Глава 6 В поисках объективной науки


...

6.2 И. П. Павлов и «Высшая нервная деятельность»

В середине XIX в. такие физиологи, как Карл Фогт (Karl Vogt, 1817–1895) и Сеченов, заявили — возможно, несколько поспешно, — что психология станет научной только как наука о мозге. Но экспериментальное исследование мозга было делом трудным, а тезис, что знание о мозге позволит понять сознание, представлялся слишком опрометчивым; к тому же материалистические теории вызывали неприятные политические ассоциации. Поэтому другие ученые — такие, как Вундт, — стали рассматривать психологию как дисциплину, независимую от физиологии, хотя и пользующуюся физиологическими методами.

Любая претензия на то, чтобы считать психологию наукой, тем не менее, вызывала вопросы о том, как эта наука соотносится с наукой о мозге. Новые психологи должны были обосновать свою независимость от физиологии, которая была уже сформировавшейся дисциплиной. Между ними возникла серьезная конкуренция за материальную поддержку, поскольку физиология входила в программу обучения на медицинских факультетах и ассоциировалась в общественном сознании с пользой, приносимой медициной, тогда как психология еще должна была доказать свою необходимость. В Германии положение было, пожалуй, не столь сложным. Там такие профессора, как Вундт и Георг Мюллер, занимали высокие академические посты; институциональную конкуренцию им составляла философия. Но во Франции или в США психологи непременно должны были показать, что они могут предложить науке и практике нечто отличное от того, что может дать физиология.

Решающим моментом здесь стало создание тестов интеллекта: оно однозначно утвердило психологию в качестве отдельной области, требующей специальных знаний и профессиональных навыков. Тем не менее проблема отношения психологии и физиологии, подобно философскому вопросу о соотношении психики и мозга, продолжала оказывать влияние на развитие дисциплины. С новой силой эта дискуссия возобновилась после 1945 г., когда наблюдался необычайный всплеск исследований мозга, которые, как полагали некоторые ученые, должны были привести к созданию единой науки о природе человека. Это описывается в одной из следующих глав, в данном же разделе речь пойдет о более ранних этапах — работах Павлова.

Нейрофизиология — и теоретическая, и экспериментальная — в конце XIX в. была активно развивающейся областью исследования. Представители ее экспериментального крыла, использовавшие усовершенствованные техники вивисекции, работали в тесном контакте с неврологией — только что выделившейся областью медицины. Английский физиолог Чарльз Шеррингтон (Charles S.Sherrington, 1857–1952) написал обобщающую работу «Интегративная деятельность нервной системы» (The Integrative Action of the Nervous System, 1906), в которой рассмотрел нервную систему как структурно и функционально объединенную сеть нервных клеток — нейронов. Он описывал рефлекторную дугу как базовую единицу функционирования организма — процесс превращения периферического стимула в движение, сам подверженный возбуждению или торможению со стороны высших уровней контроля в мозге. Изучение самого мозга, особенно исследование локализации таких функций, как речь, память, двигательный контроль и зрение, привело к предположению о существовании связи между физическими структурами и психологическими функциями. Большинство исследователей, и Шеррингтон яркий тому пример, сосредоточивались на собственно физиологических научных проблемах, ничего не писали про психику и не позволяли себе отвлекаться на нерешенные вопросы о соотношении психики и тела. Философская позиция, известная под названием психофизического параллелизма и описывающая психику и мозг как две отдельные, но действующие параллельно, реальности, часто помогала ученым отложить эти вопросы в сторону. Интерес Шеррингтона к психике ограничивался некоторыми размышлениями о процессах ощущения и восприятия, и больше проявился в поэзии и в философских раздумьях, которым он предавался, выйдя на пенсию.

