ОТВЕТ ИОВУ


...

10


Факт божественной бессознательности бросает нежданный свет на учение о спасении: человечество избавляется отнюдь не от грехов, даже в том случае, когда люди крещены по всем правилам и тем самым полностью отмыты, а только от страха перед результатами грехов, т. е. от гнева Божия. Искупительный подвиг должен, таким образом, спасти человека от страха Божия, что, конечно, возможно лишь там, где вера в любящего Отца, пославшего своего единорождённого Сына для спасения рода людского, вытесняет явно упрямствующего Яхве с его опасными аффектами. Такого рода вера предполагает, однако, дефицит рефлексии, или sacrificium intellectus, («жертвоприношения интеллекта») причём сомнительно, что одновременно сохраняется и моральная ответственность. Ведь не нужно забывать, что сам Христос учил нас пускать в рост взятые в долг таланты, а не зарывать их в землю. Не следует прикидываться более глупыми и бессознательными, чем мы есть, ибо во всех других отношениях мы должны быть трезвыми, критически настроенными и осознающими себя самих, дабы «не впасть в искушение» и дабы испытывать «духов», пытающихся овладеть нами, «от Бога ли они» [LV], – тогда-то мы и сможем познавать прегрешения, в которые впадаем. Чтобы избежать коварных ловушек Сатаны, нужно даже сверхчеловеческое разумение. Такие обязательства неизбежно обостряют интеллект, любовь к истине и познавательный порыв, которые с равным успехом могут быть как собственно человеческими добродетелями, так и действиями того Духа, что «всё проницает, и глубины Божий» [LVI]. Эти интеллектуальные и моральные способности даже имеют божественную природу, а потому не могут и не должны ущемляться. По этой причине путь к самым мучительным коллизиям долга идёт именно через соблюдение христианской морали. Таких коллизий избежит лишь тот, кто привык на всё смотреть сквозь пальцы. А тот факт, что христианская этика вводит человека в коллизии долга, говорит в её пользу. Вызывая неразрешимые конфликты, а вместе с ними и «afflictio animae», (скорбь душевную) она способствует человеческому богопознанию: любая противоположность – в Боге, а потому человек должен взваливать противоположности на себя. Если он так и поступает, то это значит, что Бог завладел им во всей своей противоречивости, т. е. воплотился. Человек преисполняется божественного конфликта. Мы по праву связываем идею страдания с состоянием, в котором противоположности мучительным образом сшибаются лбами, но боимся признать подобное переживание спасенностью. Однако нельзя забывать, что великий символ христианской веры – крест, к которому воплощенным страданием прикреплена фигурка Спасителя, – вот уже почти два тысячелетия во всей своей выразительности витает перед глазами христиан. А дополняется эта картина образами двух разбойников, из которых один попадает в преисподнюю, а другой входит в Царство Божие. Выразить всю противоречивость центрального символа христианства более удачно просто невозможно. Почему именно этот неизбежный эффект психологии христианства должен означать спасение, уразуметь было бы трудно, если бы не то обстоятельство, что как раз процесс осознания противоположностей, сколь бы болезненным ни был момент его постижения, ведёт за собой непосредственное ощущение спасённости. Это, с одной стороны, избавление от мучительного состояния глухой и беспомощной бессознательности, а с другой – актуализация для субъекта божественной антиномичности, соучаствовать в которой человек может в том случае, если не станет избегать ранения мечом разделяющим, т. е. Христом. Именно в самом предельном и роковом конфликте христианин испытывает чувство божественного спасения, если он уцелел в столкновении и взвалил на себя бремя избранного. Таким и только таким образом реализуется в нём Imago Dei, вочеловечение Бога. Седьмую просьбу «Отче наш» – «но избавь нас от лукавого» – в таком контексте следует понимать в том же смысле, какой имеет молитва Христа в Гефсимании: «… Если возможно, да минует Меня чаша сия» [LVII]. Ведь, кажется, в намерения Бога в принципе не входило избавлять человека от конфликта, а, стало быть, от лукавого. Поэтому выражать соответствующее желание, правда, гуманно, однако его невозможно возвести в принцип, ибо оно направлено против Божьей воли и происходит исключительно от человеческой слабости и страха. Последний, разумеется, является в некотором смысле оправданным, ибо для того чтобы конфликт был доведён до логического конца, должны существовать сомнения и неизвестность относительно того, не требует ли человек, в конце концов, слишком многого.

Поскольку образ Божий пронизывает собой всю человеческую сферу и волей-неволей представлен в человечестве, то можно предположить, что и существующая вот уже четыре столетия церковная схизма, и нынешний политический раскол мира вчуже выражают антиномичность этого доминирующего архетипа.

Традиционная концепция искупительного подвига соответствует одностороннему подходу, как бы мы его ни оценивали – в качестве чисто человеческого или же санкционированного Богом. Иную позицию, рассматривающую крестную жертву не как сваливание человеческой вины на Бога, а как заглаживание несправедливости, причинённой Богом человеку, мы в общих чертах изложили выше. Она представляется мне выдерживающей эти реальные противоречия более успешно. Ягнёнок, конечно, может мутить волку питье – но другого вреда он причинить ему не в состоянии. Так и творение – оно может разочаровать Творца, однако маловероятно, чтобы нанесённая им обида была для того сколько-нибудь заметна. Лишь в силах Творца совершить такое в отношении бессильного творения. Тем самым, правда, Божество оказалось бы обвинённым в нечестии, но это вряд ли хуже, чем подозрение в том, что замучить Сына на кресте до смерти понадобилось лишь для того, чтобы утолить гнев Отца. Что это за Отец, который предпочитает прикончить Сына, нежели великодушно простить человечество, замороченное и соблазнённое его же собственным Сатаной? В чём смысл такой демонстрации – зверского и архаичного жертвоприношения Сына? Может быть, Божья любовь? Или Божья непримиримость? На примерах из «Бытия», 22 и «Исхода», 22, 29 нам известно, что Яхве проявляет тенденцию использовать такие средства, как умерщвление сына и первенцев соответственно, либо в качестве теста, либо в качестве условий, предъявляемых им по своему хотению, несмотря на то, что ни его всеведение, ни его всемогущество вовсе не имели в виду проведение столь жестоких процедур, которые, помимо всего прочего, служат дурным примером для власть имущих на земле. Вполне понятно, что наивный рассудок склонен пускаться от подобных вопросов наутек, а сделав это по необходимости, приукрашивать такой поступок как sacrificium intellectus. Если он, таким образом, предпочитает не читать 89 псалом, т. е., иными словами, улизнуть, то дело на этом ещё не кончено. Кто однажды себя обманул, будет делать это опять и опять, и притом давая себе в этом отчёт. Но последнее, т. е. самопознание, и требуется в форме исследования совести от христианской этики. Весьма благочестивые люди утверждали некогда, что самопознание приуготовляет путь для богопознания.