствие вполне способно испариться не только в процессе превращения в трудовую деятельность, но и оставаясь удовольствием. Вернее, «большим торжеством» и «самым счастливым мгновением в жизни». Как это возможно? Да элементарно, Ватсон. Ведь я говорю о свадьбе!