Иван Петрович Павлов (1849–1936) был сыном священника и, как многие амбициозные и идеалистически настроенные молодые люди его поколения и уровня образования, обратился в поисках современной картины мира к естественным наукам. Ценности научного познания увлекли его. Он изучал медицину в Санкт- Петербургском университете, а затем занимался физиологическими исследованиями в университете Бреслау в Германии. Эти исследования увенчались работой, посвященной пищеварению, которая в 1904 г. принесла ему Нобелевскую премию и мировую известность. И только в зрелом возрасте, будучи уже профессором Военно-медицинской академии в Петербурге, Павлов полностью переключился на исследование психических функций и мозга — как структуры, которая лежит в их основе. Но даже тогда он продолжал называть себя физиологом, поскольку, по его мнению, объяснить явление научно — значит указать на его физиологические причины. По словам самого Павлова, его наука родилась из контраста между физиологическими данными и субъективными психологическими спекуляциями; именно этот контраст задал направление его исследованиям. Они заключались в формировании у собак рефлекса слюноотделения в ответ на звук колокольчика. Обычно собаки выделяют слюну при запахе пищи. Павлов же в своей работе анализировал то, как слюноотделение начиналось у них при звонке, если в предыдущих опытах им после этого звука давали еду, т. е. когда собаки выучивали, что происходит перед появлением пищи.

Итак, Павлову и его студентам нужно было решить, физиологи они или психологи. Павлов писал (это его воспоминания, а не исторически точное утверждение):

Изучая подробно деятельность пищеварительных желез, я должен был заняться так называемым психическим возбуждением желез. Пробуя с одним из моих сотрудников анализировать этот факт глубже, сначала по общепринятому шаблону, т. е. психологически, соображаясь с тем, что животное могло бы думать и чувствовать при этом, я натолкнулся на необычайное в лаборатории событие. Я не мог сговориться со своим сотрудником; каждый из нас оставался при своем мнении, не имея возможности убедить другого определенными опытами. Это решительно восстановило меня против психологического обсуждения предмета, и я надумал исследовать предмет чисто объективно, с внешней стороны… [21, с. 23].

В результате Павлов не описывал то, как собака переживает предъявление звонка и пищи, а вместо этого писал о безусловном рефлексе слюноотделения — врожденной реакции на пищу — и условном рефлексе — выработанной реакции, наступающей после того, как звонок стал стимулом для рефлекса. Таким образом, Павлов разработал программу исследования психологической проблемы научения через физиологические явления обусловливания. Он рассматривал обусловливание как физиологическое событие и надеялся связать его с нервными процессами в мозге. Это не оставляло места психологии как независимой науке.

На протяжении последующих тридцати лет вплоть до своей смерти в 1936 г. Павлов, ставший к старости необычайно деспотичным человеком, руководил группой ученых, которые продолжали его исследования по обусловливанию врожденных рефлексов организма. Еще в период своих ранних исследований по пищеварению Павлов приобрел организаторские способности, необходимые для того, чтобы руководить крупной лабораторией и объединять усилия большого числа студентов и аспирантов для работы над общей проблемой. Он запустил крупномасштабную исследовательскую программу изучения рефлексов. Вскоре его группа выделила множество разновидностей обусловливания, изучая как процессы возбуждения, так и торможения. Павлов вдохновлял многих молодых исследователей, среди которых было значительное количество женщин, верой в то, что формирование условного рефлекса является объективным методом изучения явлений, которые до этого было принято называть психической активностью. Например, Н.Р. Шенгер-Крестовникова в своем исследовании вызывала искусственный невроз у собаки, обученной выделять слюну в ответ на предъявление круга, но не эллипса, которой затем демонстрировали промежуточные между кругом и эллипсом формы. Шенгер-Крестовникова и Павлов интерпретировали это как проявление конфликта между процессами возбуждения и торможения в мозге, а не как явление психического порядка. Павловская программа исследования выражала собой надежду на то, что научное познание человека возможно.

Будучи всемирно известным ученым, Павлов проводил кампании по привлечению финансовой поддержки для расширения своих исследований. Однако при царском режиме ему приходилось соблюдать осторожность, так как считалось, что такие исследования подрывают веру в божественную сущность человека и личную ответственность индивида за свои действия. Павлов балансировал между методологическими требованиями своей науки, заставлявшими его углублять физиологический анализ, с одной стороны, и идеологическими требованиями правительства, запрещавшего ему делать материалистические выводы, с другой. В 1920-е гг. положение изменилось: советская власть предоставила Павлову финансовую помощь — сначала из-за престижа всемирно известного ученого, а потом еще и потому, что, как считали некоторые теоретики, концепцию Павлова можно было перевести на язык диалектического материализма. В силу этих и других причин к концу 1920-х гг. его программа процветала — в ущерб другим направлениям российской науки, и павловская физиология пользовалась такой поддержкой, какой не имела психология как отдельная область исследований.

В середине 1920-х гг. Московский психологический институт и Психоневрологический институт, основанный Владимиром Михайловичем Бехтеревым (1857–1927) в Петрограде (см. главу 4), соперничали с Павловым за государственные субсидии и за лидерство в объективной науке. Хотя исследовательская программа Бехтерева была во многих важных аспектах схожа с павловской, она не смогла получить такой же политической поддержки. Бехтерев предложил систематизировать работу под рубрикой «объективной психологии», а позже рефлексологии. По существу слово «рефлекс» использовалось при этом как метафора, характеризующая действие как продукт органических связей между индивидом и внешними условиями. Хотя это понятие не было строгим в концептуальном плане, оно показывало, что Бехтерев, как и Павлов, при изучении человека намеревался использовать биологический подход. После того, как его работы были переведены на Западе и на них стали ссылаться, за ним закрепилась репутация сторонника объективной психологии. По определению Бехтерева, «рефлексология… это наука о человеческой индивидуальности, изучаемой со строго объективной, биосоциальной позиции» [цит. по: 115, с. 146].

В то время как работа Павлова была сосредоточена на экспериментальных исследованиях условных и безусловных рефлексов, интересы Бехтерева были шире и больше затрагивали нейрофизиологию и клиническую неврологию. Он отрицал, что методы Павлова являют собой путь к познанию мозга. Но ни он, ни Павлов не признавали за психологией независимого от физиологии статуса. В 1916 г., в одном из немногих высказываний по поводу своей принципиальной научной позиции, Павлов пренебрежительно говорил о тех, кто интересовался разумом и сознанием: «Мы изучаем все реакции организма на события внешнего мира. Что вам еще нужно? Если вам больше нравится исследовать, так сказать, поэзию проблемы, то это уже ваше дело» [цит. по: 106, с. 134]. Однако в приватной обстановке Павлов, скорее всего, высказывался о высших культурных проявлениях психической жизни менее презрительно.

Павлов в своих исследованиях условных рефлексов описывал сенсорное окружение животного, его поведение и то, как окружающая среда и поведение взаимодействуют друг с другом. Экспериментальная техника, разработанная изначально для анализа научения, открыла объективные способы исследования других психологических феноменов. Стало возможным, например, проанализировать, чту видит собака, с помощью формирования у нее условных рефлексов на различные стимулы и последующего погашения этих условных рефлексов. Если не удавалось сформировать разные реакции на некоторые стимулы, считалось, что собака не видит различий между этими стимулами. Эти эксперименты позволяли исследователям перейти от догадок о том, что животные видят, к изучению дифференциальных ответов, заменяя тем самым менталистский, психологический язык физикали- стским, а рассуждения о субъективном мире собаки — объективными наблюдениями. И хотя Павлов работал с собаками, он явно считал, что его выводы приложимы и к человеку. Около 1930 г. он выдвинул концепцию второй сигнальной системы, которая, по его утверждениям, позволяла применить понятие обусловливания к анализу речевой деятельности. Эта концепция была плохо сформулирована, и критики, тогда и позднее, ухватились за нее как за пример ограниченности возможностей физиологического объяснения в психологии. Описание всей культурной жизни человека в терминах второй сигнальной системы выглядело убого.

Павлов и его ученики верили в то, что они продвигают науку, потому что они изучали не психику, а поддающиеся наблюдению физические изменения. Эксперименты по формированию условного рефлекса, считали они, сопоставимы с экспериментами в физике или химии. Оригинальные исследования, посвященные так называемому классическому обусловливанию, трактовали ключевой признак психического — целесообразность — как образование привычек, объясняя его приобретением рефлексов. В этом отношении мысль Павлова была близка воззрениям Спенсера и ранних психологов-ассоцианистов, которые считали, что психику можно анализировать с помощью понятий, созданных для описания физического мира. Однако в отличие от прежней аналитической и спекулятивной психологии ассоцианистов наука об обусловливании была эмпирической и основанной на фактах.

Амбиции Павлова не ограничивались эмпирическим описанием. Он хотел объяснить формирование условного рефлекса на уровне поведения физиологическими процессами на уровне мозга. Он никогда не называл свою работу психологией и критически относился к попыткам сделать психологию дисциплиной, независимой от физиологии. Поэтому он считал, что американские би- хевиористы глубоко заблуждались, заявляя, что представляют новую психологическую науку, и игнорировали его, Павлова, утверждения о том, что фундамент подлинной науки о человеке заложил именно он. Павлов называл свою науку теорией высшей нервной деятельности и предназначал ей занять место психологии. Свою исследовательскую программу он отождествлял с прогрессом научного познания в целом. Его вера в науку дала ему силы сохранить коллектив и продолжить работу с 1914 по 1923 г., в период Первой мировой и гражданской войн и страшных материальных трудностей в России. Эта же вера давала ему преимущества во времена жестокого соперничества за скудные академические ресурсы в 1920-е гг. Однако лишь в СССР павловская программа претендовала на то, чтобы стать исчерпывающей альтернативой психологическим исследованиям — по крайней мере, до того, как в конце 1940-х гг. ее стали насаждать повсюду в зоне советского господства.

Работы Павлова по классическому обусловливанию были известны западным психологам с 1906 г., однако те рассматривали их только как ценную экспериментальную методику, но не как основу для новой науки. В 1927 г., после выхода английского перевода «Лекций о работе больших полушарий головного мозга» (Conditioned Reflexes: An Investigation of the Physiological Activity of the Cerebral Cortex, 1926), западным психологам показался необоснованным тот сложный способ, каким Павлов соотносил формирование условного рефлекса, его погашение, торможение и т. д. с церебральной, или высшей мозговой, деятельностью. Там, где англосаксонские нейрофизиологи вслед за Шеррингтоном изучали нейронную активность, Павлов размышлял о крупномасштабной иррадиации, или распространении возбуждения и торможения в коре головного мозга (т. е. во всем его высшем отделе как одном целом). В западной науке разделение труда исследователей, за редкими исключениями, способствовало высокой специализации и создавало барьеры между такими дисциплинами, как нейрофизиология и психология. А Павлов и его школа стремились, хотя бы в принципе, к противоположному — к созданию единой науки о природе человека.

Опираясь на свое медицинское образование, Павлов заявлял, что его теории могут служить основой и для психиатрии, и для изучения человеческого характера и индивидуальных различий. По политическим причинам эти идеи стали пользоваться огромным авторитетом. За пределами Советского Союза Павлов также имел некоторое влияние — в частности, на Айзенка, который во время Второй мировой войны стал исследовать невроз в связи с особенностями характера. Именно Айзенк способствовал возникновению на Западе интереса к типологическим исследованиям характера, которыми в 1950-е гг. занимались Теплов и другие советские ученые из поколения, следующего за Павловым. Айзенк воссоздал в Великобритании павловскую программу научной психологии, объясняя индивидуальные различия с помощью лежащих в их основе физиологических процессов. В 1950-е и 1960-е гг., когда казалось, что науки о мозге смогут дать исчерпывающее объяснение человеческому поведению, память о наследии Павлова стала важной точкой соприкосновения между американской и советской наукой. Но до этого момента американская психология шла другими путями и сложилась в качестве дисциплины, независимой от физиологии.